Беглецы осторожно выглянули из пещеры. Озябшие часовые, пользуясь отсутствием начальства, толпились невдалеке у небольшого костерка – грелись, курили, хлебали из котелка горячий чай со смородиновым листом и кляли, как могли, дождливый день.

Каторжане переглянулись: пока везло. Вход в пещеру остался без присмотра. Тихон обратил на себя внимание сотоварищей, бесшумно подхватив ножные цепи и намотав их на кулак, дабы караульные не услышали звяканье металла при ходьбе. Все сделали то же самое и осторожно перебрались в растущий рядом со штольней густой багульник. А дальше уже было проще. Колодники перебежками достигли склона хребта «Могильного», где заводчане хоронили умерших каторжан. Совсем ослабший Мирон сполз с руки Тихона, присел возле могилки, едва прохрипел:

– Оставьте меня. Ох, хо! Сердце как застукотело. Так и давит давом. Запалился я. Дых спёрло. Со мной тока заморока. Видать, Богу угодно, шоб я сам сюды пришёл.

Ванька хотя и видел в чахоточном старике обузу, а всё ж успокоил, скороговоркой обрисовав ближайшую будущность:

– Ничо-о-о, бабай! Побудем в побёгах, додюжим до времени, покудова всё уляжется. А поймают, бесфамильными[188] прикинемся. Глянь, законники нас подержат чуток в чужовке[189] да на поселение и спровадят. Скажи ему, Тиша!

А Тихон распрямил коромысло могучих плеч, обозрел местность:

– Не горюй, старой! Глянь, осталось всего ничего: леском-леском и в гору. А там… – Он громко втянул в себя таёжный воздух: – Чуешь, чем пахнет? Сво-бо-дой! А ну, клади свои железины на валун…

Тихон киркой разбил кандальные скрёпы сначала у Мирона, затем у Ваньки. Мирон в слезах погладил натёртые запястья и нервно отпихнул ногами железяки подальше от себя. Ванька размахнулся и зашвырнул «браслеты» в густой боярышник. Залихватски отбарабанил себя ладонями по груди, по коленям, разудало подмигнул старику:

– Эх-ма, где наша тока не пропадала! Судьба – злодейка, а жисть – копейка. Удаль жигана[190] из полымя и из омута вынесет.

– Хорош языком елозить, – прохрипел Мирон, – бери кирку да помоги Тихона ослобонить. Ходил бы ты кренделем, удалец, кабы не Тихон-молодец…

И они вдвоём, поочерёдно, как могли, рубили заклёпы Бекетова, пока тяжёлые звенья змеёй не скользнули в густые травы. Но сдержанный крик радости внезапно перебил громкий хруст валежника выше по угорью. Острожники насторожились и замерли: «Погоня!»

Вскоре в чащобе бурелома послышалось недовольное сопение и предупредительное «уфканье». Кто-то очень большой и очень грузный ворочался в зарослях кустарника.

– Кабан, – шёпотом предположил Бекетов.

– Ведмедь, – тихо поправил его Мирон и ткнул пальцем в ранее не замеченные заскрёбы на коре дерева.

Сиверцев вздрогнул, жалобно заскулил и наладился задать стрекача.

Но Мирон изо всех сил вцепился в рукав лебежатника.

– Стой, дурень! Замри! Побежишь, махом догонит, загрызёт.

Тут из чащобы на чистинку сначала выскочил медвежонок, а затем вперевалку вышла медведица. Увидела людей. Поднялась с устрашающим рёвом на задние лапы. Растопырила кинжально острые когти. Грозно оскалила морду и злобно прижала уши к взъерошенной башке. Вздыбила жёсткую шерсть на загривке. Ясен пень, угрожает.

Бекетов левой рукой вскинул ружьё на оттопыренную «клешню», но старик отвёл дуло в сторону. Покачал седой головой. Шёпотом спросил Тихона:

– У тя сколь патронов?

– Один.

– А боле нету?

– Откуль? Мне ж убиенный впопыхах подсумок в штольне забыл отдать, – горько пошутил Тихон.

– Вот и не дёргайся. Даст ружжо обсечку, нам крышка. Зверь на рану крепок. Сдыхать будет, а погрызёт.

Он перекрестился и скомандовал:

– Подними ружжо над башкой.

Бекетов, недоумевая, приподнял ствол оружия.

– Выше. Ещё выше, – шёпотом командовал старик. – Ведмедица увидит, что ты её выше, тронуть остережётся.

И впрямь медведица, как бы в сомнении, медленно опустилась на четыре лапы. Оттеснила задом последышка в чащобу ёлочного подроста. Продолжая пугать людей, громко заскребла и забарабанила передними лапами по земле. Каторжане медленно, боком, попятились от неё. Она ещё раз угрожающе рявкнула, перекинулась через плечо и с треском исчезла в кустах в поисках сбежавшего медвежонка.

Мирон облегчённо перекрестился:

– Слава те, Господи! Помиловала матуха! Ну, робя, ноги в руки и дёргаем отсюда.

Стараясь не шуметь, беглецы стали поспешно уходить в сторону болота, где вряд ли достанет дикий зверь, да и погоня тоже…

Меж тем конвойный, что сопровождал инженера в лабиринте штольни, вернулся к отводку, где оставил своих подопечных каторжан, и наткнулся на труп фельдфебеля. В холодном поту, бегом рванул обратно и доложил о страшной находке горному инженеру. Встревоженный Эрдман немедленно отправился к месту происшествия. Осмотрев раздробленную голову фельдфебеля, Олег Дмитриевич крепко задумался: «То, что каменюга-отломыш сверзился на голову унтер-офицера, дело вполне вероятное. Не впервой видеть в штольне каторжан, а то и солдат, с разбитой головой. – Но искажённое ужасом лицо пострадавшего заставило его поёжиться: – Как знать, могли и каторжане по кумполу булыжником приголубить. С их братом главное палку не перегнуть. А Щербатов не в меру занозист был».

Эрдман спросил караульного:

– А кто тут работал?

Солдат озадаченно поскрёб пятернёй в затылке и простодушно брякнул:

– Да разви упомнишь, господин хороший? В темноте все одинаковы. А тут вроде и не было никого. И чевой-то сюда занесло его благородие?

Горный инженер пожал плечами. Он и сам не заметил, где и когда унтер-офицер отстал от него. Инструкции, как поступать в сей ситуации, он не припомнил и на всякий случай распорядился прекратить работы, а острожников под крепким караулом отправить в бараки. Одни солдаты погнали недоумевающих каторжан на неурочный отдых. Другие остались прибрать в штольне кровь, загрузить останки убитого в тачку, чтобы отвезти труп в холодник[191] заводского госпиталя на освидетельствование лекарю.

На вечерней поверке выяснилось: бежали трое острожников. Это усилило подозрения Эрдмана, что гибель Щербатова не была случайной. Он доложил о своих соображениях управляющему завода Артемию Сухорукову. Тот задумался и распорядился немедленно снарядить погоню за беглецами. Командование взводом взял на себя младший унтер-офицер Андрей Гущин, рьяный молоденький службист. Что ли, зря, в подражание столичному щёголю Щербатову, он так нетерпеливо отращивал на пухлых щеках с алым румянцем мягкий пушок бакенбардов и смешные кудрявые усишки? Форс перед дочкой управляющего отменный. А удачная операция по поимке беглецов прибавит фарта в карьере: «Ужо вам!»

Он быстро собрал в погоню отряд из десяти солдат. Подумал и взял на поиски беглецов заводского конюха Максима Кушнытьева. До каторги тот был заядлым охотником. Хотя ружьё ссыльнопоселенцу не полагалось, но охотничьи навыки острожника-следопыта часто пригождались молодому сержанту. К тому же конюх держал при себе вислоухого, но задорного кобелька Тузика. Пёсик, по мнению хозяина, хоть и был бестолковый, но обладал хорошим нюхом. Тузик уверенно взял след. Правда, вскоре неопытный пёс начал сбивать погоню с толку. То он легкомысленно рыскал по кустам, гоняя мелкую живность, то облаивал любопытных кедровок на деревьях. Наконец, всё-таки привёл солдат к хребту Железной горы. Застыл на мгновение и вдруг бросился к кустарнику шиповника. Оттуда доносилось негромкое звяканье железа. Солдаты тихо раздвинули ветки и немало удивились. В кустах медвежонок-сеголеток увлечённо играл брошенными каторжанами железными «игрушками». Рядом валялось рудницкое кайло. Бестолковый кобелёк взялся заполошно гонять медвежонка, пока затравленный зверёныш не кинулся к молодой сосёнке. Торопливо полез вверх по тонкому стволу. Непрочная вершинка деревца раскачивалась и опасно гнулась. Тузик ещё визгливей брехал и прыгал. Конвой громко смеялся, забавляясь, а один из солдат вскинул винтовку и выстрелил. В медвежонка не попал, но непрочная вершинка треснула, и тот кувыркнулся с деревца к ногам охраны. Пуля лишь черканула по холке медвежонка и слегка ободрала и окровавила светло-коричневую шкурку. Но испуганный зверёк сидел на мху, дрожал и жалобно звал мать: «Ум-ум, у-ум…»

Солдат захохотал и вновь вскинул оружие. Конюх-проводник Кушнытьев оттолкнул его и хрипло выдохнул:

– Дурак! А ежели рядом матуха? Осподи, пронеси!

Но было уже поздно. В ту же минуту солдаты услышали грузные прыжки приближающейся огромными упругими скачками медведицы. Её свирепый рык громом прокатился по тайге.

– Ну, всё! Трындец нам! – только и успел вымолвить заводской конюх, не донеся до лба руку с защитным троеперстием.

Тузик боязливо завизжал и прижался к ногам хозяина. Солдаты оцепенели. Медведица мельком взглянула на хныкающего детёныша и в бешеной ярости кинулась на конвойного солдата. Поднялась на дыбы, злобно ударила по стволу оружия, вырвала из рук и с силой отшвырнула винтовку в сторону. Затем всей тяжестью навалилась на жертву, придавила к земле и с хрустом перекусила кисть руки. Всё произошло настолько стремительно, что команда Гущина «Пли!» прозвучала слишком поздно. И тогда он сам, не целясь, выстрелил наугад. Медведица вздрогнула, как-то перхающе кашлянула и всем корпусом развернулась к стрелку. Молоденький унтер-офицер в ужасе застыл под взглядом разъярённого зверя и не заметил, как ослабевшие пальцы выронили винтовку. Матуха мотнула головой, размахнулась и оглушила стрелка сокрушительной оплеухой. Гущин рухнул в мох, скрючился, съёжился, вжался в колкие иголки опавшей хвои и обречённо зажмурил глаза. В этот жуткий миг он по-детски молил Бога превратить его в муравья, чтобы зверина не нашла его, махонького. Но что странно, медведица победно подошла и просто обнюхала бесчувственную жертву, обдав нежное лицо вонью гнилостного мяса из клыкастой медвежьей пасти. Отчего унтера замутило, и он окончательно потерял сознание. Это и спасло Гущина. Хищница почему-то потеряла интерес к обездвиженному телу.

Солдаты очнулись и начали беспорядочно палить по ней. Медведица вздрагивала, свирепо рычала, раздавая хлёсткие удары обидчикам, превращая самооборону в кровавую бойню. Как сухари хрустели сломанные солдатские шейные позвонки и конечности. Как яичная скорлупа, трещали битые черепа. Раненая медведица терзала людей, спасая единственного детёныша материнской местью.

– Ату её! Ату! – натравливал пса на разъяренного зверя заводской конюх. Тузик вцепился в заднюю лапу медведицы, но она достала и его. Мигом вспорола когтями тонкое брюхо. Собака заскулила и поползла в кусты шиповника, волоча за собой сизые кишки. Густая, утробная вонь разорванной плоти густо зависла над хвойной прелью таёжных зарослей.

Тогда заводской конюх вырвал из рук оцепеневшего охранника винтовку, ловко заскочил за взъерошенную спину медведицы и в упор выстрелил ей под левую лопатку. Матуха захрипела, зашаталась и как-то вяло упала на бок. Слепая, беспощадная ярость и нестерпимая боль от многочисленных ран постепенно угасали в остывающем взгляде звериной матери. Кушнытьев добил её выстрелами в огромную башку между ушей и вернул винтовку конвоиру. Кровяные пятна расплылись в лоснящейся бурой шерсти медведицы.

Оставшиеся в живых солдаты подобрали искалеченные трупы сослуживцев и до времени сложили в одну кучу. Положили на шинель Андрея Гущина и понесли раненого в заводской госпиталь. О дальнейшей погоне за беглыми каторжанами уже никто не помышлял.

Осиротевший зверёныш посмотрел им вслед, втянул ноздрями воздух, навсегда запоминая кисловатый запах шинельной шерсти, пороха, ружейной смазки. Тоскливо захныкал и уткнулся мордочкой в остывающее брюхо неподвижной матери.

Отсиживаясь на болотистом зыбуне[192], беглецы слышали в отдалении беспорядочную пальбу. Когда всё стихло, выбрались на гать[193]. Там уже без опаски прошли через вывал[194]. Затем, крадучись, спустились по курумнику к реке Ирбе. Нашли на берегу старую лодку-двунабойку[195]. С наступлением сумерек обломками досок, как вёслами, погребли в сторону Берёзовки, вычерпывая ладонями сочившуюся изо всех щелей воду. Худой путь, ничего не скажешь. Но пока единственный. А там, как бог даст… или как чёрт отымет.