В глухомани Ирбинского рудника потянулись серые, нудные будни. Для вновь назначенного командира караульной службы Марка Щербатова они были такими же беспросветно-пасмурными, как и промозглое свинцово-серое небо, обложенное тяжёлыми слоистыми тучами. Казалось, солнечный диск, устав бесконечно палить летним зноем, преждевременно сдал вахту осени, а сам завалился спать в укромную черноту какой-нибудь горной расщелины. Мол, всё. Отбой. Прошу не беспокоить…

И чем больше серое полотнище неба разбухало от влаги, тем безотраднее становилось на душе назначенца Щербатова. Обрыднуло всё. Быстро и бесповоротно. Караульная служба – своей удручающей монотонностью. Скверная ругань и тихое пьянство надзирателей – постоянством и беспробудностью. Утренние и вечерние поверки острожников – леденящим ужасом и беспросветным унынием. Потому вскоре ретивость его к службе поубавилась, и он всё больше отсиживался в караульной избе, беспардонно переваливая свои обязанности на плечи младшего унтер-офицера Гущина. А вечером молодой фельдфебель уныло плёлся домой, где тоже не находил маломальской отрады для души и сердца. Квартира казалась ему чересчур бедной и неуютной. Мебель скудной: деревянная кровать, застеленная лоскутным одеялом; круглый стол и пара колченогих стульев с обшарпанными кожаными сиденьями; расшатанный книжный шкаф в углу комнаты. Не радовали глаз и застиранные занавески на слюдяных окнах, прочие мелочи быта. Словом, куда ни кинь, везде клин. Госпожа Казёнка! Скукота!

Как-то он нашёл в книжном шкафу потрёпанные томики Томаса Грея «Сельское кладбище» и «Поль и Виржиния» Бернардена де Сен-Пьера. Со скуки взялся было читать, но любовные африканские страсти сентиментальной четы вызвали у него приступ безудержной зевоты, а кладбищенские элегии окончательно загнали в хандру. Марк зашвырнул томики на полку и больше уже не вспоминал о них. Фельдфебель откровенно маялся, тоскуя по светским развлечениям Санкт-Петербурга. Но снизойти до дружеских отношений с местным «неблагородным собранием» считал ниже своего достоинства.

Наконец, когда одиночное сиденье при тусклом свете керосиновой лампы совсем осточертело, он взвыл и решил снизойти до более тесного знакомства хотя бы с горным инженером Эрдманом и обществом конторских служащих.

Весь местный «бомонд» собирался в доме заводского управляющего Сухорукова. Туда и отправился Марк Щербатов в один из скучных воскресных вечеров. Его, разумеется, в компанию приняли, но сойтись с горным инженером Олегом Дмитриевичем Эрдманом сразу не получилось. Оттолкнули от Марка Щербатова его унтер-офицерская спесь и кичливость дворянским родословием. Олег Дмитриевич сразу же стал сторониться новичка. Куда охотней горный инженер общался с подчинённым надменного фельдфебеля. Молоденький, неизменно весёлый сержант Андрей Гущин был вхож в дом Сухорукова на правах жениха старшей дочери управляющего Антонины. Чтобы досадить своему подчинённому, Марк Щербатов взялся было волочиться за его невестой, хотя ему претила её простота общения и вызывал снисходительную усмешку безыскусный наряд. Дочь Артемия щеголяла в сером платье с длинными кисейными рукавами и в короткой шёлковой кофте без воротничка. Марк пренебрежительно подметил: «Фи! «Синий чулок». Хотя довольно приятной наружности». А тут ещё из-под широкого подола ненароком показалась немного сухощавая нога в простом нитяном чулке, обутая в рабочий кожаный черок с меховой опушкой. Фельдфебель поморщился и с глубоким сожалением опять вспомнил петербургских дам полусвета: «О, где вы изящные ножки в фильдеперсовых чулочках и лайковых туфельках с тонким «каблучком-рюмочкой»? Как шаловливо и соблазнительно вы мелькали в складках длинных узких платьев! – Он ещё раз придирчиво осмотрел сибирскую дикарку: – Впрочем, рот хорош. Губы пухлые, розовые. Лицо свежее, матовое, хотя лёгкая россыпь веснушек на щеках портит его. Что ж теперь? Выбор невелик». Другие девицы, дочери заводских служащих, по предвзятому мнению столичного волокиты, были на порядок хуже Сухоруковской дочки. Они поголовно ходили в тёплых старушечьих душегрейках, круглых юбках из китайки[178], а на голову, под глазетовые[179] платки, напяливали какие-то ситцевые повойники. «Дамы для после штофа хлебного вина», – сделал неутешительный вывод петербургский повеса. На том закончил обозревать «ярмарку невест» и принялся игриво домогаться Антонины. Но дикарка либо не понимала его романтических намёков на любовную связь, либо не хотела их понимать. Она в замешательстве смотрела на него ясным взглядом серых глаз, подёргивала узким плечиком и спешила отойти к отцу, что немало огорчало столичного волокиту.

Впрочем, неудачные ухаживания унтер-офицера с лихвой возмещались радушием супруги управляющего заводом. Дородная Ефросинья Степановна усердно, с материнской заботой, потчевала тщедушного назначенца пышными пирогами с капустой, тушёной брюквой, запечёнными глухарями, копчёной маралятиной и хрустящими солёными груздями. Пришлось ответить взаимностью – принять сибирское изобилие и притерпеться к угару от местной «самоделки». А ещё – перестать чуждаться общества конторских служащих да освоить нехитрые правила азартной игры «Три листа», которой забавлялись маркшейдеры[180] и госпитальный лекарь Зиновий Ноздря. В результате фельдфебель быстро влез в карточный долг к местному эскулапу, но выплачивать его, по столичной привычке, не спешил. Пренебрегал осторожными намёками Зиновия Ноздри, что ежели не стараешься завести друзей, то враги сами к ногам посыплются.

Взять хотя бы управленца Сухорукова, что первым выказывал явную неприязнь к нему. Причём по любому случаю. Но по службе преуспел более всего. Однажды, после вечерней поверки, управляющий заводом оставил его один на один и язвительно заметил:

– Господин фельдфебель, вам не стоит так манкировать своей службой. Дисциплина караульных на заводе заметно упала, и выработка в заводе тоже. А часть каторжан, по неведомым мне пока причинам, вообще не ходит в работы. Вам бы не барствовать, отсиживаясь в караулке, а почаще лично проверять службу своих подчинённых.

И отвернулся от столичного гордеца. Фельдфебель моментально взъерошился, спесиво оттопырил толстую нижнюю губу, но сказать что-либо вслух не посмел. Зато мысленно, на все корки, начал честить Сухорукова: «Вахлацкий плебей! Да как ты смеешь тыкать мне, потомственному дворянину? Аршин с шапкой, а туда же – порочить честь офицерского мундира. А на своём пятна не видишь?»

Он нервно щёлкал лайковой перчаткой по узкой ладошке, скрипел мелкими зубами, в бессилии перечисляя в мыслях делишки, где рыльце у «мещанского отребья» было явно в пушку. Но как ни старался оправдать себя чужими пороками, а умом признавал правоту начальства. Это по его, Щербатова, ленному попустительству среди солдат охраны началось разнузданное пьянство и махровое мздоимство. А потому многие авторитетные «Иваны», сунув мзду в загребущие лапы караульных, целыми днями бездельничали, валяясь на нарах. Марк раздражённо хлопнул дверью и, впервые со времени своего приезда, самолично пошёл с проверкой по баракам.

И только открыл дверь в мужской барак, как длинный, хрящеватый нос фельдфебеля сразу засвербел от застоявшейся, какой-то болотной вони. Он скривился и торопливо прижал к щегольским усикам надушенный кружевной платочек. Огляделся. Крошечное слюдяное оконце скудно освещало сумрачный барак. Он гадливо вступил каблуком хромового сапога в зловонную слизь на земляном полу. Покачнулся на ногах и упёрся сухощавой ладонью в барачную стену. Из мшистой щели бревна спешно выполз соблазнённый запахом свеженины огромный клоп. Марк наклонился над ним, чтобы рассмотреть шевелящуюся точку, но тут же брезгливо отдёрнул руку. Стены и потолок барака кишмя кишели полчищами жирных насекомых. Фельдфебель ужаснулся, отпрянул и увидел караульного, который спокойно дремал около чулана с кайлами и ломами для каторжных работ. Услышав громкие звуки, поднял тяжёлые веки, вскочил, подхватил отставленное в сторону ружьё и с усилием выкатил на фельдфебеля красные глаза. От служивого несло застарелым похмельным перегаром.

– Пьян, к-а-на-ль-я! Запорю-ю-ю!

– Никак нет, господин фельдфебель! На службе не потреблям, – браво рявкнул тот, стараясь дышать в сторону.

Щербатов шагнул в глубину барака, разглядывая положенные в два ряда нары из расколотых пополам брёвен. На измызганных полушубках, среди лоскутов рванины, лежали несколько каторжан.

– Почто не в работе? Притворщики?

– Никак нет! Оне хворые, – вытянулся караульный. – Оставлены лекарем Ноздрёй, покуль совсем не оздоровятся, а в лекарне чичас местов не хватает.

Барачники суетливо повскакали с нар. Марк Щербатов окинул всех подозрительным взглядом. Некоторые успели накинуть заплатанные полушубки на плечи. Другие дрожали, прикрытые лохмотьями когда-то белых, а теперь донельзя замызганных рубах. Стояли, погрузив по щиколотку босые ноги в чугунных кандалах в мутную, ледяную жижу. Не выдерживая взгляда офицера, потупили глаза, переминаясь с ноги на ногу. Вдруг придирчивый глаз фельдфебеля наткнулся на лохматую башку с плутовской рожей. Арестант непочтительно взирал на него с высоты двухъярусных нар.

Щербатов нахмурился:

– Что за стервец? Как смеет валяться в моём присутствии?

– Эт, ваш благородь, Ванька Сиверцев. Стоять не могёт по причине грызи, – оправдываясь, услужливо соврал караульный и из-за спины показал арестанту кулак.

Ванька тут же схватился за живот, задрыгался в корчах, завыл и для убедительности закатил глаза под корявый лоб. Вот незадача: только сегодня он сунул караульному рубль на опохмел, и охранник оставил арестанта в бараке. А тут на тебе, шмон по всей форме.

Фельдфебель сердито рявкнул:

– Гони подлецов на работу!

Сиверцев рассчитывал в такой дождливый день отваляться в бараке, потому сильно обозлился на въедливого командира взвода: «Пропал рупь! Выщелка пучеглазая! Погодь же! Я щас тебе тоже подгажу!»

Он заговорщицки подмигнул каторжанам. Затем поймал в сальной гриве раздобревшую на острожных кровях вошь. Как только Щербатов отвернулся, исподтишка сбросил «живность» на чистенький мундир потомственного дворянина: «На тебе, чёртова рота, каторжанский подарочек! Прими бегунца[181] на вольный выпас!» Невольный смешок прокатился среди арестантов. Фельдфебель резко обернулся и сразу заметил изготовленную к очередному броску руку наглеца. Щербатов негодующе взвизгнул, яростно затопал ногами:

– Сто ударов мер-р-рзавцу-у!

С отвращением стряхивая с мундира невидимую «живность», он пулей выскочил из барака. Караульный, с трудом сдерживая смех, повёл пройдоху Сиверцева на экзекуцию к «заплечных дел мастеру». Ванька и тут не растерялся, мигнул палачу и посулил кату на «день рождения» пять рублей. Палач вскользь «погладил» спину наказанного арестанта, и не раз лупцованная каторжанская шкура вскоре благополучно зажила в заводском госпитале. Правда, очередная встреча с вислогубым фельдфебелем ничего хорошего Сиверцеву не сулила, поэтому на выписку из госпиталя он не торопился. А обдурить невежественного Зиновия Ноздрю такому ушлому молодцу ничего не стоило. Раненько утром, накануне выписки, Ванька взял и незаметно заглотнул хлёбальную ложку стручкового перца, смешанного с сахаром. Когда лекарь пришёл на обход больных, притворщик лежал на постели, сложив руки на груди и вытянувшись как покойник. Он страдальчески закатил серые глаза под корявый лоб и душераздирающе стонал. Ноздря в раздумье постоял над «больным», а потом махнул рукой: «Ну как такого доходягу в работы посылать? Дай бог, чтоб не окочурился». «Выздоравливал» пройдоха от липовой грыжи целый месяц. Беззаботно и весело. Пока не нагрянул и сюда с проверкой зануда-фельдфебель. Проснувшаяся после придирок управляющего ретивость Щербатова к службе со временем отнюдь не иссякла, а наоборот, перешла в автоматический режим, стала неотъемлемой частью его жизни. Озлобленно застолбилась. И зверел фельдфебель, вымещая злость на всём и вся. Сейчас под руку как раз попал Ванька Сиверцев. Увидел «крестничка», проорался визгливо, помахал ручонками в гневе и приказал отправить в штольню на следующий же день. Пнув дверь наружу, выдохнул на крыльце:

– Быстрей издохнет, сволочь. Лично сам препровожу. У меня не забалуешь.

Тут уж Сиверцев и впрямь понял, что дворянчик не шутит, и надо привести себя в норму, чтобы не загнуться в горе. Ведь за всю свою младую жизнь тяжелее чужого кошелька и картишек ничего не держал. А тут кайло в руках, а руки в кандалах. «Чай, я не Тихон-богатырь. И даж не Мирон-кашлюнец. За день загнусь. И конец…»

С вечера, зажмурившись, он хлебнул натощак ложку сока ядрёного репчатого лука. Покряхтел, умылся горькими слезьми и, на удивление лекаря, буквально за ночь «оздоровел». Нетрезвый Зиновий, провожая щуплого колодника-хитреца, прослезился сам:

– Береги себя, горе луковое!