Охотничья тропа, ранее скрытная, а теперь торная, была утоптана арестантскими и солдатскими подошвами до каменной твёрдости. Она то прихотливо вилась меж буреломных коряжин, то прямила путь по голому целику, то ныряла в юный ёлочный подрост. Наконец, выбралась в окрестность «заводской дачи». Здесь, в таёжном распадке, среди груд ошкуренной коры, торчали трухлявые пни вырубок, а в траве чернели проплешины старых угольных выжигов. Тропа опасливо обогнула пепел разобранной кучи «кабана»[172] и пошла по каменистому склону горы с множеством неровных углублений в скальнике.

Каторжане вопросительно вскидывали головы, и бывалый служивый Пётр Сыч пояснял по ходу:

– Эти выдолбины стародавние. Здесь ещё кыргызские прадеды себе железную руду добывали. А потом ковали, излаживали добрые кинжалы да сабли. Лезвия у них были такия вострыя, что волос на лету рубили. А гибкие, – он восхищённо цокнул языком, – вкруг пояса, як гашник, можно было обернуть. – Поймал недоверчивый взгляд конвойного и для верности указал пальцем на одну из полузасыпанных ям, обложенную вкруговую бурым плитняком: – Энто и есть их прежняя плавильня.

«Связка» арестантов и их конвоиры тут же столпились около древней плавильной печи. С любопытством заглянув вовнутрь, обнаружили остатки железного шлака. Проводник, польщённый их вниманием, приосанился, крутанул прокуренными пальцами кончик седого уса:

– Так мне батя сказывал. А уж он брехать не станет. Только секрет такой ковки теперешние кыргызцы забыли. А гляньте-ка туда! – Он махнул рукой в сторону леса. – Видите старый балаган у подножья горы Железной?

Солдаты и арестанты пошарили взглядом по окрестности, но не сразу заметили в груде сухих веток дряхлую хижину. Крыша развалюхи, покрытая остатками сгнившего сена, скособочилась и грузно осела в прелый хвойник. Рядом с хижиной стояла разрушенная временем доменка-плавильня с шестью маленькими каменными печами. Пётр Фомич значительно изрёк:

– Тут жил русский кузнец-рудознатец Коссевич. Энто он вызнал у нерусей тайность Железной горы. Она всамделе оказалась вся из железа. С Коссевича и завёлся Ирбинский рудник.

Он тронул за плечо стоявшего рядом Бекетова и кивнул головой в сторону круто взмывшего склона горы:

– А вон там вишь пещеру? Энто штольня Екатерины Второй. Бают, допрежь её владелицей была сама царица. Это уж опосля её скончания штольня отошла под государственное управление. Вот в ней, робя, вы и будете корячиться. Добывать полезные руды для Рассеи-матушки. – Он криво ухмыльнулся в сторону конвойных, а внимание каторжан перевёл на зелёную пойму у подножия горы, где искрилась неширокая речка Ирба.

И пока спускались в те места, Пётр Сыч с удовольствием, словно о таинственной женщине-незнакомке, повёл рассказ о непредсказуемости и строптивом нраве таёжной реки. Каждую весну, в половодье, она неприлично разливалась и пыталась подмыть берега, а то и затопить лесную пойму. А когда с гор шла коренная вода, вольнолюбивая река коварно пыталась снести земляной вал и разрушить плотину, которая тугим рабским ошейником стягивала горло её вольной стремнины. Порой строптивица норовила и вовсе изменить русло, чтобы вырваться из зажима безжалостных преград. Петляя и всячески изворачиваясь, беглянка стремилась уйти от подневольного каторжного труда. Но люди расширили и спрямили русло плотины, надёжно укрепили берега каменной насыпью и принудили-таки упрямицу вздувать меха доменных печей и бить многопудовыми молотами в кузнечных цехах. И затем, по хорошей воде, река-каторжанка, надрываясь, тащила двадцатипудовую кладь барок на своём горбу до полноводной Тубы. Оттуда железный груз уже доставлялся на Алтай, на Колывано-Воскресенские заводы.

Рассказывая, казак вроде как жалел таёжную речку, как, впрочем, и огромный пруд, что с рабской покорностью распластался по другую сторону плотины. Сыч с сожалением указывал на его послушную гладь, где люди разместили сколоченные из брусьев «плавучие рогатки» и стянули их между собой железными цепями. Затем для прочности своего сооружения спустили в прохладную глубину тяжёлые цепи с железными якорями. Их острые зубы вспороли песчаное дно покорника-пруда и прочно укрепили плотину от напора бунтующей воды, защитили от наплыва дрянного плавуна.

– Ну а нам пока сюда, – выдохнул проводник, показывая на небольшое поселение на правом берегу Ирбы, окружённое надолбами и непролазным ограждением из рогаток-растопырок[173]. Собой Сыч остался доволен. Как мог, а разговором отвлёк кандальников от тягот последних вёрст этапа. И сам незаметно скоротал нелёгкое бремя службы.

Солдаты направили этап к полосатой будке у въезда в посёлок. К ним навстречу вышел молоденький унтер-офицер, сержант Андрей Гущин. Фельдфебель Марк Щербатов представился и подал ему «партионный список»[174]. Сержант очень внимательно изучил документ и только после этого приказал солдатам открыть узкий проход в ограждении. И самолично, верхом на лошади, сопроводил конвой и каторжан к въездной сторожевой башне острога. Арестанты с любопытным страхом разглядывали окрестные сооружения. Палисадная крепость наглухо отгораживала Ирбинский завод от вольного мира. На углах крепостной твердыни высились на рубленых столбах два грозных бастиона. Из бойниц настороженно выглядывали дула пушек. Думается, с должным запасом чугунных ядер, картечи и пороха. За стенами этой крепости надёжно укрылись производственные помещения завода, канцелярия, казармы для солдат и бараки для каторжан.

Сержант крикнул караульному на въездной башне, и тот спустился вниз. Ворота заскрежетали, завизжали петлями и медленно отворились. Арестантов загнали в острог. Те неуверенно огляделись и покорно понурили головы. Неприступный островерхий тын из плотно подогнанных друг к другу брёвен и сторожевые вышки на заводской площади не оставляли никаких надежд на возможность побега. Беспорядочная колонна уныло побрела дальше – мимо заводского кабака, продуктовых амбаров, кузницы, дегтярни, конюшни с забитыми рабочими клячами. Вдруг с башни недавно отстроенной деревянной Екатерининской церкви как-то странно брякнул колокол – с каким-то жестяным дребезжанием. Арестанты замерли. Мирон Петров благоговейно перекрестился за всех каторжан, смиренно поклонился острожному святилищу:

– Здравствуй, каторжанская околица Малая Ирба! Прими в свой ад наши грешные души! Будь милосердна к горемычным подневольникам!

Арестантки громко взвыли. Суетливо поправляя на раскосмаченных головах заношенные платки, они рухнули у паперти на колени. Бабы благодарили Богородицу за то, что дала им силы добраться до каторги, и слёзно молили Деву Марию о дальнейшем спасении. Вскоре уже все каторжане хмуро крестили клеймёные лбы, торопливо бормотали молитвы, просили Всевышнего о милости дожить до отбытия наказания.

Конвоиры терпеливо курили. Сами порядком измотались, изнемогли. Считай, этап – своя, солдатская каторга. Токмо разве без цепей. Наконец, каторжане поднялись и направились по одной из улиц, где теснились казённые квартиры для чиновного персонала, конторских служащих, мастеровых, штейгеров[175] и крестьян, навечно приписанных к заводу. Остановились на пятачке возле заводской конторы с широким крашеным крыльцом без перил.

Командир взвода Марк Щербатов осанисто вытянулся, поднял подбородок и чеканным шагом пошёл в контору доложиться о прибытии. Взгляды измученных этапом арестантов уныло проводили его до крыльца и упёрлись в конторские двери. Все ожидали этакого страшилу-управляющего, крепко держащего в жёстких руках хозяйство рудника и преступный работный люд. Но вот двери распахнулись, и на крыльцо, вместе с угодливым фельдфебелем, вразвалку вышел вялый недоросток с мятым, отёчным лицом. Как оказалось, управляющий Ирбинским заводом Артемий Сухоруков собственной персоной. Он равнодушно окинул застывший в недоумении неровный строй и обернулся к Щербатову:

– Господин фельдфебель, каторжанок отделите от партии. А вот этих, этих и этих, – он мельком взглянул на «работную силу» и потыкал пальцем в сторону «связки» Тихона Бекетова и двух соседних, – в работы, в штольню. Остальных – на выжиг древесного угля и заготовку извести. Каторжанок же с утреца вновь пригнать сюда. О них будет особое распоряжение. Сегодня распределите всех по баракам, накормите и отправьте в баню. А вас, господин фельдфебель… э-э-э… простите запамятовал…

– Марк Леонидович Щербатов! – с готовностью откозырял командир взвода.

– …и вас, Пётр Фомич, – управляющий уважительно качнул головой в сторону давнего знакомца Сыча, – благодарю за службу и прошу после тяжких забот, вечерком, пожаловать ко мне на ужин.

Щербатов довольно улыбнулся и горделиво выпятил грудь, а Сыч смущённо покряхтел и озадаченно почесал затылок. Искренне пожалел, что не прихватил с собой парадные шаровары с алыми лампасами да тёмно-синий мундир с Георгиевским крестом. Конечно, этой-то боевой наградой, вручённой ему за усмирение под Оренбургом мятежных кыргызцев, он мог бы сегодня утереть вздёрнутый нос щёголя-фельдфебеля. Да, видать, не судьба. Пожал плечами, подумав: «А чего жалеть-то? Перед кем кичиться? Чуют мои седые усы, что энтот франт як хлебнёт лиха, вся бравада штукатуркой с него и посыплется». А вслух сказал:

– Благодарствую, Артемий, уважил старика…