Утром солнышко румяным яблочком выкатилось на матово-фарфоровую голубизну неба. Яркие лучи пробились сквозь седой туман в малахитовой пойме. Река разбуженно вздрогнула и, разминая мускулы волн, качнула скрипучую барку. Волна достала привязанный к колышку свежесрубленный плот, и он лениво стукнулся о дощатые мостки. Розовые блики утренней зари мазанули крыши изб и красными искрами загорелись на золочёном кресте деревянной церквушки. Тишина и вселенская благодать.

Вдруг сонную хмарь кедрача всполошила суматошная барабанная дробь дятла. Разбуженная звонким треском, ржаво-пёстрая копалуха[176] заполошно шарахнулась в сторону от сосны, на которой неугомонный «барабанщик» выбивал утреннюю побудку. Упала от страха в росную траву и недовольно заклохтала.

В глушняке под корнями выворотня проснулась бурая медведица. Она сердито заворочалась на мягкой хвойной подстилке логова. Затем осторожно, не разбудив медвежонка, выползла из ямы и по привычке полезла на поваленный ствол кедра. Повернула лохматую башку в сторону рудника и чутко принюхалась к знакомым запахам волглой травы, смолистой хвои и свежего речного ветерка. Но вскоре, как она и ожидала, со стороны человеческого поселения потянуло отвратным душком потного тряпья и прелой обуви. К нему знакомо примешивался неприятный металлический привкус цепей и оружейного масла. Матуха[177] замерла и терпеливо проследила, как вверх по утоптанной тропе поднималась длинная цепочка людей. Всё как обычно. Ничто не нарушало установленный конвоем порядок шествия. Чуть погодя, колодники растворились в скальном отверстии знакомой пещеры. Медведица облегчённо вздохнула, спустилась обратно, толчком разбудила детёныша и уже безбоязненно повела его мимо штольни к дальней речной излучине – лакомиться свежей рыбой.

А в это время в поселении рисовалась своя картина утра. Щурясь от яркого солнышка и морщась после вчерашнего неумеренного застолья, на крыльцо заводской конторы вышли Артемий Сухоруков и Пётр Сыч. Управляющий отдуваясь тёр пальцами щетинистый подбородок и завистливо косился в сторону Сыча. Казак хотя и был не совсем трезв, но бодр и молодцевато подтянут. Он машинально крутил пальцами концы седых усов и широко улыбался, глядя на мятое, похмельное лицо управленца. Но Артемия Сухорукова раздражал не бравый вид приятеля, а бесил породистый вид молодого щёголя-фельдфебеля Марка Щербатова, что трусил сейчас к ним из караулки через весь двор. Сухоруков с неприязнью смотрел на него и вспоминал, как вчера, отведав сибирской «самоделки», настоянной на кедровом орехе, тот махом опьянел. Приятели, подливая ему первача, сначала добродушно перемигнулись. Мол, слаб в коленках, столичная фря. Быстро скапустился. Но это было бы полбеды. После второй рюмки фельдфебель неожиданно развалился на стуле, кичливо оттопырил мокрую губу, высокомерно глянул на сотрапезников выпуклыми глазами и развязно промямлил:

– Вы это… того… Я вам не абы кто… Род Щербатовых от корней лаптем щти не хлёбывал…

Он брезгливо ткнул вилкой в солёный груздь, поднял рюмку, но пить не стал. Вдруг ехидно скривился и медленно вылил содержимое на крахмальную скатерть:

– И бурду вашу пить не буду. Я не такое пивал. Шампань и прочее благородное… Это удел плебеев занюхивать потными онучами всякую мерзость.

Он с грохотом бросил вилку с груздем в тарелку, выпятил тщедушную грудь, а потом прищурился и заносчиво замаячил указательным пальцем перед лицом оторопевшего хозяина:

– Я не чета вам… Графья Щербатовы к царскому столу приближены ещё со времён Анны Иоанновны.

Потом поднял палец вверх, резко вскочил и, вытянувшись в струнку, нетвёрдым шагом промаршировал к выходу, сам себе командуя: «Ать-два, ать-два»… Дверь испуганно хлопнула. Сыч и Сухоруков переглянулись. Над столом повисла неловкая тишина. Ладно, полезло дерьмо из столичного молодчика, но такого изуверства над лечебным сибирским напитком они никак не ожидали. Оскорбление, достойное дуэли. Продолжать дружеское застолье-беседу отбилась всякая охота. Приятели молча разлили охаянную самоделку по стаканам. Рюмками, после актёрства фельдфебеля, пить побрезговали. Чокнулись, молча закусили, снова наполнили стаканы до краёв, выпили, и ещё потом, «на посошок». И расстались.

И вот теперь фельдфебель без смущения стоял на высоком крыльце рядом с управляющим, благоухал дорогим одеколоном и делал вид, что не помнит о вчерашнем неприятном происшествии. Но Сухоруков с этого случая его крепко невзлюбил. Ибо уязвлён был безмерно. Сам-то Артемий не был родовит. Выбивался в начальники из небогатой семьи. Пока выучился на отеческие медяки и пока дослужился до места управляющего заводом, ему не раз пришлось и онучи заворачивать в дырявые сапоги, и пустые щи хлебать.

Еле сдерживая себя, Сухоруков неприязненно обратился к новому командиру взвода:

– Господин фельдфебель, извольте, наконец, распорядиться, чтобы конвойные доставили каторжанок.

Тот покраснел, вспомнив о вчерашнем распоряжении, щёлкнул каблуками и побежал в караулку исполнять. А Сухоруков повернулся к Сычу, который терпеливо ждал команды отправиться в обратный путь. Артемий обнял его на прощанье и трижды расцеловал:

– Ну, с богом, Пётр Фомич. А это в дорогу тебе. Уж не обессудь, чем богаты. – И вручил приятелю узелок со снедью, собранный в дорогу шустрой прислугой. Казак поклонился хозяину, ловко прыгнул в седло и затрусил обратно, в Саянскую станицу.

Сухоруков, махнув перчаткой, долго смотрел ему вслед и обернулся лишь на громкие голоса каторжанок, которых по его указу гнали к конторе конвойные. Здесь их уже поджидала толпа мужиков-ссыльнопоселенцев. Прознав о прибытии нового этапа с женщинами, они с самого раннего утра поспешили к конторскому пятачку, стояли особняком и басовито перекидывались репликами. Артемий Сухоруков, ожидаючи, скучно щурился на всех и методично раскачивался на носках нечищеных сапог.

Арестантки остановились поодаль и опустили головы под бесстыдно ощупывающими взглядами мужчин. Вдруг один из них, рыжий детина с конопатой плутовской рожей, вышел вперёд, сдёрнул с головы серый картуз, низко поклонился управляющему и протянул лист бумаги с затейливыми завитушками букв. Сухоруков болезненно поморщился и небрежно бросил:

– Ты ж грамотей, Жибинин. Чти сам.

Павел Жибинин прокашлялся в кулак и важно, по слогам, прочёл:

– «Га-спа-дин упр-упра-вля-ющий, мы па-кор-нейше про-сим Вас отпустить нам ра-гато-ва скота ф ка-ли-чес-тве десяти голов и женс-кова пола для внут-реннего хазяй-ства и протчева использования».

Выпуклые, водянистые глаза Марка Щербатова выкатили безмерное недоумение. Узкие щегольские усики задёргались в кривой усмешке:

– Э-э-э, Артемий Савельич. Не по-онял. Что сие значит?

Управляющий заводом, принимая бумагу, брезгливо пояснил ему:

– Бабы-то? К чему сие чистоплюйство, господин фельдфебель? Не камни ж посылать их дробить. Да и в сём есть крайняя нужда, ибо ссыльные, не имея возможности завестись домами, делаются для завода «бесполезными». Короче, бегут, канальи, как не карауль их. А так обженишь подлеца, так его и баба к подолу привяжет, и детва от побега удержит.

Павел Жибинин, чуть отступив назад, в ожидании мял в руках картуз, переминался с ноги на ногу, кивал и глупо улыбался. Управляющий, играя «понимание», душевно, с сочувствием, ответил ссыльнопоселенцам:

– Рассмотрев оное обращение, мы решили: просьбу насчёт баб удовлетворить.

Жибинин радостно вскинул картуз вверх, повернулся к мужикам:

– От! Отец родной…

Но управляющий тут же включил «прижимистого начальника»:

– А вот насчёт коров придётся воздержаться, ибо денег на закуп скота в заводской казне нет. К следующей весне рассмотрим и энту просьбу.

Поселенцы сдержанно загудели. Управляющий повысил голос:

– Но и баб получат токмо те работные, кто не замечен в неугодных поступках, а наоборот, хорошего поведения. Не винопивец, не картёжник, домовит, не буйствует, а исправно робит на заводе.

Ссыльнопоселенцы затаили дыхание. Павел Жибинин, чуя, что он не попадает в положительный список, бухнулся перед управляющим на колени, угодливо заканючил:

– Артемий Савельич, не откажите-с-с, явите начальницкую милость, дайте сожителку.

– Да пошто она тебе? Ты ж пьяница.

– Помил-те-с, ваше благородие, для домообзаводства! – Жибинин многозначно мигнул глазом и заискивающе понизил голос до шёпота: – Попомните-с, господин управляющий, мои особые заслуги-с-с…

Артемий слегка подумал и благосклонно кивнул:

– Изволь. Выбирай первый.

Жибинин медно-рыжим взъерошенным кочетом победно прошёлся вдоль строя арестанток. Сначала он взглядом зацепился за круглощёкую толстуху Лизку. Та кокетливо подбоченилась и поощрительно подмигнула «жениху». Рыжий поскрёб в затылке, ещё раз окинул её придирчивым глазом и засомневался: «Уж больно мясиста баба. По ходу, шибко жоркая, такову прорву ишо надо прохарчить». И тут он словно споткнулся. В конце ряда стояла стройная, смугло-бледная молодуха. Даже каторжанское тряпьё не могло скрыть красоты женского тела, а грубый платок – смоляных пушистых волос, чьи вьюнки симпатично прилипали к потному лбу. У Павла остановилось дыхание: «Красава!» Сглотнул слюну и сделал шаг вперёд. Тут же его насквозь прожёг ненавистный взгляд женщины. Но Жибинина уже понесло. Он схватил её за руку и выдернул из строя:

– Энту беру! Глянется.

Аграфёна, протестуя, задёргалась всем телом, зарычала и разъярённой кошкой вкогтилась в рыжеволосую руку. Рыжий охнул, но молодуху не отпустил, оттянув второй рукой за шиворот.

– Ой ли! Справишься ли с такой ведьмой? – усомнился, хохотнув, фельдфебель. – Её бы лучше в работы отправить.

Но Жибинин самодовольно ощерился:

– Ничо-о-о-с. Она ишо котёночком-с-с подо мной замурлычет‑с‑с, – и больно завернул арестантке руку за спину.

Зло сглотнув бессильные слёзы, Аграфёна упрямо прошипела:

– Накося выкуси, урод!