А наутро колодники, как обычно, гремя цепями, поднялись в гору и растворились в зеве штольни Екатерины Второй. Ванька, ступив во мрак пещеры, чуть приостановился. Замер на мгновение, почувствовав, как преисподняя дыхнула на него хладом-адом.

– Чё встал? – ткнул его вбок конвойный. – Впрягайся, а то зашибу прикладом!

Ванька собрался с духом и робко поплёлся в утробу пещеры. Чёрную поверхность скальника освещал узкий колеблющийся от взмахов кайла язычок жирника[182] в глиняной плошке. Время от времени с подтёков влажного свода срывались большие, тяжёлые капли и гулко шлёпались на каменистый выступ, от чего тряпичный фитилёк то и дело шипел. Работные люди земляными червями ползли по узким ответвлениям штольни, выполняя заданный надзирателями «урок». Вгрызаясь острым кайлом в осклизлую утробу Железной горы, дятлы-каторжане гулко выбивали из каменного чрева куски чёрной породы с проблесками железняка. Подборочные лопаты глухо скребли о подножный плитняк, ссыпая в тачки сколки породы и мелкий щебень. Звон цепей, колёсный скрип ржавых тачек, смачное чавканье грунтовой грязи и сочный мат солдат и острожников сливались в один жуткий подземный оркестр. Уши заложило. Ванька растерялся, но, увидев «своих», прицепился к ним, пригляделся и начал неумело долбить.

Тихон Бекетов, раздирая о скальные выступы пропотевшую рубаху, на карачках вполз в узкий внулок[183]. С трудом прилепил к козырьку плитняка тусклый жирник. На коленях начал кувалдой оббивать нависшие камни свода и окайливать[184] щербатый забой. От густо сыпавшейся пыли каторжанин хрипло, с запалом, дышал. Снаружи Мирон, тоже задыхаясь от надсадного кашля, отгребал щебень и ссыпал в тачку. Сиверцев, неторопливо тюкавший кайлом по стене, всё равно быстро изнемог. И ещё отчётливее понял, что долго не протянет. Тут он приметил, что надзирающий за ними солдат отлучился вглубь штольни – сопровождать горного инженера и фельдфебеля. Он сразу же отшвырнул инструмент, изобразил изнеможение, прислонился спиной к выщербленной стене и закрыл глаза, чтобы не видеть, как доходяга Петров с надсадой ковыряется лопатой в грязи. «Всё одно скоро помрёт! Ещё бы ничего не слышать…» Ванька зажал уши ладонями, но из круглого отверстия в стене, где работал Бекетов, всё равно доносились гулкие удары железа о камень и шум осыпающегося щебня. Ванька позавидовал: «Здоровый, бугаина. Недаром ему ещё в этапе обзыванье дали – «Полтора Ивана». Вот и пущай корячится за троих! Этот за всех выробит положенный урок. А я… – от жалости к самому себе у лебежатника задрожали губы, и он тихо всхлипнул, – я вусмерть устал! Мне уже невмочь!»

Внезапно из-за поворота штольни, как чёрт из коробочки, выскочил фельдфебель. Он увидел дремлющего «крестничка», выкатил «рачьи» глаза, побагровел до черноты. Мигом подскочил к наглому арестанту. Наотмашь хлестанул лайковой перчаткой по лицу и негодующе взвизгнул:

– Кана-а-лья! Мер-р-завец! Дрыхнешь на работе? Я те покажу, шваль, кузькину мать!

Размахнулся и влепил звонкую пощёчину. Затем вторую, третью…

– Вот тебе, гнусное отр-ре-бье! Получи, каторжная морда!

Ванька вжался в трещину забоя, а тщедушный фельдфебель всё не унимался, шлёпал и шлёпал по Ванькиным корявым щекам.

У гружёной тачки, разинув рот, столбенел в оторопи Мирон Петров.

На шум выполз из норы Тихон Бекетов. Огромный и угловатый, он как монолит встал за спиной командира взвода и устало глядел на то, как остервенело тот лупит по физиономии всхлипывающего лебежатника. Тихон не сочувствовал Сиверцеву: «И поделом хитровану лупцовка! Пупок особо не рвёт. Привык на чужом горбу выезжать. Даже маломочного старика Мирона не совестится».

Вдруг ремень винтовки соскользнул с узкого плеча фельдфебеля. Приклад ударился об острый каменный выступ, и оружие отскочило к ногам Бекетова. Все замерли. Вытянутое лицо фельдфебеля мучнисто побелело. К своему ужасу он вдруг осознал, что рядом нет ни одного солдата и прийти ему на помощь просто некому. Щербатов в панике заозирался по сторонам: «Где же этот чёртов конвой?» Он крикнул в пустоту, но в напряжённой тишине было слышно лишь шлёпанье ледяных капель, срывавшихся с потолка. Тонкая ниточка щегольских усиков и жидкие бакенбарды на бледных скулах фельдфебеля нервически задёргались. Тихон медленно наклонился. Поднял оружие и, как бы припоминая на ощупь, неторопливо погладил широкой ладонью по полировке приклада. Задержался оценивающим взглядом на ружейном затворе и мушке. Вскинул ствол, приложился щекой к магазинной коробке, прищурил глаз, прицелился в голову бледного фельдфебеля. Палец привычно нащупал курок. У унтер-офицера ослабли колени. Он громко икнул и вялой спиной сполз по каменной стене на мокрый плитняк.

Бекетов усмехнулся и отвёл ствол в сторону. Нехотя протянул винтовку Щербатову:

– Славная дудорка, ваш бродь! Удобно лежит в руке. Точность боя хорошая.

Марк немедленно вскочил, выхватил оружие из рук арестанта и истерически взвизгнул:

– Быдло-о! Дезертир-р-р! Не сметь касаться грязными лапами священного русского оружия! Пр-р-редатель!

Размахнулся и, в отместку за минуты унизительного страха, хлестанул перчаткой по лицу каторжанина. Бекетов поморщился, но не стал дожидаться следующего шлепка. Ошпаренный обидным прозвищем-плевком, он яростно заскрипел зубами и резко оттолкнул гневного служаку. Тот беспомощно всплеснул худыми ручонками и грянулся навзничь, крепко приложившись затылком об острый камень. Липкое, багряное пятно медленно расплылось от головы унтер-офицера. «Рачьи» глаза с ужасом уставились в шершавый пещерный свод и стали потухать, как слабый огонёк жирника.

– Всё, теперь всем хана! – взвыл Ванька.

Мирон Петров забился в кашле, но всё равно первым подошёл к фельдфебелю, наклонился, заглянул в стекленеющие глаза и безнадёжно махнул рукой:

– Амба! Ужо покойная головушка.

Тихон виновато обвёл всех ясным взглядом:

– Так он же, братцы, меня прямо за девятое ребро задел. Хлещет, зараза, по морде ни за что ни про что. Вот я и вспылил.

Мирон задумчиво поскрёб макушку жёлтыми ногтями, сказал с сожалением:

– Уж больно его благородь заполошный был. И к нашему брату зломстительный. Вот и вышел грех!

– Завиноватят, – всхлипнул Ванька Сиверцев. – Тепереча запорют до смерти.

– Да, дело пахнет ладаном, – согласился с ним Бекетов и решился: – Тут думай, не думай, а теперь нам одна дорога – к генералу Кукушкину в сосновый батальон. Айда, робя! Поспешать надо, покудова солдаты не хватились командира.

Он поднял с плитняка злосчастную винтовку, кайло и решительно двинулся к выходу штольни. Мирон заковылял следом, но вскоре остановился, схватился за чахлую грудь. Охнул и слабо окликнул Тихона:

– Не беги так шибко, задышка у меня.

– Некогда нам годить, – возразил Бекетов и подставил старику мосластое плечо.

– Погодь, робя, я лапсердак[185] свой забыл. Шмотка путняя, тёплая, а в дожжишко кажная тряпка пригодна будет, – вдруг деловито засуетился Ванька Сиверцев, пряча юркие глаза в сторону.

– Недосужно нам ждать. Бери на свой страх и догоняй нас.

Сиверцев метнулся назад, к ответвлению штольни, где остался лежать Марк Щербатов. Прихватил брошенную суконную куртку, воровато огляделся и наклонился обшарить карманы покойника. Но вдруг «убиенный» как будто шевельнулся. Сиверцев отпрянул. Выждал немного. Труп лежал неподвижно. Ванька успокоился: «Показалось».

Он воровато вильнул глазами вслед удалявшимся товарищам. Их силуэты маячили уже у выхода из пещеры. Молодчик снова наклонился, шустро вытащил из кармана мундира кружевной надушенный платок и серебряную фляжку с гравированным орлом. Бумажника при субтильном унтер-офицере не оказалось. Вор разочарованно пнул в бок беспомощного недобитка. Тот слабо застонал.

– В живности, что ль? – удивился Ванька и погрозил Щербатову кулаком: —У-у-у, гад пучеглазый! Хотел, шоб я сдох первым, а в замазке-то[186] сам оказался. – Он поднял с плитняка увесистый камень, огляделся по сторонам и изо всех сил хрястнул по башке ненавистного фельдфебеля: – Так-то козырнее будет. Всё. Ваши не пляшут…[187]