После убийства старика Пертинакса римские преторианцы в открытую пустили престол Римской империи в продажу, предлагая его тем, кто больше заплатит. Таковым, на свою беду, оказался богач Дидий Юлиан. Узнав о позорном факте продажи престола, сразу трое наместников провозгласили себя императорами – сирийский Гай Песценний Нигер, паннонийский Луций Септимий Север (уроженец североафриканского Большого Лептиса) и британский Децим Клодий Альбин (уроженец североафриканского Гадрумета). Последний пребывал на должности с начала 190-х гг. и отметился на острове, в частности, возведением новых укреплений Лондиниума. Для этого он снес многие жилые дома из сосновой древесины с раскрашенными глиняными стенами. Новые укрепления имели периметр в 3 км, и были «подстрахованы» сооружением V-образного рва перед ними и земляного вала за ними, изнутри города. Стена сооружалась с севера на юг, к Темзе, и доходила до нынешней Лэнторнской башни Тауэра. Интересно, что часть некоей каменной конструкции, предшествовавшей возведению стены, у центральной Белой башни, не была снесена Альбином, из чего историк Тауэра доктор Джеффри Парнелл делает вывод о том, что либо само это строение, либо его хозяин были чем-то весьма важны в то время.

Юлий Капитолин в его биографии сообщает один интересный эпизод эпохи наместничества Клодия: «Командуя по приказу Коммода британскими войсками и получив ложное для того времени известие об убийстве Коммода, он, несмотря на то что сам Коммод пожаловал ему имя Цезаря, выступил перед воинами на сходке с такой речью: “Если бы сенат римского народа имел свою прежнюю, всем известную власть и столь великое государство не находилось в руках одного человека, то судьбы государства не зависели бы ни от Вителлиев, ни от Неронов, ни от Домицианов. Консульская власть принадлежала бы родам Цейониев, Альбинов, Постумиев, о которых многое узнали отцы ваши, сами слыхавшие о них от своих отцов: ведь сенат присоединил к Римской империи Африку, сенат добавил Галлию, сенат покорил Испанию, сенат предписал законы восточным народам, сенат пытался покорить парфян и покорил бы, если бы судьба государства не поставила тогда во главе войска корыстолюбивого вождя. Британию завоевал Цезарь, который был тогда, несомненно, сенатором, но еще не диктатором. И сам этот Коммод, насколько лучше был бы он, если бы чувствовал страх перед сенатом. Авторитет сената имел значение вплоть до времен Нерона: сенат не побоялся осудить этого грязного и мерзкого государя – ведь были высказаны мнения, враждебные тому, кто держал тогда в своих руках жизнь и смерть и имел всю полноту власти. Поэтому, соратники, я не хочу принять имя Цезаря, которое даровал мне Коммод. Да сделают боги так, чтобы и другие также этого не пожелали. Пусть властвует сенат, пусть он распределяет провинции, пусть он делает нас консулами! Но что я говорю – сенат? Нет, вы сами и ваши отцы, так как вы сами будете сенаторами”. Эта речь была передана в Рим еще при жизни Коммода. Она так сильно восстановила его против Альбина, что он немедленно послал ему преемника – одного из близких своих товарищей Юния Севера. Сенату же речь эта так понравилась, что он приветствовал Альбина, хотя тот и был далеко, удивительными возгласами как при жизни Коммода, так и потом, когда Коммод был убит» («Клодий Альбин», 13, 4—10; 14, 1–2). Но теперь переходим к событиям после убийства Коммода и Пертинакса.

Септимий Север – а именно с его точки зрения и будут излагаться события как победившего в этой своеобразной «гонке императоров» – прекрасно знал, что под рукой Альбина – порядка 50 000 воинов, и даже если он, конечно, двинет не всех, то все равно, это был наиболее опасный из его соперников. Конечно, он был дальше Нигра, а тем более самого Севера, но это не уменьшало исходящей от него и его войск угрозы: последние вполне ожидал видеть против себя еще Дидий, как о том говорит Элий Спартиан: «Юлиан не боялся ни британских, ни иллирийских войск… но боялся главным образом сирийских» («Дидий Юлиан», 5, 1). Но «не боялся» – еще не значит «не ожидал» их выступления и сражения с ними. Септимий задумал поистине дьявольскую комбинацию, которую успешно воплотил в течение нескольких лет, в общем, один африканец переиграл другого. Будучи географически ближе к цели, чем прочие, первым делом он практически с налету занял Равенну, где базировался один из двух главнейших флотов империи, а затем – Рим. Дидий Юлиан был, разумеется, убит, оставались еще двое соперников. Север предусмотрительно взял под контроль Северную Африку, чтобы Нигер не смог перекрыть поставки зерна в Рим. Далее историк Геродиан (170–250 гг.) пишет: «Он (Север. – Е.С.) энергично занимался приготовлением к войне. Как человек предусмотрительный и трезвый, он с подозрением смотрел на находившиеся в Британии очень многочисленные и состоявшие из воинственнейших людей силы. Всей Британией правил Альбин – муж, родом из сенатских патрициев, воспитанный в унаследованном от предков богатстве и роскоши. Его Север пожелал привязать к себе, обойдя его хитростью, чтобы тот, имея такие побудительные причины к стремлению захватить императорскую власть, полагаясь на богатство и знатность, на мощь войска и свою известность у римлян, не попытался завладеть государственными делами и не подчинил себе находящийся на недалеком расстоянии Рим, пока сам Север занят на Востоке. Вот он и приманивает притворным почетом этого человека, который и вообще был некрепок умом и простодушен и тогда поверил Северу, заверявшему его многими клятвами в письмах. Он объявляет его Цезарем, предупредив его надежду и стремление приобщением к власти (однако Элий Спартиан указывает, что Север «думал о назначении себе преемником Клодия Альбина, относительно которого, как казалось, существовало постановление, наделявшее его цезарской [или Коммодовой] властью. Однако, опасаясь этих самых людей (Альбина и Нигра. – Е.С.), а он правильно судил о них, он послал Гераклита завладеть обеими Британиями[85]» («Север», 6, 9—10); так что, возможно, британский наместник в реальности имел какие-то преимущественные права на престол, не исключено, как раз насчет этого писал Капитолин, см. выше. – Е.С.). Север посылает Альбину дружественнейшие письма, умоляя его предаться заботам о державе: нужен будто бы муж благородного происхождения и именно такого цветущего возраста, так как сам он стар и мучается болезнью суставов, а дети у него еще очень малы. Поверив этому, Альбин принял почесть с радостью, удовольствовавшись тем, что без битвы и опасности получил то, к чему стремился. Сделав о том же донесение сенату, Север, чтобы внушить большее доверие Альбину, приказал выбить монеты с его изображением и постановкой статуй и прочими почестями подтвердил дарованную милость. Мудро обезопасив себя со стороны Альбина и не испытывая страха перед Британией, он, имея при себе все иллирийское войско, полагая, что все улажено на пользу его власти, поспешил против Нигера» – и дважды разбил и в итоге убил его в 194 г. («История императорской власти после Марка», II, 15, 1–5). Излагая практически то же самое, Дион предлагает несколько иную последовательность событий, вполне логичную, – что Север нейтрализовал Клодия еще перед походом на столицу: «Он (Север. – Е.С.) решил привлечь на свою сторону одного из соперников – того, кто находился ближе к нему, и передал с одним из доверенных людей письмо к Альбину, в котором он назначал его Цезарем. Насчет Нигера, преисполненного гордыней, так как его призвал народ, Север не питал никаких надежд. Таким образом, Альбин, полагавший, что станет соправителем Севера, оставался на месте, а Север, подчинив себе все территории в Европе, кроме Византия, устремился в Рим» («Римская история», LXXIV, 15 (1–2).

Легко догадаться, что после устранения Нигра Альбин был уже не нужен, читаем Геродиана: «После гибели Нигера Альбин казался ему лишним и обременительным; к тому же он слышал, что тот слишком по-императорски упивается именем Цезаря, что многие особенно видные сенаторы в своих частных тайных письмах уговаривают его идти на Рим, пока Север занят и отсутствует. Ведь патриции предпочитали иметь его правителем, так как он был из хорошего рода и, кроме того, как говорили, у него был добрый нрав. Узнав об этом, Север все же отказался пойти на открытую вражду и начать войну с человеком, не давшим для этого никакого благовидного предлога. Поэтому он решил сделать попытку устранить Альбина тайно, обманув его. Вызвав самых верных из тех, кто обычно доставлял императорские письма, он дает им указания, представ перед Альбином, при всех вручить ему письма и попросить его отойти в сторону и наедине выслушать секретные указания; когда же он согласится и окажется без телохранителей, неожиданно напасть на него и убить. Север дал им с собой смертельный яд, чтобы они, если смогут, уговорили кого-нибудь из поваров или виночерпиев тайно подать ему… так как друзья Альбина имели подозрения и советовали ему остерегаться человека лживого и способного к козням… Поэтому Альбин окружил себя более сильной стражей, и никто из прибывавших от Севера не подходил к нему, не сняв с себя меча и не будучи предварительно обыскан, чтобы выяснить, нет ли у него чего-нибудь за пазухой. И вот, когда вестники Севера прибыли и, отдав при всех письма, попросили Альбина отойти и выслушать нечто тайное, он, что-то заподозрив, велит их схватить и, допросив наедине, узнает весь их умысел. Он наказывает их, а сам собирается против Севера, как против явного врага» («История императорской власти после Марка», III, 5, 2–5, 7–8).

Север выступил против Альбина; Дион приводит в своем сочинении гигантскую и явно нереальную цифру в 150 000 воинов, которых Альбин повел навстречу врагу, переправив их на континент (см.: «Римская история», LXXVI, 6 (1). Ранее уже упоминалось, что в его подчинении было 50 000 британских войск, но все их, разумеется, он с собой взять не мог (до недавнего времени господствовала точка зрения, что вывод узурпатором большей части британских войск на континент привел к прорыву римских укреплений северянами и массовой резне, но на сегодняшний день археология опровергла эту теорию – никаких следов подобного погрома в этот период не найдено; мораль – Альбину пришлось оставить на острове изрядный заслон, чтоб не допустить подобного). Правда, он, видимо, мог рассчитывать на VII Сдвоенный легион из Тарраконской Испании, чей наместник Новий Руф поддержал его, однако вряд ли поспел к решающему сражению (после разгрома Альбина казнен Севером); помимо этого, Альбин произвел набор в Галлии, но вряд ли, опять же, он мог бы дать такую цифру. А вот силы его противника, также оцененные Дионом в 150 000 человек, не только вполне могли реально достигать ее, но даже и превысить до 200 000. Обращаемся теперь к Геродиану: «Известие о том, что Север не медлит, но вот-вот появится, привело беспечного и изнеженного Альбина в замешательство. Переправившись из Британии в лежащую напротив Галлию, он разбил там лагерь и отправил послов во все соседние провинции, требуя от правителей присылки денег и пропитания для войска. Некоторые послушались и выполнили это требование себе на гибель: ведь впоследствии они понесли за это наказание. Те же, кто не послушался, спаслись, приняв свое решение скорее по счастливой случайности, чем обдуманно. Ведь только исход и судьба войны могли показать, какое решение было правильным. Когда войска Севера прибыли в Галлию, начались стычки в разных местах, а последнее сражение произошло при Лугдуне (совр. Лион. – Е.С.), большом и богатом городе, в котором заперся Альбин и откуда он, не выходя сам, послал войско в битву. Сражение было очень упорным, и исход его долго оставался неясным. Ведь британцы храбростью и кровожадностью ничуть не уступают иллирийцам; так как оба войска сражались отважно, то одинаково трудно было обратить в бегство одно из них. По сообщениям рассказывавших правдиво и беспристрастно современников, фаланга Альбина, против которой сражался сам Север со своим войском, получила большой перевес, так что Север бежал, упал с лошади (Элий Спартиан добавляет сведения о ранении императора свинцовой пулей из пращи: «Тут он подвергся огромной опасности вследствие падения своего коня, и уже думали, что он умер, пораженный свинцовой пулей, так что войско чуть было не избрало другого императора» («Север», 11, 2. – Е.С.), но, сбросив с себя императорский плащ, оставался незамеченным. Британцы преследовали врагов и уже запели победные песни, как если бы они добились окончательного успеха, но внезапно появился полководец Севера Лет со своим свежим, еще не принимавшим участия в битве войском. Его обвиняют в том, что он, ожидая исхода битвы, намеренно медлил, сберегая силы своего войска, так как стремился к власти; поэтому он и появился не раньше, чем узнал о падении Севера. Это обвинение подтверждается последующими событиями: ведь позднее, когда все решилось и Север освободился от забот, он богато наградил всех своих полководцев и только одного Лета, естественно, не забыв зла, убил. Но все это случилось позднее. Тогда же, как было сказано, при появлении Лета с новым войском воины Севера ободрились, посадили его на коня и облекли в плащ. Воины Альбина, считая, что они победили, пребывали в беспорядке, и, когда на них обрушилось мощное и еще не участвовавшее в бою войско, они отступили после недолгого сопротивления. Когда же бегство стало всеобщим, воины Севера преследовали и убивали врагов, пока не ворвались в город. О числе убитых и взятых в плен с обеих сторон тогдашние историки писали, кто что хотел. Воины Севера разграбили и сожгли Лугдун, Альбина схватили и обезглавили, а голову его принесли Северу… Такой конец принял Альбин, недолго пользовавшийся гибельными почестями Цезаря. Север тотчас направил свою ярость против друзей Альбина в Риме. Послав в Рим голову Альбина, он приказывает насадить ее на кол и выставить всенародно. Объявив в письме к народу о своей победе, он под конец добавил, что голову Альбина он послал для всеобщего обозрения, чтобы… подобно…. и… гнев (в тексте – лакуны. – Е.С.). Уладив все дела в Британии и разделив эту провинцию на два наместничества, а также устроив все в Галлии, как ему казалось, наилучшим образом, Север убил всех друзей Альбина, независимо от того, добровольно или вынужденно они имели с ним дело, конфисковал их имущество, а затем поспешил в Рим, ведя с собой все войско, чтобы показаться более страшным» («История императорской власти после Марка», III, 7, 1–7, 8; 8, 1–2).

Элий Спартиан пишет в биографии Севера, что, победив Альбина, он вовсю проявил свой африканский нрав[86]: «Он приказал разрезать и разбросать трупы сенаторов, павших на войне. Затем, когда было принесено тело Альбина, он велел отрубить у полумертвого голову и отправить ее в Рим вместе с письмом… Оставшуюся часть его трупа Север велел положить перед его собственным домом, чтобы она долго там лежала. Кроме того, сидя верхом на коне, он направил его на труп Альбина, и, когда конь испугался, он его так подстегнул, что тот, хотя был без узды, стал смело топтать труп. Некоторые добавляют, что Север велел бросить труп Альбина в Родан, а вместе с ним и трупы его жены и детей. Было убито бесчисленное количество сторонников Альбина, среди них много первых лиц в Риме, много знатных женщин; имущество всех их было конфисковано и увеличило средства государственного казначейства». Перечислив жертв террора императора, Спартиан брезгливо отмечает: «И вот убийца стольких столь славных людей – ведь среди них было много консуляров и бывших преторов, а все они вообще занимали виднейшее положение – считается у африканцев чуть ли не богом» («Север», 11, 5–6, 7–9; 12, 1).

Интересен фрагмент послания Севера сенату (сохранено Юлием Капитолином в биографии Альбина), в котором он довольно уничижительно отзывается о павшем Альбине как о «каком-то африканце из Гадрумета» (А сам-то он кто был? Какой-то африканец из Лептиса…): «Убив Песценния Нигра, я освободил вас от бедствий тирании. Вы превосходно вознаградили меня за это, превосходно отблагодарили: какого-то африканца, притом из Гадрумета, выдумавшего, будто он происходит от крови Цейониев, вы так возвеличили, что пожелали иметь его своим государем, в то время как государем являюсь я, и живы мои дети» («Клодий Альбин», 12, 7–8).

Тот же автор, кстати говоря, относится к Альбину гораздо лучше Геродиана, полагая, что тот оклеветан Севером как проигравший, и приводит разного рода письма и прочие доказательства чести и добродетели павшего; кроме того, он указывает, что «в первом столкновении с полководцами Севера он оказался победителем» («Клодий Альбин», 9, 1), а Дион Кассий еще более конкретен, указывая, кого он разбил: «Случилось так, что в предшествующей баталии Альбин победил Люпа, одного из военачальников Севера, и уничтожил немало его воинов» («Римская история», LXXVI, 6 (2). Этот Вирий Люп был тогда наместником Нижней Германии, а впоследствии стал британским наместником, читатель еще встретится с ним позднее.

Капитолин также добавляет, что «в последнем сражении, когда бесчисленное количество его воинов было убито, большинство бежало, а многие и сдались, сам Альбин обратился в бегство и, по словам многих, сам поразил себя, а по словам других – его поразил мечом его собственный раб; к Северу он был доставлен полумертвым… Многие, кроме того, говорят, что он был убит воинами, которые, убивая его, думали снискать этим милость Севера. Некоторые говорят, что у Альбина был один сын; Марий Максим говорит – двое. Сначала Север пощадил их, а потом велел убить их вместе с их матерью и бросить в проточную воду. Его отрубленную голову Север велел носить на копье, а потом отослать ее в Рим сенату с письмом, в котором он издевался над сенаторами по поводу того, что они до такой степени любили Альбина, что осыпали необыкновенными почестями его родственников и особенно его брата. Говорят, что труп Альбина лежал перед палаткой командующего Севера очень много дней, пока не разложился, и, истерзанный собаками, был брошен в проточную воду» («Клодий Альбин», 9, 3, 4–7).

Таков был конец человека, впервые провозглашенного императором в Британии. Стоит обратить внимание на слова Геродиана о разделении Британии на два наместничества: это было явно сделано для того, чтобы не допустить в дальнейшем концентрации такой силы и власти в руках одного человека. Столицей Верхней Британии становится Лондиниум, столицей Нижней Британии – Эборакум (Йорк). Однако с датировкой этого события все же есть сложность. Р. Иглз датирует это решение ок. 211 г., хотя гораздо логичнее следовать информации Геродиана. Однако эпиграфические свидетельства того времени это не подтверждают, отчего Айрлэнд логично допускает, что, хотя Геродиан вполне логично и отстаивает более раннюю дату разделения провинции, однако на деле «на местах» что-то с этим забуксовало, и наместник пока остается в единственном числе. При этом Айрлэнд ссылается на рассказ того же автора о более поздних событиях, когда престарелый Север с сыновьями в 208 г. лично отправился в Британию, т. к. «наместник Британии присылает известие, что тамошние варвары восстали» (III, 14, 1). Русский комментатор Геродиана написал по этому поводу полную дичь: «Геродиан, по-видимому, не знает о разделе Британии на две провинции», словно ранее в том же издании не были приведены слова этого древнего писателя о разделе Британии на 2 наместничества. Стоит обратить внимание на то, что преемник наместника Люпа, Сенецион (см. ниже), в 207 г. совсем иначе именуется в надписях, нежели обычный «легат-пропретор» (хотя и это звание чуть позже, при Каракалле, будет употреблено, например, по отношению к Гаю Юлию Марку, стало быть, оно не вышло из употребления). Поэтому можно допустить разделение провинции чуть ранее обозначенного Робертом Иглзом года. Так что ясности весьма мало, но грани вопроса, в принципе, обозначены.

Новый британский наместник, Вирий Люп, отмечен Дионом на скрижалях истории в 197 г. поступком, может, и оправданным, но с точки зрения государственной власти порочным, уплатив бриттским варварам дань «за ненападение»: «Ввиду того что обитатели Каледонии не придерживались своих обещаний и готовились выступить на защиту меатов, а также из-за того, что Север в это время был занят войной в соседней стране (Галлии. – Е.С.), Люп был вынужден купить у меатов мир за большие деньги. Он захватил всего нескольких пленников» («Римская история», LXXV, 5 (4). К сожалению, соответствующих данных по истории Римской Британии III в. прискорбно мало, чтобы сделать из этого события далеко идущие выводы, однако не является ли эта акция Люпа той самой роковой приманкой, которая потянет за собой алчных варваров в ее пределы во второй половине того столетия? Конечно, это явление можно объяснить с нескольких позиций, включая и самоуспокоенность местной римской администрации, и общий упадок периода «30 тиранов», когда сама Римская империя оказалась на грани существования, и пассионарность варварских народов, уже ранее начавших свое знаменитое «Великое переселение»… Но гигантский исторический опыт той же Византии ясно показывает, что «кормление» варваров только подстегивает их аппетиты; по их довольно здравой логике, если тот, кто не может одолеть мечом, платит золотом, бессилен, и можно брать больше, сколько душе угодно, а потом и вовсе уничтожить и самому начать «царствовати и всем владети». Может возникнуть закономерный вопрос: не слишком ли поспешный вывод для такого крохотного события? Может, и так, но факты последующей истории говорят сами за себя, да и археология помогла: Беттани Хьюз пишет, что ко времени Констанция (рубеж III–IV вв.) «все отношения римлян с докучливыми местными, жившими к северу от римских владений в Британии (римляне называли их пиктами), характеризовались проявлениями агрессии с потрясанием копьями и чистым подкупом. На территории, занимаемой пиктами, с 2000 г. как археологи, так и поисковики с металлоискателями обнаружили большие клады с римским серебром. Большая часть – это рубленое серебро (монеты для бартера). То, в каком количестве его находят, уже говорит о том, сколько приходилось платить римлянам, чтобы умиротворить местные народы». Вот такие свидетельства археологии; что же касается исторических фактов, подтверждающих этот тезис, то до их изложения следует еще поведать о деятельности британских наместников и последней экспансии римлян на север при императоре Септимии Севере.

Получив в управление Британию (которая, несмотря на все сложности, всегда считалась лакомым и почетнейшим куском), Люп начинает активное восстановление фортов в области пеннинов, о чем свидетельствует ряд соответствующих надписей (пер. с англ. Е.С.):

«Императору Северу Августу и Антонину Цезарю (т. е. Каракалле. – Е.С.), предназначенному [судьбой быть императором], восстановлено это под управлением Вирия Люпа, их легата-пропретора» (надпись из Илкли).

«Императору Цезарю Луцию Септимию Северу Пию Пертинаксу Августу и Марку Аврелию Антонину Цезарю… в консульство Латерана и Руфина» (надпись из Броф-андэ-Стэйнмор, 197 г.).

«Богине Фортуне Вирий Люп, легат-пропретор Августа, восстановил эту баню, уничтоженную пожаром, для 1-й когорты фракийцев, под руководством Валерия Фронтона, командира подразделения кавалерии веттонов» (надпись из Боуэс).

В 206–207 гг. новый наместник, Алфен Сенецион, чинит Адрианов вал (пер. с англ. Е.С.):

«Императору-Цезарю Луцию Септимию Северу Пию Пертинаксу и Марку Аврелию Антонину, Августам, и Публию Септимию Гете, Благороднейшему Цезарю, первая элийская когорта даков и первая когорта фракийцев, Римских Граждан, построила это зернохранилище при Алфене Сенеционе, правителе-консуляре, через посредство трибуна Аврелия Юлиана» (надпись из Бирдосвальда).

«Императору-Цезарю Луцию Септимию Северу Пию Пертинаксу, завоевателю Аравии, Адиобены, величайшему завоевателю Парфии, трижды Консулу, и Марку Аврелию Антонину Пию, дважды Консулу, Августам, и Публию Септимию Гете, Благородному Цезарю, первая когорта вангионов числом в 1000 [воинов], наполовину конных, восстановила от уровня земли эти ворота и их стены, павшие от давности, по приказу командующего Алфена Сенециона, правителя-консуляра, и под руководством Оклатина Адвента, Прокуратора наших Императоров, вместе с трибуном Эмилием Сальвианом» (надпись из Ризингема).

При этом Сенеционе в 207 г. началась очередная война с непокорными бриттами, приведшая к тому, что Септимий Север, несмотря на преклонный возраст и страшную болезнь ног, решил лично отправиться на остров для наведения порядка. При этом Дион отмечает, что там и без него дела шли хорошо – «в Британии руками других военачальников он ведет победоносные войны» («Римская история», LXXVII, 10 (6).

Поход старого императора в Британию относительно неплохо освещен в источниках – Геродианом, Элием Спартианом и Дионом Кассием. Связного изложения кампании вкупе с хронологией (она восстанавливается лишь примерно) ни один из них, правда, не дает, зато они прекрасно дополняют друг друга. Также они приводят несколько причин экспедиции, включая и беспорядки на острове, и желание воинской славы, и воспитание своих буйных африканских сыновей, которое у него так и не удастся (Каракала зарубил Гету прямо в руках мачехи, на которой потом и женился). Впрочем, лучше обратиться непосредственно к античным авторам. Характерно, что и Дион, и Геродиан сопровождают свои рассказы описанием северобританских варваров; ранее, при рассуждении о Британском Севере, было обещано привести описание жителей этой части страны, что теперь и будет сделано.

Дион выполнил эту работу подробнее и красочнее: «Север, видя, что его сыновья отклонились от должного образа жизни, а войска расслабились от праздности, предпринял поход в Британию, хотя и понимал, что он оттуда не вернется… Взял он с собой огромное количество денег. Самыми главными народами Британии являются два – каледонцы и меаты, а названия других, так сказать, слились в эти два. Меаты обитают за той самой стеной, что разделяет остров на две части, а каледонцы дальше за ними; оба [племени] населяют дикие и бедные водой горы, пустынные и болотистые равнины, не имеют ни стен, ни городов, не возделывают полей, но кормятся благодаря своим стадам, охотничьей добыче и кое-каким диким плодам, ибо рыбы, которая там водится в несметном количестве, они не едят. Живут они в шатрах, не пользуясь ни одеждой, ни обувью, женщинами владеют сообща и все потомство воспитывают вместе. По большей части имеют они народное правление и весьма охотно занимаются грабительскими набегами; по этой причине они выбирают своими предводителями самых отважных мужей. Сражаются они и на колесницах, используя небольших и быстрых лошадей (шотландских пони. – Е.С.), и в пешем строю; в беге они чрезвычайно стремительны и очень устойчивы в обороне. Вооружены они щитами и короткими копьями с прикрепленными внизу древка бронзовыми шаровидными погремушками, которые при сотрясении гремят и устрашают неприятелей; имеются у них также и кинжалы. Они умеют переносить и голод, и стужу, и всякого рода тяготы; ведь, погрузившись в болото так, что над водой остается только голова, они проводят так по многу дней, а в лесах питаются корой и кореньями и на всякие чрезвычайные обстоятельства готовят особый вид пищи, съедая кусочек которой всего лишь размером с боб, они не испытывают ни голода, ни жажды. Вот что представляет собой остров Британия, и таких имеет он жителей, во всяком случае, в незамиренной своей части. Ведь то, что это остров, было, как я уже говорил, с очевидностью доказано в то время. Он имеет в длину девятьсот пятьдесят миль, в ширину, в самом протяженном месте, – триста восемь, а в самом узком – сорок. Из всей этой площади мы владеем немногим меньше половины» («Римская история», LXXVII, 11 (1, 2); 12 (1–5).

А вот рассказ Геродиана: «Между тем, пока Север негодовал по поводу такого образа жизни своих детей и их недостойной страсти к зрелищам, наместник Британии присылает известие, что тамошние варвары восстали, разоряют страну набегами, грабят и производят много опустошений; поэтому он нуждается в большом войске для защиты страны или в появлении самого императора. Север с удовольствием выслушал это известие, будучи вообще от природы славолюбивым и стремясь после восточных и северных побед воздвигнуть еще трофеи против британцев. К тому же он хотел удалить из Рима сыновей, чтобы они в строгой военной обстановке отошли от роскошного римского образа жизни. Север объявляет поход в Британию уже глубоким стариком, страдая к тому же еще болезнью суставов; однако духом он был крепче всякого юноши. Большую часть путешествия он совершил в носилках, нигде подолгу не останавливаясь. Он проделал этот путь вместе со своими сыновьями настолько быстро, что опередил и молву, и ожидания. Переправившись через океан, он появился перед британцами; отовсюду собрал воинов, составивших значительную силу, и приготовлялся к войне. Британцы, ошеломленные неожиданным прибытием государя, узнав о мощном собранном против них войске, отправили к нему послов для мирных переговоров и думали оправдаться в прежних винах. Север хотел оттянуть время, чтобы не возвращаться назад в Рим, надеясь победить британцев и получить почетное прозвание. Поэтому он отослал послов ни с чем, а сам готовился к битве. Особенно он старался пересечь плотинами болотистые местности, чтобы воины могли легче пройти эту местность и сражались, стоя на твердой земле. Ведь большая часть британской земли затопляется непрерывными приливами океана и поэтому болотиста; варвары обыкновенно переплывают или переходят болота, погружаясь до пояса. Они ведь почти совсем без одежды, и ил не мешает им. Они не знают платья, пах и шею прикрывают железом, считая его украшением и признаком богатства, как прочие варвары – золото. Тела они татуируют разноцветными рисунками и изображениями разных зверей. Они и не одеваются, для того чтобы не закрывать рисунки на теле. Они весьма воинственны и кровожадны; оружие у них – только узкий щит, копье и меч, который висит на голом теле. Панциря и шлема они не знают и считают помехой при переходах через болота, от которых поднимаются густые испарения, и воздух над всей страной постоянно кажется туманным. Приготовления Севера должны были в этих условиях помочь римскому войску, а также сдерживать и сковывать натиск варваров» («История императорской власти после Марка», III, 14, 1–8).

Первый этап кампании датируется 208 г. Назначение Геты управлять римской частью Британии и поход на север обычно относят уже к следующему, 209 г., хотя прямых указаний в текстах на это нет. Геродиан пишет об этом так: «Когда он увидел, что все необходимое для войны готово, то младшего своего сына, по имена Гета, он оставил в подчиненной римлянам провинции – творить суд и управлять государственными делами, назначив при нем советниками старейших из своих друзей. Антонина же он взял с собой и устремился против варваров. Когда войско перешло лежащие впереди реки и земляные насыпи, находившиеся еще в пределах римских владений, начались частые стычки и перестрелки, в результате которых варвары бежали. Бегство было для них нетрудным делом, потому что, зная свою страну, они прятались в лесах и болотах, а для римлян все это было помехой и только удлиняло войну» («История императорской власти после Марка», III, 14, 9—10).

Дион представляет эту часть кампании следующим образом: «Итак, Север, желая покорить весь этот [остров], вторгся в Каледонию и, продвигаясь вглубь страны, столкнулся с бесчисленными трудностями: приходилось и леса вырубать, и срывать возвышенности, и засыпать болота, и возводить переправы через реки; при этом, однако, он ни разу не вступал в сражение и не видел врага, построенного в боевые порядки. Неприятели преднамеренно пускали стада мелкого и крупного скота перед [римскими] воинами, чтобы увлечь их захватом добычи и, заманив как можно дальше, измотать. Дело в том, что римляне сильно страдали из-за [дурного качества] воды и, стоило им рассеяться, подвергались нападениям. Когда же они оказались не в состоянии идти, то сами умерщвляли друг друга, дабы избежать захвата в плен, так что в целом погибли до пятидесяти тысяч человек. Однако [Север] не останавливался, пока не приблизился к крайнему пределу острова. Здесь он самым тщательным образом произвел наблюдения за движением солнца и протяженностью дней и ночей как в летнее, так и в зимнее время. Таким образом, пронесенный, можно сказать, через всю вражескую страну (дело в том, что большую часть пути его действительно по причине его немощи несли в крытых носилках), он вернулся в дружественную часть [острова], после того как принудил британцев заключить мир на условиях оставления ими немалой части их земли» («Римская история», LXXVII, 13 (1–4).

Но это был еще далеко не конец операции, поскольку варвары вскоре нарушили мир. Так как и Геродиан, и Дион далее не повествуют о походе императора лично на север, значит, следует в этом месте поместить и прокомментировать сведения Капитолина: «Величайшей славой его (Севера. – Е.С.) правления является то, что он укрепил Британию, перегородив ее поперек всего острова стеной, доходившей с обеих сторон до Океана. За это он получил прозвание Британского» («Север», 18, 2). Речь идет о восстановлении им вала Антонина, причем порой эти части сооружения именуются валами Севера[87]. Их еще застал великий английский историк Беда Достопочтенный, т. к. рядом был его монастырь в Ярроу, и он оставил довольно подробное их описание: «Свирепый по натуре, он (Север. – Е.С.) вел бесконечные войны и управлял государством сурово, но с великим трудолюбием. Одержав победу в тяжких гражданских войнах, которые вспыхивали повсюду, он явился в Британию, где против него восстали почти все союзники. После многих жестоких битв он решил отделить завоеванную часть острова от непокоренных племен не стеной, как некоторые считают, но валом. Ибо стена строится из камней, а вал, которым окружают крепости для защиты от врага, – из дерна, вырезанного из земли и уложенного высоко наподобие стены. Перед валом роется ров, из которого берут дерн, а за ним втыкаются колья из крепчайшего дерева. Итак, Север вырыл большой ров от моря до моря и насыпал за ним вал, укрепленный многими башнями. После этого он заболел и умер в городе Эбораке, оставив двух сыновей, Гету и Бассиана, из которых Гета погиб, объявленный врагом государства, а Бассиан, взяв имя Антонина, унаследовал царство» («Церковная история народа англов», I, 5). С этим же местом связан эпизод, передаваемый Капитолином: «Предзнаменования его (Севера. – Е.С.) смерти были следующие… В Британии, возвращаясь после осмотра стены у вала, он после победы и заключения вечного мира подъезжал к ближайшей остановке и задумался о том, какое знамение он встретит; какой-то эфиоп, принадлежавший к одному воинскому подразделению, пользовавшийся громкой славой среди шутников и чьи шутки всегда имели успех, вышел навстречу ему, надев венок из кипариса. Когда Север, пораженный знамением, которое заключалось как в цвете его тела, так и в венке (кипарис у древних – древо смерти. – Е.С.), в гневе приказал убрать его с глаз долой, этот воин, говорят, сказал ему в виде шутки: “Ты все поверг, ты все победил; будь же теперь богом, победитель” (император мог стать богом, только умерев. – Е.С.). Когда, возвращаясь в город (можно с уверенностью предполагать, что речь идет об Эборакуме-Йорке. – Е.С.), Север пожелал совершить жертвоприношение, то, по ошибке деревенского гаруспика, его прежде привели к храму Беллоны (богини войны. – Е.С.), а затем сюда были приведены черные жертвенные животные. Когда он, отвергнув их, стал удаляться по направлению к дворцу, то по недосмотру служителей черные жертвенные животные последовали за императором до самого порога дворцового здания» («Север», 22, 1, 4–7).

Дион передает случай, чуть не ускоривший Северу свидание с предками: «Антонин (Каракалла. – Е.С.) причинял ему бесконечные тревоги и беспокойство и своим разнузданным образом жизни, и явной готовностью при первой возможности убить брата, и, наконец, тем, что он затевал заговор и против самого императора… Когда они оба направлялись на встречу с каледонцами, чтобы принять у них сдачу оружия и обсудить условия перемирия, Антонин прямо попытался собственной рукой убить отца. Ехали верхом, скакал в том числе и Север, несмотря на то что из-за болезни он подвязал ноги, в сопровождении остального войска и при этом на виду у неприятельского отряда. И при таких-то условиях, когда все двигались в тишине и порядке, Антонин осадил [своего коня] и обнажил меч, словно собираясь поразить своего отца в спину. Однако скакавшие сзади, увидев это, закричали, и поэтому Антонин, смутившись, больше ничего не сделал. Север, обернувшись на их крик, увидел меч, не произнес ни слова, но поднялся на трибунал и, завершив необходимые дела, вернулся в свою ставку. Тогда, вызвав сына, а также Папиниана и Кастора, он приказал положить меч так, чтобы его легко можно было взять, и упрекнул юношу за то, что тот вообще дерзнул на подобное, но в особенности за то, что тот готов был совершить столь ужасное преступление на виду у всех, как союзников, так и врагов, и в заключение сказал: “Если ты действительно хочешь меня зарезать, убей меня здесь. Ведь ты полон сил, тогда как я стар и немощен. Если же ты не отрекаешься от этого деяния, но не решаешься поразить меня собственной рукой, то рядом с тобой стоит префект Папиниан, которому ты можешь приказать меня умертвить: ведь он исполнит любой твой приказ так, словно ты и есть император”. Сказав так, он, тем не менее, не причинил Антонину никакого зла, хотя сам не раз осуждал Марка (Аврелия. – Е.С.) за то, что тот тайно не устранил Коммода, и сам же не раз грозился так поступить со своим сыном. Однако подобные угрозы он всегда произносил в припадке гнева, тогда же он проявил большую любовь к своему отпрыску, нежели к государству; впрочем, поступая таким образом, он предавал другого своего сына, так как прекрасно понимал то, что произойдет в дальнейшем» («Римская история», LXXVII, 14 (1–7).

Во время военной кампании старого императора сопровождали не только сыновья, но и супруга, Юлия Домна; передает следующий любопытный диалог между ней и каледонской женщиной, интересно оттеняющий различие мировоззрения при сходности нравов: «Рассказывают о весьма остроумном замечании, которое высказала жена каледонца Аргентококса Юлии Августе. Когда императрица после заключения мира шутливо беседовала с ней о вольных отношениях [британских женщин] с мужчинами, та сказала: “Мы гораздо лучше выполняем требования природы, нежели вы, римские женщины, ибо мы открыто вступаем в связь с наилучшими мужами, тогда как вы позволяете тайно соблазнять себя самым худшим”. Так высказалась тогда британская женщина» («Римская история», LXXVII, 16 (4), 17 (1)».

Самое интересное, что сам историк Дион, бывший тогда членом императорского совета, почти наверняка сопровождал императора в Британском походе, поэтому остается только горько пожалеть о том, что мы располагаем лишь эпитомой (извлечением) того текста, который он посвятил этой кампании.

В 209 г. прокуратором Британии стал Секст Варий Марцелл, бывший до того более 10 лет управляющим римскими водопроводами (procurator aquarum); он управлял также частным имуществом Септимия Севера; при терроре Каракаллы не только уцелел, но даже был исполняющим обязанности префекта претория и префекта Рима, командиром III легиона Августа и наместником Нумидии (212–214 гг.), умер до 218 г. – его гробница обнаружена в Велитрах около Рима.

В 209 или 210 г. вновь восстали бритты, и их поддержали каледонцы, и в 210 г. Север, будучи практически при смерти, послал на подавление восстания Каракаллу, впрочем, Дион об этом не упоминает: «После того как жители острова вновь подняли восстание, он, собрав воинов, приказал им вторгнуться во вражескую страну и убивать всех, кто им попадется, при этом он процитировал такие слова:

Когда это произошло и каледонцы присоединились к восстанию меатов, он начал готовиться лично возглавить военные действия против них, и, пока он этим занимался, его унесла болезнь четвертого февраля (211 г. – Е.С.), причем, как утверждают, не без помощи Антонина» («Римская история», LXXVII, 15 (1–2).

Геродиан пишет о том, что вести военные действия Север делегировал Каракалле: «Между тем престарелого Севера постигает затяжная болезнь, из-за которой он вынужден был оставаться дома, Антонину же он попробовал поручить управление войском. Но Антонин мало думал о войне с варварами; он старался расположить к себе войско, заставить всех смотреть только на него, всячески стремился к единовластию, клевеща на брата. Тяжело больной, медлящий умереть, отец казался ему тягостным и обременительным. Он уговаривал врачей и прислужников как-нибудь повредить старику во время лечения, чтобы скорее от него избавиться (потом он казнит их за отказ исполнить его волю. – Е.С.). Но Север, снедаемый больше всего печалью, наконец скончался, прославив свою жизнь военными подвигами более, чем кто-либо из бывших до него государей» («История императорской власти после Марка», III, 15, 1–2).

Умер Септимий Север в Эборакуме, как свидетельствует Элий Капитолин: «Он умер в Эбораке в Британии, покорив племена, которые казались враждебными Британии, на восемнадцатом году своего правления, от тяжелой болезни, уже стариком… Умирая, он оставил запас хлеба на семь лет, так что ежедневно можно было расходовать по семидесяти пяти тысяч модиев; масла же он оставил столько, что в течение пятилетия его хватило на нужды не только Рима, но и всей Италии, в которой масла недостаточно. Говорят, последние слова его были следующие: “Я принял государство, со всех сторон раздираемое восстаниями, а оставляю умиротворенным даже в Британии. Старый, с больными ногами, я оставляю моим Антонинам крепкую власть, если они сами окажутся хорошими, но бессильную, если они будут дурными…” Тело Севера было перевезено из Британии в Рим, и провинциалы оказывали ему на пути великие почести; впрочем, некоторые говорят, что в Рим была привезена только небольшая урна, содержавшая останки Севера, и что она была помещена в гробнице Антонинов (т. е. в мавзолее Адриана в Риме, ныне известном, как Замок Св. Ангела. – Е.С.), так как Септимий был сожжен там, где он скончался» («Север», 19, 1; 23, 2–3; 24, 1–2).

Дион приводит многие подробности: «Прежде чем расстаться с жизнью, он, говорят, обратился к своим сыновьям с такими словами (я привожу то, что было сказано, ничего не приукрашивая): “Живите дружно, обогащайте воинов, а на всех остальных не обращайте внимания”. После этого его тело, облаченное в военную одежду, возложили на костер, вокруг которого, отдавая ему честь, совершили бег воины и его сыновья, и те, кто что-то имел под рукой, бросили в качестве воинских даров в костер, который подожгли его сыновья. После этого кости его сложили в урну из пурпурного камня, доставили в Рим и поместили в гробницу Антонинов. Рассказывают, что Север послал за этой урной незадолго до смерти и, ощутив [ее приближение], сказал: “Ты остановишь человека, которого не мог остановить [весь] мир”» («Римская история», LXXVII, 15 (2–4).

Уход из Британии новых императоров с войском в описаниях античных историков скорее походил на бегство; запланированные походы против пиктов и прочих северных племен были отменены, и, как рассказывает Геродиан, сыновья Севера «пожелали уйти из Британии и поспешили в Рим, везя останки отца. Предали его тело огню, а прах, смешав с благовониями и заключив в алебастровую урну, доставили в Рим, чтобы там поставить между священными памятниками государей. Сами же вместе с войском как победители британцев переправились через океан и достигли противолежащей Галлии» («История императорской власти после Марка», III, 15, 7–8). Дион выразился более резко: «Всю власть захватил Антонин (Каракалла. – Е.С.), ибо на словах он, конечно, делил ее со своим братом, но в действительности с самого начала правил единолично. Он заключил мир с варварами, оставил их земли и вывел гарнизоны из крепостей» («Римская история», LXXVIII, 1 (1).

Крайний рубеж проникновения римлян в Шотландию – валы Севера, иначе – прежний вал Антонина – был оставлен навсегда примерно через год или два после смерти старого императора: фрагментарная надпись из Карпоу, датируемая 212 г., еще свидетельствует о пребывании там римских войск. Однако, при всем неприглядном виде этого все же поспешного отступления и сдачи земель, нельзя не признать один-единственный факт: Каракалле (188–217 гг., правил с 211 г.), этому опереточному злодею и, по описанию древних, форменному выродку, удалось то, что было не по силам его предшественникам: он добился на Британском Севере мира, который был ненарушим в течение трех четвертей столетия! И. Ричмонд делает остроумный вывод, что после смерти Севера Каракалла все же осуществил в Британии еще одну кампанию против врага, причем успешную, – о ней молчат враждебные ему античные источники, но она подтверждается археологией, обнаружившей монеты соответствующих дат в якобы оставленной местности. Более того, тот же автор высоко оценивает стратегическое удобство перенесения Каракаллой границы, не только шедшей к Чевиотским холмам, но и простирающейся к Лотиану и Гэллоуэю – это позволяло контролировать племена т. н. Нижней Шотландии. Гарнизоны фортов Каракалла переукомплектовал мобильными отрядами и подразделениями разведчиков. В общем, подводя итоги его деятельности, Ричмонд пишет (пер. с англ. Е.С.): «Установленные Каракаллой диспозиции заслуживают куда большего одобрения, чем им обычно уделяют. Они гарантировали мир в Северной Британии на гораздо больший период, чем это удавалось сделать силой любому римскому полководцу [до него], и они продолжали успешно исполнять свои функции, несмотря на серьезное ухудшение политических и экономических условий, сказывавшихся на империи в периоды частых коллапсов центральной власти в середине и второй половине III в.». Эти же выводы даются не от молчания античных историков (их материала, действительно, маловато будет для той интереснейшей эпохи), но сделаны на основании все тех же легионных надписей, возможно, несколько поднадоевших читателю, но Айрлэнд совершенно прав в своем анализе этих уникальных свидетельств: начиная с Каракаллы, британские легионы начинают концентрироваться вовсе не на севере, как доселе было, а на юге; об этом свидетельствует и Дион Кассий: «На сегодняшний день (начало III в. – Е.С.) из них (легионов Августа. – Е.С.) сохранились только девятнадцать, а именно: Второй Августов, размещенный в Верхней (т. е. Южной. – Е.С.) Британии… два шестых легиона, в том числе один Победоносный в Нижней (т. е. северной. – Е.С.) Британии… Двадцатый (называемый также Валериевым Победоносным) в Верхней Британии» («Римская история», LV, 23 (2–3, 6). Посмотрим, что нам пишут римские легионеры времен Каракаллы.

Во-первых, видим нового правителя – Гая Юлия Марка, чья титулатура показывает, как он «поднялся» из командира легиона к наместнику, т. к. она разнится (пер. с англ. Е.С.):

«…за благоденствие нашего Господина Императора Марка Аврелия Антонина Пия Феликса Августа при его легате Гае Юлии Марке под управлением… префекта, кавалерийское подразделение Августа соорудило это в четвертое консульство Императора Антонина Августа и второе – Бальбина» (надпись из Старого Карлайла, 213 г.).

«Императору Цезарю, сыну обожествленного Луция Септимия Севера Пия Пертинакса Августа, величайшего завоевателя Аравии, Адиабены и Парфии, внуку обожествленного Антонина Пия Марка Аврелия, завоевателя Германии и Сарматии, правнуку обожествленного Антонина Пия, праправнуку обожествленного Андриана, прапраправнуку обожествленного Траяна, завоевателя Парфии, и обожествленного Нервы – Марку Аврелию Антонину Пию Феликсу Августу, величайшему завоевателю Парфии и… Верховному Первосвященнику, на 16-й год обладания им властью трибуна, дважды провозглашенному императором, четырежды консулу, Отцу его Отечества – из соединенных долга и преданности, по указанию Гая Юлия Марка, легата-пропретора Августа, вторая когорта нервиев, Римских Граждан, преданных его божественной власти и величию, воздвигла это» (надпись из Уайтли Касла).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Северу Антонину Пию Феликсу Августу, величайшему завоевателю Парфии, Британии (!!! – Е.С.) и Германии, великому первосвященнику, на 19-й год обладания им властью трибуна, дважды провозглашенному императором, четырежды консулу, проконсулу, Отцу его Отечества, первая верная когорта вардуллиев, римских Граждан, полуконных, числом 1000, собственных [воинов] Антонина, построила это при… легате-пропреторе Августа» (надпись из Вышнего Рочестера, 216 г.).

Как пишет Иглз, по указанию Каракаллы строится прибрежный форт в Рекулвере для отражения атак пиктов и саксов. Очень важный момент. Любое «популярное изложение» британской истории приурочивает атаки саксов к V в. – эпохе захвата ими кельтской Британии; более «продвинутые» книги беспристрастно свидетельствуют, что атаки саксонских пиратов на юг и юго-восток Британии начались уже в III в.; и, если Р. Иглз прав, есть возможность сместить начало этого рокового для бриттов противостояния даже к самому началу III в. То есть эпоха «внутреннего покоя» практически сразу переходит в эпоху начала внешней агрессии. Британия, умиротворенная внутренне, вдруг начинает ощущать себя меж двух огней: с востока ее атакуют саксы, а с востока – разнообразные ирландские племена, чьи набеги тоже датируются уже III в. и достигают дальнейшего развития в IV и V вв., когда на территории Западной Шотландии образуется «совместное» пиктско-скоттское королевство Дал Риада; также и Уэльс попадает под влияние ирландских захватчиков, причем его северная и юго-западные части начинают развиваться совершенно разными историческими путями (об этом – позже).

Отчего же так «прорвало» варваров? Одну версию мы упоминали ранее – наместник Люп в конце II в. н. э. откупился от бриттов, чем мог подать «нехороший пример» соседям. Другая – почти полный развал Римской империи в очередных гражданских войнах, последовавших за убийством Александра Севера (235 г., см. ниже); но в нее не вписываются атаки пиратов-саксов, если они начались уже при Каракалле, убитом в 217 г.

Представим этих новых врагов Британии несколько подробнее: несмотря на созвучие (саксы, англосаксонский и т. д.), на тот исторический момент их не следует искать в глуби современной Германии в районе Дрездена – столицы Саксонии: туда они прибудут чуть позже; явно, что, будучи пиратами, саксы занимали морское побережье. И если наложить знаменитую карту расселения германских племен по Плинию – Энгельсу на «Малый атлас мира» 1975 г., мы обнаружим саксов на территории современной Северной Германии от Бремерхафена до Вуксхафена и далее до Неймюнстера. Саксы входили в группу так называемых фризско-саксонских племен, иначе – ингевонов (ингвеонов), вместе с фризами (полуостровными фризами-кимврами и тевтонами – если признавать их германское происхождение, о чем уже стоял вопрос в 1-й главе)[88], хавками, англами, ютами (эводами), херусками и, возможно, варнами. Аполлинарий Сидоний (430–486 гг.), галло-римский писатель и епископ, писал в панегирике императору Авиту в 451 г.: «Tractus Aremoricus (римские береговые укрепления Нормандии. – Е.С.) также ждет саксонских пиратов, которые удали ради бороздят британские воды на своих кожаных лодках, прокладывая путь через синее море в залатанных своих суденышках» (Песнь 7, 369). Но панегирик – это одно дело, а так – тот же автор был намного более серьезен в частном письме, написанном около 470 г.: «Этот враг своей жестокостью превосходит всех других. Он нападает мгновенно и неожиданно; если его замечают до того, как он нападет, он уклоняется от сражения. Он презирает тех, кто выступает против него открыто, и уничтожает тех, кто его не ждет. Когда он кого-либо преследует, он перерезает ему дорогу; если же он вынужден бежать, он ускользает от преследователей. Кораблекрушение его не пугает, оно для него не более чем упражнение в ловкости. Опасности, ожидающие его в море, для него не только привычны, но и приятны. Если поднимается буря, то она порождает в душе тех, кто ждет нападения, ощущение укрытости, – но буря скрывает и тех, кто нападает: они охотно мирятся с опасностью, которая подстерегает их в волнах прибоя или на острых скалах, надеясь на успех неожиданного нападения» (Письмо 8, 6, 14). Это, вместе с англами, ютами и фризами – будущие хозяева Британии вплоть до 1066 г.

Эпиграфика периода от Каракаллы до Александра Севера (208–235 гг., правил с 222 г.) скудновата; есть надписи времен полусумасшедшего юнца Гелиогабала (204–222 гг., правил с 218 г.), убитого в Риме, и Александра Севера – последних представителей сирийской династии римских императоров; как обычно, они сообщают имена наместников и иных должностных лиц военной римской администрации и указывают объекты строительства или ремонта; интересно также отметить серьезное наличие варварских контингентов римского воинства, все более усиливавшихся, что в итоге приведет просто к такому явлению периода Поздней империи, как «варваризация римской армии» (пер. с англ. Е.С.):

«При Модии Юлии, легате-пропреторе Августа, первая элийская когорта даков под командованием трибуна Марка Клавдия Менандра построила это» (надпись из Бирдосвальда, 219 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Антонину Пию Феликсу Августу (Гелиогабалу. – Е.С.) в третий год обладания им властью трибуна, трижды консулу, проконсулу, Отцу его Отечества, первая верная когорта вардуллиев, собственных [воинов] Антонина, построила эту платформу для метательных орудий от уровня земли по указанию Тиберия Клавдия Паулина, легата-пропретора Августа, при суперинтендантстве трибуна Публия Элия Эразина» (надпись из Высокого Рочестера, 220 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Антонину Пию Феликсу Августу, архипрославленному жрецу Непобедимого Бога-Солнца Гелиогабалу, Верховному Первосвященнику, в четвертый год обладания им властью трибуна, трижды консулу, Отцу его Отечества, сыну обожествленного Антонина, внуку обожествленного Севера, и Марку Аврелию Александру, благороднейшему Цезарю, его соправителю империей… починили это здание, которое рухнуло от давности лет, второе кавалерийское подразделение астуриев, собственных [воинов] Антонина, через посредство Мария Валериана, легата-пропретора Августов, при суперинтендантстве префекта кавалерии Септимия Нила. Посвящено 30 октября в консульство Грата и Селевка» (надпись из Честерса, 221 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Северу Александру Пию Феликсу Августу, внуку обожествленного Севера, сына обожествленного Антонина Великого, Верховному Первосвященнику с властью трибуна, Отцу его Отечества, консулу, провели трубы водоснабжения для использования воинами пятой когорты галлов, по указанию Мария Валериана, его легата-пропретора» (надпись из Южного Шильдса).

«…четвертая когорта галлов, собственных [воинов] Севера Александра, преданных его божественности, восстановила от уровня земли эти ворота вместе с башнями при Клавдии Ксенефоне, легате-пропреторе нашего Императора в Нижней Британии, под управлением…» (надпись из Честерхольма, 223 г.).

«Императору Цезарю Марку Аврелию Северу Александру Пию Феликсу Августу восстановили от уровня земли это зернохранилище, рухнувшее от времени, воины второй когорты австуриев, собственных [воинов] Севера Александра, когда провинцией управлял… Максим, легат-пропретор Августа, под командованием Валерия Марциала, центуриона… легиона, в консульство Фуска во второй раз и Декстра» (надпись из Великого Честерса, 225 г.).

«Богу Марсу и двоим богиням Алаисиагам (так называемой Тевтонской триаде; впрочем, Р. Берн видит в этих богинях валькирий. – Е.С.), и божественной власти императора, члены германского племени туигантов из подразделения фризов из Верковициума, собственных [воинов] Севера Александра, охотно и заслуженно исполнили свою клятву, [построив это]» (надпись из Хаусстэдса; это круглое святилище у вала Адриана, всего 17 футов в диаметре, от которого остались массивное каменное навершие двери, дверной косяк с надписями, два алтаря и фрагменты фундамента; из двух дополнительных надписей становятся ясны имена четырех германских богинь – Алаисиаг: «Богу Марсу-Тинксу и двум Алаисиагам, Беде и Фиммилене, и божественной власти Императора, германские члены племени туигантов охотно и заслуженно исполнили свою клятву»; «Богиням – Алаисиагам, Баудигиллии и Фриагабис, и божественной власти Императора, подразделение Гнаудифрида охотно и заслуженно исполнило свою клятву»).

«Посвящается богине Рима. Воины на двойном жаловании (дупликарии) из подразделения разведчиков из Бремениума установили этот алтарь в день ее рождения (т. е. в день основания Рима, 21 апреля. – Е.С.) по указанию трибуна Капитона Харитина, охотно и заслуженно исполняя свою клятву» (надпись из Высокого Рочестера).

Александр Север, как известно, был убит во время военного мятежа на походе против германцев; вероятнее всего – в Галлии, хотя возможно, что и в Британии, как пишет Элий Лампридий в его биографии: «Галлы, народ по своему характеру суровый и непокорный, часто причинявший неприятности императорам, не могли вынести чрезмерной строгости этого человека, которая после Гелиогабала казалась еще большей. Итак, когда он был с небольшим отрядом в Британии, а по утверждению других – в Галлии, в поселке, называвшемся Сицилией, его убили какие-то воины – не по общему решению войска, но как разбойники; это были главным образом воины, которые разбогатели от наград Гелиогабала и не могли терпеть строгого государя» («Александр Север», 59, 5–6). О предсказании ему гибели женщиной-друидессой уже было сказано ранее в 1-й главе (см. также: «Александр Север», 60, 6). Секст Аврелий Виктор (320–390 гг.) также представляет «британскую версию» убийства императора: «(Александр) поспешил в Галлию, страдавшую от грабежей германцев. Там он с твердостью усмирил много волнующихся легионов, что в то время послужило к его славе, а вскоре затем к его гибели. Сначала солдаты испугались его строгости (отчего он и получил прозвище Севера), но потом убили его, когда он случайно пребывал с немногочисленной свитой в одном британском селении по имени Сикила» («О цезарях», 24, 2–4).

После смерти Александра Севера мрак истории все сильней сгущается над Британией; в то время как за ее пределами императоры отчаянно борются за власть, только редкие надписи увековечивают их имена на далеком острове (пер. с англ. – Е.С.):

«Духу нашего Господа и штандартам первой когорты вардуллиев и подразделению разведчиков из Бремениума, собственных [воинов] Гордиана, Эгнатий Луциллиан, легат-пропретор Августа построил это, указав это трибуну Кассию Сабиниану» (надпись из Высокого Рочестера).

«Императорам Валериану и Галлиену, Августам, и Валериану, благороднейшему Цезарю, восстановили от уровня земли эти казармы для седьмой когорты, через посредство светлейшего мужа Дестиция Юбы, легата-пропретора императоров, и Витулазия Летиниана, легата II легиона Августа, под руководством Домиция Потенция, префекта того же легиона» (надпись из Каэрлеона).

Наконец, один из полководцев Галлиена (218–268 гг., правил с 253 г.; время его бессильного правления именуется не иначе как «эпоха тридцати тиранов»), Марк Кассиан Латиний Постум (220–269 гг., правил «Галльской империей» с 260 г.), командовавший войсками на Рейне, тоже решил податься в императоры. Историк Требелий Поллион отзывается о нем с похвалой: «Это был муж в высшей степени храбрый на войне, в высшей степени твердый в мирное время, во всех случаях жизни серьезный. Поэтому Галлиен препоручил ему своего имевшего жительство в Галлии сына Салонина, с тем чтобы Постум охранял его жизнь и наставлял его в том, как должен вести себя и действовать император. Он, однако, по утверждению многих (что, впрочем, не соответствует его нравам), впоследствии нарушил верность и, убив Салонина, взял на себя императорскую власть. Как вернее передают многие другие, галлы, жестоко ненавидевшие Галлиена и не желавшие терпеть над собой власть мальчика, провозгласили императором того, кто управлял порученной ему частью империи, и, подослав воинов, убили юношу. После его убийства все войско и все галлы с радостью приняли Постума, и он в течение семи лет так хорошо проявил себя, что восстановил порядок в Галлиях, в то время как Галлиен проводил время в роскоши и по трактирам и изнурял себя любовью к варварской женщине. Однако Галлиен начал против него войну, именно ту, в которой Галлиен был ранен стрелой. Любовь к Постуму в душах всех галльских народов была огромной, так как он, прогнав все германские племена, возвратил Римской империи прежнюю безопасность. Но так как он держал себя очень грозно, а галлы всегда готовы к переворотам, то он и был убит, когда выступил Лоллиан» («Тридцать тиранов», 3, 1–7). Вместе с ним был убит и его сын и соправитель Постум Младший.

Постум пользовался чрезвычайной поддержкой в окрестных землях, поэтому на его стороне выступили не только соответственно Галлия и Германия, но также Испания и, самое главное для нас, Британия. Такова именно была та «Галльская империя» Постума, о которой порой говорят историки. Британия сохранила интересные экспонаты той поры, свидетельствующие о ее подчинении Постуму – это милевой камень из Трекасл-Хилл и надпись из Ланкастера (пер. с англ. Е.С.):

«Нашему Господину, Императору Марку Кассиану Латинию Постуму Пию Феликсу Августу».

«Императору Постуму… для отчета о перестройке бани и базилики, которые рухнули от давности лет и были восстановлены от уровня земли воинами конного подразделения себозиев, собственных [воинов] Постума, при высокородном Октавии Сабине, нашем Правителе, и под управлением Флавия Аммаусия, префекта кавалерии. Посвящено 22 августа во второе консульство Цензора и Лепида».

После гибели Постума «Галльская империя» еще немного пофрондировала, пока в 274 г. не была приведена к покорности Аврелианом (214–275 гг., правил с 270 г.), про которого распевали, что «столько и вина не выпить, сколько крови пролил он», как записал Флавий Вописк Сиракузянин («Божественный Аврелиан», 6, 5). При Пробе (232–282 гг., правил с 276 г.) в Британии были постоянные волнения. Сначала они были связаны с неким Бонозом (узурпатор в 280 или 281 г.), о котором Флавий Вописк Сиракузянин сообщает следующее: «Боноз был из испанской семьи, родился в Британии, а мать его была из Галлии; сам он говорил о себе, что он сын ритора, а по сведениям, полученным мною от других, был сыном учителя грамоты. Еще в раннем детстве он потерял отца; воспитанный матерью, очень мужественной женщиной, он не получил никакого образования. Сначала он проходил военную службу среди младших командиров, а затем в коннице; он был центурионом, исполнял должность трибуна, был военным начальником ретийской границы. Пил он столько, сколько никакой другой человек. Аврелиан часто говорил о нем: “Он родился не для того, чтобы жить, а для того, чтобы пить”. Все же он долго относился к Бонозу с уважением за его воинскую доблесть. Если откуда-нибудь приходили послы варварских племен, им устраивали попойку, для того чтобы он мог напоить их допьяна и благодаря вину выведать у них все, что нужно. Сам он, сколько ни пил, всегда оставался спокойным и трезвым, и, по словам Онезима, биографа Проба, становился от вина только умнее… Однажды германцы сожгли римские увеселительные яхты на Рейне. Боясь наказания, Боноз взял на себя императорскую власть и удерживал ее дольше, чем он этого заслуживал. В долгом и жестоком сражении он был побежден Пробом и окончил жизнь, удавившись в петле. Тогда появилась шутка, что висит не человек, а амфора» («Фирм, Сатурнин, Прокул и Боноз, то есть четверка тиранов», 14, 1–4; 15, 1–2). Тот же автор, но в биографии Проба, указывает на конкретную связь Боноза с Британией: «когда в Агриппине, в Галлии, Прокул и Боноз захватили императорскую власть и уже притязали на Британии[89], Испании и все провинции Галлии «в брюках», он победил их при содействии варваров» («Проб», 18, 5).

Итак, пока что на основании этих сведений можно говорить лишь о попытке мятежа в Британии, однако историк Зосим (460–520 гг.) прямо пишет о мятеже на острове, состоявшемся в то же самое время, – можно предположить, что он был инспирирован как раз Бонозом; другая версия – что восстание стало реакцией британцев против бессилия и бездействия местных властей по поводу либо прорыва северянами вала Адриана, либо бесчинства саксонских пиратов, либо нашествия ирландцев на Уэльс. Зосим предлагает третью версию – рокового совета, о цели которого можно только догадываться: «Другой мятеж, который случился в Британии, произошел из-за “помощи” Викторина Мавра[90], который посоветовал Пробу назначить туда правителем человека, который и разжег этот бунт. Призвав Викторина, император отчитал его за этот совет и послал его самого исправлять свою же ошибку. Мавр немедленно отправился в Британию, где сумел свергнуть узурпатора с помощью военной хитрости» («Новая история», I, 66, 2). Жалко, что Зосим не назвал наместника-бунтовщика по имени. Известно, что между 274 и 286 гг. британским наместником был Луций Септимий, однако сложно утверждать однозначно, был ли именно он тем самым повстанцем. Еще Зосим сообщает, что, когда Проб воевал с франками, бургундами и вандалами, «многие были убиты… другие были взяты в плен. Все пленные были отправлены через пролив в Британию, где они оказались очень полезны для императора при подавлении последующих мятежей» («Новая история», I, 68, 3). Весьма примечательно замечание, свидетельствующее о том, что Британия так и не успокоилась! Также Вописк связывает с Пробом введение в Британии собственного виноделия – очевидно, это была большая льгота, можно только догадываться, какие барыши несколько веков до этого получали греко-римские виноторговцы, – пусть читатель вспомнит, как кельты (включая бриттов) обожали импортное вино: «Следует знать одно: все германцы, когда Прокул (очередной мятежник, жаждавший верховной власти. – Е.С.) обратился к ним за помощью, предпочли служить Пробу, нежели властвовать вместе с Бонозом и Прокулом. С этого времени Проб разрешил всем галлам, испанцам и британцам иметь виноградные лозы и заниматься виноделием. И сам он, вскопав руками воинов гору Альму близ Сирмия в Иллирике, засадил ее отборными лозами» («Проб», 18, 7–8). Впрочем, возможно, Проб просто отменил старый закон Домициана, который запретил виноградарство в провинциях, но тогда, в I в. н. э., это был не просто протекционизм по отношению к италийским и греческим производителям (имелось налицо перепроизводство винограда и, как следствие, вина) – в частности, в Северной Африке это было принято, для того чтобы поощрить разведение полезнейших олив.

Следующий мятеж обычно связывают с попыткой борьбы с пиратством. Ранее уже было вскользь упомянуто о том, что Римская Британия в III в. оказалась меж двух огней, и если с атаками континентальных пиратов-германцев все довольно ясно, и об этом еще не раз будет разговор в дальнейшем, теперь, для определенного разнообразия в изложении, следует рассказать о натиске ирландцев на Уэльс, причем это не были грабительские рейды, это было планомерное завоевание, что явно показывает слабость провинции. Остатки культа ирландского божества Ноденса (Нодонта), принесенного с собою завоевателями, обнаруживают их продвижение на восток до эстуария реки Северн. На юго-западе ирландские колонисты, известные как десии, вытеснили с обжитых мест племя деметов, зависимое от римлян, основав Дивед. Поскольку следов военной активности римлян там не обнаружено, можно вполне резонно предположить, что они предоставили деметов своей судьбе, вопрос – почему. Было ль это недальновидное решение местной администрации, либо опасность осознавали, но просто не было сил? Пришельцы с Зеленого острова основали там династию, правившую 5 веков!

Северный Уэльс атаковали ирландцы-фении, могущественное племя Центральной Ирландии, предавая его грабежу и разорению, но в итоге и там налетчики преобразились в колонистов, назвав свою землю Гвинедд. При этом Т. Пауэлл полагает, что, первоначально расширяя свою экспансию в Ирландии, они серьезно потеснили своих сородичей-десиев сначала на юг Зеленого острова, а потом – и за его пределы, в том числе как раз в Юго-Западный Уэльс. В итоге оба племени столкнулись на территории Британии, и их отношения были, разумеется, враждебными.

Но вопрос с фениями был разрешен британскими северянами-вотадинами (валлийцы называли их гододдинами), которые пришли со своей земли меж Тайном и Фортом в Северо-Западный Уэльс и «зачистили» его от ирландских захватчиков. Появление этой новой силы было вовсе не случайным: это римляне решили разыграть обычную для себя комбинацию, предоставив северянам часть своих владений в Уэльсе, и без того фактически потерянных, в обмен на защиту от врагов с запада. Вотадины, известные также как «сыновья Кунедды», основали в Уэльсе большое количество королевских родов эпохи раннего Средневековья.

Интересно предположить, что эта экспансия северян в Уэльс ослабила позиции их сородичей, благодаря чему следующая волна ирландцев-завоевателей, на сей раз – скоттов, смогла обрушиться на Британский Север. Само их название происходит от глагола, означающего «совершать набег», «грабить», отчего выдвигается серьезное предположение, что это было не какое-то конкретное племя, а обычная для тех времен конгломерация разбойных людишек, объединенная не кровью или языком, а схожими целями: убить, захватить, изнасиловать. Характерно, что свое имя – Scotia – они (через латинских писателей) сначала «дали» Ирландии, и только не ранее XI в. оно распространилось на Каледонию, ставшую Шотландией (Scotland), «землей скоттов». В IV–V вв. они основали в Аргайле и на окрестных островах королевство Дал Риада (так именовался один из королевских родов Северо-Восточной Ирландии) и совместно с пиктами с севера и мореходами-саксами с востока терзали Римскую Британию.

Именно против последних в 270–280-е гг. было возведено большое количество прибрежных фортов на юге Британии. Уникальные археологические свидетельства того времени происходят из Лондона: даже этот, в принципе, прилично отстоящий от побережья город предпринял дополнительные меры защиты, возведя стену со стороны Темзы. Секция этой стены, исследованная в 1977 г. у Лэнторнской башни Тауэра и датируемая 255–270 гг., покоилась на большом количестве дубовых свай, причем они соединялись весьма хитроумной системой из перекрещенных бревен.

Итак, когда империи грозил полный развал, к власти пришел умнейший администратор Диоклетиан (244–311 гг., правил в 284–305 гг.), придумавший интересную, но оказавшуюся из-за чужих амбиций нежизнеспособной систему тетрархии – когда Римская империя из-за своей громоздкости была поделена меж двумя Августами: каждый воспитывал себе преемника – Цезаря, также правившего определенной частью государства; в должный срок Августы уходили на покой, Цезари становились Августами и воспитывали новых Цезарей. Беда в том, что Диоклетиан оказался единственным Августом, ушедшим на покой добровольно, в то время как прочие не забывали о власти и стремились либо вернуть ее себе, либо обеспечить ее переход к своим детям; был момент, когда в империи были сразу 7 правителей, законных и самозваных. Но это – позже, пока же он поручил своему соправителю Максимиану Геркулию (250–310 гг., правил в 285–305 гг., как узурпатор – в 306–308 и 310 гг.), в чьем распоряжении была западная часть империи, решить проблему пиратских рейдов на побережья Британии и Галлии. Будучи занят военными действиями в Галлии, эту миссию Геркулий поручил то ли германцу, то ли галлу Мавзею Караузию (285 г.).

Аврелий Виктор пишет: «Геркулий, отправившись в Галлию, частью рассеял врагов, частью захватил [в плен] и в скором времени всех усмирил. В этой войне отличился отвагой гражданин из Менапии Караузий; на этом основании, а также и потому, что он умел управлять кораблями, – он в юности упражнялся в этом искусстве за плату, – его поставили во главе флота, набиравшегося для отражения германцев, разбойничавших на море. Зазнавшись от такого своего положения, он одержал не очень много побед и, так как не сдавал полностью в казну своей добычи, стал бояться Геркулия; узнав, что тот приказал его убить, он, захватив власть, бежал в Британию» («О цезарях», 39, 19–21).

Примерно в том же духе пишет и Евтропий: «Для подавления… восстания был послан Цезарь Максимиан Геркулий, который после нескольких сражений умиротворил Галлию. Одновременно с этим Караузий, муж весьма незнатного рода, но обретший великую славу у воинов, был направлен из Бононии (итальянской Болоньи, которую С. Айрлэнд, к сожалению, путает с галльской Булонью; впрочем, не он один. – Е.С.) отвоевать приморские области Бельгики и Арморику, которые беспокоили своими набегами франки и саксы. Часто беря в плен многих варваров и не возвращая захваченную добычу провинциалам, в то же время и не отправляя ее императорам, навлек он на себя подозрение в том, что подбивает варваров на вторжение, дабы их схватить и через это обогатиться. Максимиан приказал убить Каравзия, но тот, облачившись в пурпур, укрылся в Британии» («Краткая история от основания Рима», IX, 20, 1; 21).

Неизвестный галльский панегирист, воздавая 1 марта 297 г. в Трире (Августе Треверов) хвалу Констанцию Хлору (250–306 гг., правил как цезарь в 293–305 гг., как Август – в 305–306 гг.), патетически отмечал: «И в самом деле, для государства, стремящегося расширить свои границы, имело большое значение как само имя – Британия, так и ее земли, славящиеся таким изобилием плодов и столь многочисленными пастбищами, богатые столькими рудными жилами и дающие так много податей, опоясанные столь многочисленными гаванями, имеющие столь протяженную береговую линию. Юлий Цезарь, знаменитый создатель вашего имени, первым из римлян вступив на ее земли, писал, что он открыл новый круг земель, полагая, что она столь обширна, что, как ему казалось, не окружена со всех сторон океаном, а сама окружает его. И ведь в то время Британия не имела никаких кораблей для морских сражений, а римская военная машина, начиная уже с Пунических и Азиатских войн, а также в последующей борьбе против пиратов и в еще более недавней – против Митридата, одинаково славилось опытностью в ведении как сухопутных, так и морских сражений. К тому же народ Британии, даже в то время дикий и привыкший к сражениям с одними лишь пиктами и с гиберами, которые до сих пор ходят полуголыми, так легко покорился римским войскам и знаменам, что в том походе Юлий Цезарь должен был гордиться, пожалуй, лишь тем, что переплыл океан. Однако когда сперва флот, охранявший прежде Галлии, был склонен убегающим пиратом (т. е. Караузием. – Е.С.) к этому нечестивому разбою; когда, кроме того, было построено множество кораблей по нашему образцу и захвачен римский легион (считается, что речь идет о понесшем тяжкое поражение от Караузия II легионе Августа. – Е.С.), когда было создано несколько соединений из чужеземных воинов и набраны в отряд галльские купцы, когда надеждой на захват этих самых провинций были возбуждены бесчисленные полчища варваров и все эти силы были обучены морской службе под руководством зачинщиков этого разбоя, в то время как ваши армии, хотя и непобедимые благодаря своей доблести, были тем не менее новичками в морском деле, – мы услышали, что из ничтожнейшей шайки разбойников выросла ужасная громада войны, на благоприятный исход которой мы все же надеялись. Ведь ко всему перечисленному добавилась и долгая безнаказанность преступления, которая усиливала дерзость отчаянных людей, так что они хвалились той свирепостью моря, которая с какой-то роковой неотвратимостью отложила вашу победу, и объясняли эту отсрочку страхом перед своим именем; они были настолько уверены, что военные действия были не приостановлены из-за осмотрительности, а прекращены от отчаяния, что архипирата, отбросив всякий страх перед общим наказанием, убил его же пособник, считавший, будто наградой за столь большой риск будет власть» (об этом подробнее – позже) («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 11, 1–4; 12, 1–2).

Однако, несмотря на общий прохладный, а то и враждебный тон выше цитированных авторов, Караузий ведь защитил Британию как свое владение от германских пиратов, а также, возможно, ирландцев, что вынужден признать даже Аврелий Виктор: «За… Караузием осталась его власть на острове [Британии], после того как он особенно удачно отразил – по требованию жителей оградить их – натиск воинственных племен» («О цезарях», 39, 39).

Центральная власть этого потерпеть, разумеется, не могла, но, поскольку империя полыхала со всех концов, атакуемая врагами внешними и внутренними, до самозваного британского императора Караузия у нее дошли руки лишь примерно в 288–289 гг., о чем свидетельствует другой галльский панегирик 289 г., адресованный Геркулию (пер. с англ. Е.С.): «О, император, я говорю, что твой успех – это знак Фортуны, ибо твои воины победоносно достигли Океана, и вот теперь течения отлива и прилива размыли кровь твоих врагов, перебитых на этом берегу… Каково же состояние духа этого пирата, когда он видит, когда твои войска уже почти достигли пролива, который один лишь отдаляет его смерть, – войска, забывшие про свои корабли и следующие вперед за отступающим [перед ними] морем? Какой остров более отдален, к какому еще Океану ему стремиться?.. Прекраснейшие флоты были построены и оснащены, флоты, которым было суждено со всех рек достичь Океана!..Так корабли свершили свой приступ на волны, которые уступили перед их согласным движением, и корабли мягко пошли по воде, движимые их усилиями… Так, Император, легко всем понять, что тебе будет способствовать благосклонный успех в этом морском предприятии» («Панегирик Максимиану», 11, 7; 12, 1–8).

Но панегирик – он на то и панегирик, чтоб восславлять поражение, как победу. В вышеприведенной цитате из панегирика другому властителю видно, что предприятие растянулось на годы – следовательно, вовсе не было таким успешным, каким его хотел видеть галльский вития в 289 г. А Евтропий вообще сухо констатирует нелицеприятную правду: «После нескольких неудачных стычек с Каравзием, мужем, искусным в военном деле, они (Диоклетиан и Геркулий. – Е.С.) заключили с ним мир» («Краткая история от основания Рима», IX, 22, 2). Гордый своими достижениями, британский император отчеканил золотые, серебряные и бронзовые монеты со своим изображением и соответствующим титулом. Размах его эмиссии, равно как и тщеславия, впечатляет. Надписи на монетах буквально вопиют: «Приди, долгожданный!» и «Восстановитель Британии». На одном бронзовом медальоне – аббревиатура «RSR»; один исследователь, Ги де ла Бедуайер, предположил, что это – строка из «Буколик» Вергилия – «Redeunt Saturnia Regna» – «Грядет Сатурново царство», т. е. золотой век. Монеты Караузия доныне в изобилии находят во Франции (в т. ч. особенно в Булони) и Англии – например, 760 монет из гигантского клада в 53 000 монет, найденного в 2010 г. во Фруме (Сомерсетшир).

Караузий продержался до 293 г., когда в связи с назначением двух цезарей, введенных в образовавшуюся систему тетрархии, обязанность разобраться с Караузием в соответствии с новым административно-территориальным делением империи легла на плечи Констанция Хлора. Первым делом он решил захватить галльскую базу вражеского флота, Гезориак (Булонь); панегирист восклицает: «Итак, Цезарь, одним своим прибытием ты тотчас же покорил свои Галлии. Ведь та быстрота, с которой ты опередил все известия о твоем возвышении и о твоем прибытии, <позволила тебе> неожиданно напасть на скованный стенами Гезориака и упорствующий в своем несчастном заблуждении отряд разбойников и лишить этих пиратов, полагавшихся <ранее> на морские волны, помощи океана, который подступал к самым воротам города. В этом проявилось твое божественное предвидение и равное замыслу исполнение: всю акваторию порта, которую постоянно то захлестывает морской прибой, то обнажает отлив, ты сделал непроходимой для кораблей, вбив при входе бревна и навалив огромные глыбы, и удивительным замыслом одолел саму природу местности. Ведь морской отлив стал совершенно бесполезен и словно насмехался над не имеющими возможности бежать людьми; отлив этот настолько не приносил никакой пользы осажденным, как если бы совсем прекратился» («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 6, 1–2).

С. Айрлэнд справедливо полагает, что потеря Булони явилась сильнейшим ударом по престижу британского узурпатора, возможно, приведя к его устранению; впрочем, причины тут могут быть разные, не стоит сбрасывать со счетов и возможную дипломатию верховной власти, всегда и везде устранявшей неугодных; Аврелий Виктор пишет так: «Но его (т. е. Караузия. – Е.С.), спустя шесть лет, опутал своими кознями некто по имени Аллект. Он, заняв с разрешения [Караузия] самую высокую должность, стал бояться злоумышлений и казни и потому преступно отнял у того власть. Но пользовался ею недолго, потому что Констанций уничтожил его, выслав против него с частью флота и легионов стоявшего во главе преторианцев Асклепиодота» («О цезарях», 39, 40–42).

«Недолго» – не совсем точное слово, вернее, совсем неточное, ибо это «недолго» продлилось три года, как читаем у Евтропия: «Семь лет спустя Каравзия убил его сообщник Аллект, который после этого в течение 3 лет сам управлял Британией (до 296 г. – Е.С.). Он в свою очередь был убит при появлении на острове Констанциева префекта претория Асклепиодота. Так, спустя 10 лет Британия вновь стала римской провинцией» («Краткая история от основания Рима», IX, 22, 2). Упоминаемый древними авторами Юлий Асклепиодот был вместе с Афранием Ганнибалианом префектом претория в первые годы правления Диоклетиана и вместе с ним же – консулом в 292 г. В 296 г. они (причем Асклепиодот – снова в должности префекта претория) и победили Аллекта в Британии.

Промедление в 3 года вполне объяснимо: Констанцию нужно было построить флот, оснастить его, снабдить всем необходимым и набрать команды чуть ли не со всех концов империи; как написано в одном из панегириков его сыну Константину (пер. с англ. Е.С.): «И когда он (Констанций. – Е.С.) доблестью и мужеством захватил [булонский] гарнизон и милосердием своим пощадил его, и пока возвращение Британии готовилось путем постройки флота под руководством одного из местных, он изгнал все враждебные орды из Батавии, которые ранее заняли племена франков. Но он не довольствовался победой над ними: эти же самые племена привел он на римские земли и принудил отложить не только свое оружие, но вместе с ним – и свою дикость» («Панегирик Константину», 5, 3).

«Вся война, непобедимый Цезарь, благодаря этому натиску твоей доблести и удачи могла бы закончиться тотчас же, если бы обстоятельства не убедили <тебя> потратить какое-то время на строительство флота» («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 7, 3).

К 296 г. все приготовления были закончены. Галльский панегирист излишне многословен (кое-что мы подрежем, разумеется), однако сообщает некоторые интересные подробности о ходе боевых действий, которые не сохранили ни Аврелий, ни Евтропий:

«Итак, эту столь необходимую, столь трудную для проведения, столь задолго и столь предусмотрительно подготовленную войну ты, Цезарь, начал так <решительно>, что как только направил туда разящий, как молния, удар своего величия, всем показалось, будто война уже завершена. Ведь прежде всего (и предусмотреть это надо было в первую очередь) ты, призвав величие своего отца, позаботился, чтобы в то время, когда внимание твоей божественности было обращено туда, <другие> варварские племена не попытались изменить ситуацию <в свою пользу>. Ибо ты сам, ты, <наш> господин Максимиан, бессмертный император, соизволив ускорить приход своей божественности неизвестным дотоле кратчайшим путем, неожиданно появился у Рена и всю эту границу защитил не конными или пешими войсками, а страхом перед своим присутствием. Один Максимиан стоил всех армий, которые можно было бы привести на речной берег. Ты же, непобедимый Цезарь, снарядив и вооружив флотилии в разных местах, привел врага в состояние неуверенности и растерянности, так что наконец-то он тогда понял, что не защищен, а заперт океаном… Ты же, непобедимый Цезарь, воистину был не только руководителем и плавания, и войны ввиду принадлежащего тебе права верховного командования, но и инициатором и движущей силой всего предприятия благодаря самим своим действиями и являемому тобою примеру твердости. Ведь ты, первым спустившись с побережья Гезориака в словно кипящий океан, внушил другому своему войску, которое спустилось <к океану> по реке Секване, столь неудержимое рвение, что, хотя командиры еще колебались, а ужасная непогода до небес вздымала морские валы, оно потребовало сигнала к отплытию и не обращало внимания ни на какие казавшиеся угрожающими предзнаменования; оно распустило паруса в дождливый день, ловя боковой ветер, поскольку не было прямого…

И уверенность в вашем счастье не обманула, ибо, как мы узнали из рассказов самих <участников этой экспедиции>, к тому времени поверхность моря окутали такие туманы, что вражеский флот, расположенный в засаде у острова Векта и ведущий оттуда наблюдение, оказался совершенно незаметно для врагов обойден <вашими кораблями>, так что он не смог даже отсрочить вашей атаки, хотя и не был в состоянии ей противостоять. А когда это же непобедимое под вашим предводительством войско сразу после высадки на берег Британии предало огню все свои корабли, какие причины побудили к этому, как не внушенные вашей божественностью?…Но сам-то этот предводитель нечестивого мятежа, почему он отступил с того берега, которым владел? Разве не потому покинул он флот и порт, что, увидев приближающиеся твои паруса, испугался тебя, непобедимый Цезарь, тебя, кто вот-вот должен был появиться? Как бы то ни было, он предпочел померяться силами с твоими военачальниками, нежели принять молниеносный удар твоей божественности; безумец, не знавший, что, куда бы он ни побежал, он встретит силу вашей божественности везде, где поклоняются изображениям ваших лиц и вашим статуям.

Все-таки этот <разбойник>, убегая от тебя, попал в руки твоих солдат: побежденный тобой, он был уничтожен твоими войсками. Одним словом, смертельно испуганный и видящий тебя в своем тылу, словно пораженный безумием, он бросился навстречу своей гибели так стремительно, что даже не развернул боевой строй и не построил в боевой порядок все приведенные с собою войска, но устремился в атаку вместе с давнишними зачинщиками мятежа и с наемными отрядами варваров, забыв о всякой предварительно проделанной подготовке (решающий бой произошел предположительно между Винчестером и Лондоном. – Е.С.). Мало того, Цезарь: ваше счастье дало государству и то, что при победе Римской державы не погиб почти никто из римлян. Ибо, как я слышал, все эти поля и холмы были покрыты распростертыми телами одних лишь отвратительнейших врагов. Эти трупы варваров или тех, кто некогда подражал им манерой одеваться и длинными рыжеватыми волосами, валялись, измазанные пылью и кровью и застывшие в различных позах, словно подчиняясь боли своих ран; а среди них – сам предводитель этого разбоя: его с трудом опознали по единственной одежде, так как он добровольно сбросил с себя регалии императорской власти, оскверненные им при жизни. И на пороге смерти до такой степени правильно оценил он все происходящее, что не хотел быть узнанным после своей гибели.

В самом деле, непобедимый Цезарь, бессмертные боги с таким единодушием поручили тебе уничтожение всех неприятелей, на кого бы ты ни напал, и в особенности – разгром франков, что даже те ваши солдаты, которые, сбившись с курса из-за опустившегося, как я сказал чуть ранее, на море тумана, прибыли в Лондиний и по всему городу принялись добивать тех немногих наемников-варваров, кто уцелел в сражении и, разграбив город, решил спастись бегством. Более того, убивая врагов, <ваши солдаты> не только сохранили жизнь жителям вашей провинции, но и доставили им удовольствие зрелищем. О, победа неизмеримая и украшенная многочисленными триумфами! Благодаря ей возвращена вся Британия, благодаря ей уничтожены все силы франков, благодаря ей многочисленные племена, участвовавшие, как было выяснено, в преступном заговоре, были вынуждены подчиниться; наконец, благодаря ей были очищены для вечного спокойствия моря! Так радуйся же, непобедимый Цезарь, что ты открыл новый круг земель, что, восстановив римское могущество на море, ты присоединил к империи стихию, более великую, чем все земли! Ты, непобедимый Цезарь, закончил – я утверждаю это – войну, которая, казалось, угрожала всем провинциям и которая могла распространиться и пылать во всех тех землях, которые омывают воды Океана и средиземноморских заливов.

Ибо, хотя из-за страха перед вами это зло зачахло во внутренних областях Британии, мы именно потому и понимаем, с какой яростью оно распространилось бы в других местах, если бы было уверено в том, что овладеет всем, чего достигнет… Итак, этой вашей победой не только Британия освобождена от рабства, но возвращена безопасность всем народам, которые, будучи знакомы с морским делом, рисковали подвергнуться опасности во время войны в той же мере, в какой получают выгоды в мирное время. Да и сама Британия, которая в течение столь долгого времени служила пристанищем зла, в полной мере ощутила плоды вашей победы, лишь возрождаясь <к свободе>.

Итак, по заслугам, как только ты, давно желанный мститель и освободитель, причалил к этому берегу, навстречу твоему величию разлилось триумфальное шествие и явились со своими женами и детьми британцы; они с благоговением взирали не только на тебя самого, словно сошедшего с небес, но и на паруса и весла того корабля, который привез твою божественность, и готовы были почувствовать твою поступь на своих распростертых телах. И неудивительно, что они выказывали такую радость после стольких лет самого несчастного плена, после совершенных насилий над их женами, после постыдного рабства их детей: наконец они свободны, наконец они римские граждане, и наконец они возвращены к жизни истинным светом государства…

Римское государство держит одним объятием мира все, что в разные эпохи в течение хоть какого-то времени принадлежало Риму, и эта громада, которая зачастую разваливалась подобно огромной глыбе, наконец соединилась благодаря твердой власти. Во всех областях земли и неба нет ничего, что не было бы или усмирено страхом, или покорено вашими армиями, или побеждено благочестием. Впрочем, еще есть земли, которые вы могли бы покорить, если бы этого хотела ваша воля или требовало положение дел: но разве по ту сторону Океана могли лежать какие-то другие земли, кроме Британии? Она присоединена вновь настолько прочно, что все те народы, которые живут в пределах этого острова, покорились вашей воле. За исключением исследования пределов самого Океана (а этому воспротивилась природа), не осталось ни одной причины для продвижения вперед.

Непобедимейшие принцепсы! Я утверждаю: вы владеете всем, что вас достойно. И именно потому, что вы владеете всем миром, возможно одинаково заботиться о каждой его части» («Панегирик Императору Констанцию Цезарю», 13, 1–4; 14, 3–4; 15, 1–2, 5–6; 16, 1–5; 17, 1–4; 18, 1, 4, 7; 19, 1–2; 20, 2–5).

Стоунхендж – каменное мегалитическое сооружение (кромлех) в графстве Уилтшир.

XXX–XIX вв. до н. э.

Эйвбэри. Эпоха позднего неолита и ранней бронзы, c 2100 г. до н. э. по 1650 г. до н. э.

Кельтские племена на территории Британии

Монеты кельтских племен (сверху вниз): добуннов, дуротригов, триновантов, бриттов

Поход Юлия Цезаря в Британию. 55–54 гг. до н. э.

Первая высадка Юлия Цезаря в Британии. Литография XIX в.

Император Клавдий.

Бюст из Британского музея

Монета императора Клавдия, посвященная походу в Британию.

46–47 гг.

Надгробие центуриона XX легиона Марка Фавония Фацилия, погибшего во время похода в Британию. I в.

Преторианская гвардия сопровождала Клавдия во время его похода в Британию.

Римский рельеф I в.

Лондиниум (Лондон) в античную эпоху. Реконструкция

Руины бастиона Лондонской стены римской эпохи. Около 200 г.

Руины Митреума в Лондиниуме

Рельеф со сценой убийства быка Митрой из Митреума в Лондиниуме. 180–220 гг.

Импеатор Адриан.

Бюст из Британского музея, найденный в Темзе

Расположение валов Антонина и Адриана в Шотландии и Северной Англии

Вал Адриана

Раскопки Колодца Ковентины. Гравюра конца XIX в.

Три ипостаси Ковентины. Репродукция из книги «Предания Святых источников Англии».

1893 г.

Prima Europe tabula. Гравюра на дереве 1486 г. с карты Римской Британии II в., составленной Птолемеем

Император Септимий Север.

Бюст из Британского музея. II–III вв.

Монета Караузия, отчеканенная в Лондиниуме.

III в.

Реконструированные ворота Castrum Sativum в Арбее (Саут-Шилдс)

Надгробие легионера IX легиона из Эборакума

(Йорка)

Римская черепица со штампом IX легиона

Мужские бюсты из виллы Лаллингстоун

Похищение Европы. Мозаика виллы Лаллингстоун. IV в.

Казнь святого Альбана. Миниатюра XIII в.

Гробница святого Альбана в аббатстве Сент-Олбанс (Хартфордшир)

Фреска с изображением христианского символа. Вилла Лаллингстоун

Бюст императора Константина Великого из Стоунгейта. IV в.

Мозаика с изображением Христа из Хинтон-Сент-Мэри. IV в.

Англосаксонский церемониальный шлем из Саттон-Ху. VI–VII вв.

Щит из Саттон-Ху (деревянная основа восстановлена)

Англосаксонские королевства Британии

Монета Альфреда Великого. 871–899 гг.

Руины аббатства Уитби. VII в.

Англосаксонская церковь в Эскомбе близ Дарема. VII–VIII вв.

Чтобы отпраздновать эту победу, в Трире (столице Хлора) была отчеканена особая золотая медаль (такую нашли во французском Аррасе): на аверсе отчеканен профиль увенчанного лавровым венком Хлора, на реверсе – гораздо более интересное изображение коленопреклоненной женщины на фоне крепостных стен – персонификация Лондиниума, перед конным Констанцием, при этом внизу плывет один из римских кораблей, а наверху надпись – «Восстановитель вечного света».

Отвоевав Британию, Хлор настолько ее полюбил, что почти все время проводил в ней. О мягком отношении Хлора к христианам в период великого Диоклетианова гонения будет рассказано в своем месте, даже первая его жена (или наложница), всемирно известная потом как царица Елена, была христианкой (не исключено, что британкой, но и к этому мы еще вернемся в своем месте); правда, когда Констанция назначили цезарем, ему пришлось Елену оставить и жениться на падчерице Августа Геркулия.

Естественно, как и многие его благоразумные предшественники, он занялся починкой вала Адриана, а равно и других военно-гражданских сооружений, неминуемо приходивших в ветхость. Примером служит эта надпись из Бирдосвальда (пер. с англ. Е.С.): «Нашим господам, Диоклетиану и Максимиану, непобедимым Августам, и Констанцию и Галерию Максимиану, благороднейшим Цезарям, при Его Совершенстве, Правителе Аврелии Арпагии, когорта… восстановила дом начальника, развалившийся и засыпанный землей, и командное помещение, и баню – под управлением Флавия Мартина, действующего центуриона». Видимо, именно Констанций возвел 12 «антисаксонских» фортов вдоль юго-восточного побережья Британии. Но оборона была не только пассивной, но и активной: в конце Античности, как сообщает Флавий Вегеций Ренат, британский флот имел в своем составе разведывательные корабли – наверняка против саксов, и вот каким образом действовали эти предшественники «крейсеров-скаутов»: «К более крупным либурнам присоединяются разведочные скафы, которые имеют на каждой стороне почти по двадцати рядов гребцов; их британцы называют просмоленными. С помощью этих кораблей производят внезапные нападения, иногда нарушают свободное плавание и подвоз провианта для неприятельских кораблей и путем выслеживания перехватывают их прибытие и их планы. Чтобы эти разведочные суда не выдавали себя белым цветом, их паруса и канаты окрашиваются в венетскую краску, которая похожа на цвет морских волн; даже воск, которым обычно обмазывается корабль, окрашивается в ту же краску. Моряки и воины надевают одежду венетского цвета, чтобы не только ночью, но и днем они, занятые выслеживанием, могли бы остаться незамеченными» («Краткое изложение военного дела», IV, 37).

Важным делом Констанция была монетная реформа, хорошо принятая на острове: при нем стали действовать два монетных двора – один, стационарный, в Лондиниуме, а вот второй был передвижной! Суть заключалась в том, что Констанций приказал чеканить большие бронзовые и посеребренные монеты (фоллы или фоллисы), с высокой заявленной стоимостью номинала, в принципе отвечающей текущему состоянию цен и препятствующей их росту, однако их привязка к золотому стандарту была, конечно, далека от реальности. Уменьшать их в размере запрещалось (была такая практика, в моем, Е.С., собрании есть византийский фолл, перечеканенный в 7-й год правления Ираклия [617–618 гг.] из более старого, и притом жутко изуродованный обрезкой «лишнего» металла). Проблема заключалась в одновременном обращении в Британии еще и галльских монет, и их «минимумов» – уменьшенных копий. Позднее его сын, Константин, вернется к прежней практике, когда номиналы монет реально соответствовали стоимости их металла (как в приведенных в 1-й главе примерах русских квадратных екатеринбуржских денег и «сестрорецких рублей), что, однако, беспрестанно вело к росту цен, и следующие 40 лет римское правительство в Британии будет метаться меж этих двух вариантов, пока ее не затопит эмиссия новых бронзовых монет Валентиниана I из Арля и Лиона и серебряных из Трира, прекращенная лишь в 395 г. с закрытием тамошних монетных дворов.

«Возвращение» Британии в лоно империи в 296 г. ввело ее в курс общеимперской административно-территориальной реформы. Суть ее была в следующем: чтобы обезопасить пестуемую им тетрархию от возможных возмущений правителей провинций, Диоклетиан разделил старые большие провинции на большое число мелких (от 87 до 101), объединяя их, в свою очередь, в 12 диоцезов, во главе которых стали вице-префекты, подчинявшиеся префектам гвардии императоров, причем военная власть была четко отделена от гражданской. Поскольку Британия была не единственной территорией, входившей в область управления «западного цезаря», ей заведовал особый викарий. Эти викарии являлись главами диоцезов (Британия составляла единый диоцез под номером 12) и подчинялись назначаемому Констанцием префекту претория. Сама Британия как диоцез была административно разделена на 4 части (когда точно – сказать невозможно, но к 314 г. это была уже данность) – Приму (т. е. Первую, со столицей в Коринии, т. е. Сайренчестере), Секунду (т. е. Вторую, со столицей в Эборакуме, т. е. Йорке), Максиму Цезариенсис (Большую Цезаря, со столицей в Лондиниуме) и Флавию Цезариенсис (Флавиеву Цезаря, со столицей в Линде, т. е. Линкольне).

В 305 г., после отречения Диоклетиана и Геркулия, Констанций Хлор стал Августом, но так и не покинул Британии, возможно, уже чувствуя приближение конца. По словам Евтропия, «Констанций, удовольствовавшись титулом Августа, совсем отказался от управления Италией и Африкой (оставив за собой только Галлию и Британию. – Е.С.). Был он мужем великим и доброжелательности величайшей, усердствовал в обогащении провинциалов и частных лиц, не стремясь к такому же увеличению государственной казны, и говорил, что лучше общественное богатство держать у частных лиц, чем хранить его в одном сундуке» («Краткая история от основания Рима», Х, 1, 2). С этим согласуется интересный рассказ Евсевия Кесарийского (260–339 гг.): «Когда разнеслась громкая молва о кротости, доброте, боголюбивых качествах сего василевса (Констанция Хлора. – Е.С.), и о том, что, до крайности щадя подданных, он даже не собирает денег в казнохранилища, другой василевс (Диоклетиан. – Е.С.), занимавший тогда первую степень власти, через своих послов укорял его в небрежении в делах общественных и упрекал бедностью, подтверждая свои слова тем, что в его казнохранилищах ничего нет. Констанций попросил пришедших от василевса погостить у себя, а между тем из всех подвластных себе народов созвав людей, владевших огромным богатством, объявил им, что он имеет нужду в деньгах и что теперь представился случай, в котором каждый из них должен доказать свободную преданность василевсу. Слышавшие уже давно желали этого, чтобы выразить доброе свое усердие, и потому скоро и живо наполнили царские казнохранилища золотом, серебром и другими драгоценностями, стараясь превзойти друг друга в своих пожертвованиях и делая это с веселыми и улыбающимися лицами. Как скоро все было кончено, Констанций попросил послов великого василевса лично взглянуть на его богатство и о том, что они увидят, приказал донести василевсу. «Все это собрал я теперь к себе, – говорил он, – а прежде хранил деньги у их владельцев, как у верных казначеев». Такое дивное дело поразило зрителей. По отъезде их человеколюбивейший василевс, говорят, призвал владельцев собранных денег и, похвалив их за доверие и доброе к себе расположение, приказал взять обратно каждому свое и возвратиться домой» «Жизнь блаженного василевса Константина», I, 14).

Чувствовалось приближение смерти императора. В одном из панегириков его сыну сказано (пер. с англ. Е.С.): «День закончится ранее, нежели я успею хотя бы кратко перечислить все деяния твоего отца. Во время его великой последней военной кампании ему вовсе не нужны были трофеи бриттов, но, когда боги уже призывали его к себе, он приблизился к самым крайним пределам Земли. И вот, содеяв уже такие многие и разнообразные дела, он не собирался завоевывать леса и болота каледонцев и прочих пиктов, не говоря уже о расположенной рядом Ирландии, отдаленнейшей Туле и Островах Блаженных, если они существуют. Скорее всего он желал, не говоря об этом никому, собираясь присоединиться к богам, пристально взглянуть на Океан, где отец богов, рассыпающий огненные звезды по небосводу, дает возможность хотящему любоваться на бесконечный свет сделать это во время длительного дня» («Панегирик Константину», 7, 1–2).

Среди забот о Британии Хлора и застала смерть. Евтропий пишет о нем: «Жил он столь скромно, что в праздничные дни, когда желал устроить пир для своих многочисленных друзей, брал взаймы у частных лиц серебряную посуду для украшения стола своего. Он был не только любим, но в Галлии даже почитался наравне с Богами и особенно за то, что в его правление избавились наконец от диоклетианова опасного благоразумия и от максимиановой кровожадной безрассудности. Умер он в Британии, в Эбораке, на 13-м году своего правления, и был причислен к Богам» («Краткая история от основания Рима», Х, 1, 2–3).

Его сын Константин был при дворе второго Августа, Галерия, фактически на положении заложника. Вряд ли он был обуреваем сыновними чувствами (их трудно заподозрить в человеке, позже казнившем собственного сына, жену и еще целый ряд родственников и свойственников), которыми некоторые историки пытаются объяснить его побег к умирающему отцу, дело тут, конечно же, в попытке захвата власти – недаром отцовское войско тут же провозгласит его Августом в Йорке. Аврелий Виктор так об этом и пишет: «Когда их (т. е. Диоклетиана и Геркулия. – Е.С.) места заняли Констанций и Арментарий, цезарями были назначены Север и Максимин, уроженцы Иллирика, первый – в Италию, второй – в те области, которыми управлял Иовий. Не желая мириться с этим, Константин, при своем сильном и неукротимом характере, тогда уже, с юных лет охваченный страстным стремлением к власти, решил бежать и, чтобы сбить со следа преследователей, повсюду, где пролегал его путь, убивал казенный вьючный скот (не очень удачный перевод, даже, скажем так, очень неудачный, такое впечатление, что кровавый маньяк избивал волов; нет, конечно, он бежал, как гласит более внятная версия, перерубая ноги почтовым лошадям, о чем прекрасно свидетельствует и английский вариант текста Аврелия Виктора: having killed the post-horses along his route in order to frustrate those pursuing him. – Е.С.) и добрался до Британии; дело в том, что Галерий держал его как заложника под предлогом отеческого о нем попечения. И случайно там в те же дни отца его настиг рок. После его смерти, при поддержке всех присутствующих, Константин захватывает власть» («О цезарях», 40, 1–4).

Евсевий более подробен, хотя и чересчур медоточив: «Тогдашние государи, видя, что этот юноша бодр, силен, велик и богат умом, исполнились зависти и страха и начали выжидать удобного случая, как бы подстеречь его и запятнать каким-нибудь бесчестьем. Но юноша, заметив это (подобные умыслы, по мановению Божьему, не раз уже обнажались перед ним), искал спасения в бегстве, чем опять уподобился великому пророку Моисею. Во всем этом помогал ему Бог, приготовляя в нем преемника отцу его. Избегнув задуманных козней[91], Константин поспешно отправился к отцу, хотя прибыл к нему не скоро. Между тем жизнь его отца в то самое время находилась уже на краю могилы. Но, сверх всякого чаяния увидев перед собой сына, Констанций вскочил с постели, принял его в свои объятия и, сказав, что, собираясь оставить жизнь, он стряхивает теперь с души и последнюю скорбь – отсутствие сына, вознес благодарственную молитву Богу: отныне смерть для меня лучше бессмертия, произнес он. Потом, устроив свои дела, и в присутствии сыновей и дочерей, которые окружали его в виде хора, в самом дворце, с царского одра, передав жребий царствования, по закону природы, старшему сыну, он скончался. Итак, государство не осталось без базилевса. Облекшись в отеческую багряницу, Константин вышел из царских покоев и показался всем, точно будто бы отец возвратился к жизни и продолжал царствовать в лице сына. Потом он сопутствовал погребальному шествию в сопровождении окружавших его друзей отца, из которых одни шли впереди, другие позади него, и провожал боголюбивого базилевса со всем великолепием. Блаженнейшему все выражали свое почтение благословениями и похвальными песнями и, единодушно прославляя царствование сына, по сходству казавшееся возобновлением власти усопшего, вдруг с первого слова, громкими восклицаниями и приветствиями провозгласили нового базилевса автократором и почитаемым августом. Похвальные восклицания сыну служили украшением усопшему, а то, что такой отец избрал себе именно этого преемника, относилось к прославлению сына. Все подвластные ему народы исполнились весельем и невыразимой радостью, что и на малое время не были лишены царского благоустройства. Такую-то кончину благочестивой и боголюбивой жизни показал Бог нашему поколению (на примере) базилевса Констанция» («Жизнь блаженного базилевса Константина», I, 20–22).

Итак, переворот был закомуфлирован под законную передачу власти, как сказано у Лактанция, «Константин с невероятной быстротой приезжает к отцу, находящемуся уже при смерти, который представляет его воинам и передает власть из рук в руки» («О смерти гонителей», 24). Итак, налицо сразу несколько нарушений: во-первых, такое назначение не вписывается в Диоклетианову систему тетрархии – два цезаря уже есть; теоретически один из них становился бы Августом, и его место мог бы занять Константин, но, во-вторых, мало этого – Константин провозглашается сразу Августом, еще и цезарем не будучи. Вопрос происхождения, учитывая таковое же у прочих властителей, вряд ли играл особую роль, однако не стоит забывать, что Константин был сыном наложницы. Это отмечают Евтропий: «Вскоре после смерти Констанция сын его, Константин, рожденный от незнатной матери, провозгласил себя в Британии императором. Так место отца занял всем желанный правитель» («Краткая история от основания Рима», Х, 2, 2) и Зосим, причем отметьте большое различие оценок юного Константина – «всем желанный» у Евтропия превращается у Зосима в того, кого опасаются: «Императоры Констанций [Хлор] и Максимиан Галерий постановили передать Италию Северу, а восточные провинции – Максимиану [1 мая 305 г.]. Когда все правители заняли свои области, а варвары согласились сидеть на своих землях тихо и спокойно, устрашенные предшествующими победами римлян, Константин, сын императора Констанция, родившийся в результате внебрачной связи с падшей женщиной, значительно усилил свои устремления стать императором. Север и Максимиан, пользуясь властью цезарей, посоветовали ему покинуть свое местоположение и присоединиться к своему отцу Констанцию, находившемуся в заальпийских провинциях, а фактически проживавшему в Британии. С этого времени многие люди стали опасаться за свою свободу, так как явственно обозначилось стремление Константина стать императором. Он загонял лошадей, перемещаясь от города к городу с огромной скоростью. Бросив полумертвую лошадь, он пересаживался на другую, ожидавшую его. Повторяя это много раз, Константин путал след своим преследователям, тем временем мчась в провинцию, где находился его отец. Случилось так, что император Констанций умер именно в это время. Его преторианский страж не думал о том, что законный наследник станет императором: интересен английский вариант текста, отличающийся от приводимого (пер. с англ. Е.С.): «Преторианцы рассудили, что ни один из законных детей Констанция не был способен к управлению». Внезапно увидев Константина в добром здравии, он понадеялся на щедрую награду, а Константин – на титул цезаря. Когда в Риме была выставлена статуя Максенция, сына Максимиана Геркулия [25 июля 34 г.] (такова была традиция), последний счел невыносимым, что Константин, сын шлюхи, сможет осуществить свои желания, в то время как он, сын такого великого императора, должен безучастно оставаться в стороне и позволять другим получить власть, принадлежавшую ему по наследству» («Новая история», II, 8, 1–3; 9, 1–2).

Эпитеты, прилагаемые к матери Константина, очевидно заслуженны; дело в том, что, признавая в ней трактирщицу или дочь трактирщика, либо по неведению, либо из ложного стыда, не делают следующего шага. Дело в том, что в Античности трактирная женщина оказывала посетителям и интимные услуги, что было в полном порядке вещей, как написал в своей работе «От гетеры до игуменьи. Женщина в Ранней Византии: мир чувств и жизнь тела» Н.Н. Болгов: «Законодательство Юстиниана показывает, что византийская проституция обнаруживала такую же дифференциацию и специализацию, как греко-римская (!!! – Е.С.). Публичные дома, театральная и уличная проституции, трактиры с женской прислугой – все это мы находим в Византии… Местом узаконенного обычаем разврата были трактиры. В Дигестах (XXIII, 2,43) отмечается как массовое явление изобилие женщин, «бесстыдно ведущих себя в трактире или в другом заведении». Палладий Еленопольский говорит о том, что «в харчевнях было множество блудниц» (Диалог с Феодором, XX). И конечно же, процветал разврат в гостиницах (ксенодохиях) и дворах, где происходила смена лошадей и путешественники останавливались на кратковременный отдых». Так что в истории римского воина, подцепившего в трактире симпатичную хозяйку или «официантку» легкого поведения, нет ничего необычного, особенно если вспомнить более позднюю историю знакомства Юстиниана и Феодоры.

Происхождение со стороны отца было «подправлено» позднейшими писателями, возведшими Константина в родственники Клавдия II Готского (213–270 гг., правил с 268 г.; якобы брат Клавдия Крисп имел дочь Клавдию, ставшую матерью Константина Хлора), которого, в свою очередь, «привязывали» к Веспасиану и династии Флавиев, что отразилось в официальном многоименном титуловании Константина: Император Цезарь Гай (также или Луций, или Марк) Флавий (!!!) Валерий Константин Август (272–337 гг., правил с 306 г.).

По этому поводу см. у Требеллия Поллиона: «Бились в разных областях, и везде под верховным командованием Клавдия над готами были одержаны победы, так что казалось, будто уже тогда Клавдий устанавливал спокойную жизнь в государстве для своего будущего внука Констанция Цезаря. Мне, кстати, приходит на ум, что надо сообщить предсказание, данное ему, как передают, в Коммагенах, чтобы все поняли, что роду Клавдиев было суждено свыше принести счастье государству. Когда он, став императором, вопрошал о том, как долго он будет императором, ему выпал такой жребий:

Также – на вопрос о своих потомках:

Также – на вопрос о своем брате Квинтилле, которого он хотел иметь соправителем, он получил ответ:

Все это я поместил сюда, для того чтобы всем было ясно, что Констанций, муж божественного происхождения, безупречнейший Цезарь, и сам происходит из августейшей семьи и после себя даст многих Августов… Клавдий, Квинтилл и Крисп были братьями. У Криспа была дочь Клавдия; от нее и Евтропия, знатнейшего мужа дарданского племени, родился Констанций Цезарь» («Божественный Клавдий», 9, 9; 10, 1–3, 5–7; 13, 2).

Впрочем, чего не может быть! Кто поверит, что автор данной книги имеет больше прав на английский престол, чем ныне правящий Карл III? А это так, не спешите отправлять его в Кащенко: Карл III – потомок узурпатора Вильгельма Завоевателя, в то время как Гита, дочь последнего англосаксонского короля Гарольда II, павшего в 1066 г. при Гастингсе, влила свою кровь в старшую ветвь Мономаховичей. Но здесь другая тема, к которой мы и возвращаемся.

Вот таким вот образом Константин, сын трактирщицы и второразрядного римского полководца, ставшего Августом, начал свой путь во власть – не исключено, что подкупив отцовских преторианцев, «выкликнувших» его императором. Галерий был в ярости, но, поскольку Константин был в Британии практически недосягаем, да еще во главе войск, Август дальновидно решил признать его права властвовать, но дал ему титул не Августа, а цезаря, на что тот согласился. Заодно он упрочил свое положение, войдя во временный союз с римским узурпатором Максенцием, о котором только что упоминалось в цитате Зосима, и его отцом Геркулием, вернувшимся во власть вопреки договоренностям и выдавшим за Константина свою дочь Фаусту; как некогда его отец, Константин бросил первую жену ради второй, более престижной. О его военных походах против континентальных варваров и британцев свидетельствует Евсевий: «Утвердившись на царстве, Константин тотчас же начал печься об отеческом наследии, обозревать все прежде бывшие под властью отца его области и с великим человеколюбием управлял ими. Сверх того подчинил себе варварские племена по Рейну и западному берегу океана, которые осмелились было возмущаться, и из диких сделал их кроткими, а других, походивших на лютых зверей, усмирил, и видя, что они не способны к принятию правил мирной жизни, прогнал их от пределов своей империи. Как скоро все это окончилось согласно с его желанием, он обратил свой взгляд на другие части наследия и немедленно переплыл к народам Британии, лежащей среди океана. Овладев же и ими, осматривал прочие области государства и старался подавать помощь там, где она требовалась» («Жизнь блаженного базилевса Константина», I, 25).

Если это не дежурное липкое славословие, одна надпись из далекой Африки чтит Константина как победителя британцев, да еще великого (пер. с англ. Е.С.): «Императору Цезарю Флавию Константину Максиму Пию Феликсу, Непобедимому Августу, Верховному Первосвященнику… великому завоевателю Британии… в десятый год его обладанию трибунской властью, четырежды Консулу, прославленному Императором девять раз, Отцу его Отечества, Проконсул Анней Сатурнин, преданный его божественности, воздвиг это». Ритор Евмений, красноречивый льстец, изрек в очередном панегирике Константину напыщенное славословие богатству Британии и ее важности для империи: «Несомненно, Британия… была той территорией, которую государству терять не следовало бы: столь обильны ее урожаи, столь многочисленны пастбища, которыми она гордится, столь разнообразны металлы, жилы которых по ней проходят, такое богатство приносят ее налоги» (II, 1).

Во всяком случае Туманный Альбион отнюдь не прельщал молодого амбициозного властителя; послужив для него местом убежища и старта, он затем стал для него лишь дойною коровою, предоставляя людей и деньги для его борьбы за власть (разве что стены Эборакума он восстановил). Вот Зосим пишет (автору этой книги приходится давать свой перевод с английского, т. к. перевод Н.Н. Болгова абсолютно неудовлетворителен, в нем пропущены цифры пехоты, а кавалерия «увеличена» численностью в 10 раз; кроме того, совершенно не прописаны интереснейшие упоминания о пленных варварах, привлеченных Константином к походу, и о британских наемниках): «Константин, уже ранее относившийся к Максенцию с подозрением, теперь делал дальнейшие приготовления к войне против него. Собрав вместе силы из варваров, которых он ранее пленил – как из германцев, так и из разных кельтских племен, а также британских наемников, общим числом примерно 90 000 пехоты и 8000 кавалерии, он проник через Альпы в Италию» («Новая история», II, 15, 1)[92].

То, что Константин побывал потом в Британии хотя бы раз, подтверждает отчеканенные на монетном дворе Лондиниума по случаю его прибытия монеты с соответствующей надписью («Прибытие Августа») и аляповатым его конным изображением, – одна беда, не датированные (впрочем, Н.С. Широкова допускает, что Константин был в Лондиниуме в 312 или 314 г.). Но повторим: далекая Британия для него была ничем, коль скоро его целью была власть над миром.

Рассказ о достижении этой цели является здесь излишним, важен факт: он его добился, и, кроме того, как бы ни относиться к Константину и его делам, с его правлением мир перешел в другую эпоху – христианскую. Это дает нам предлог и право временно оставить хронологическое изложение истории Римской Британии и обраться напрямую к исследованию двух важнейших вопросов, относящихся еще к ушедшей при Константине в небытие языческой эпохе. Это романизация Британии и, как составная часть этого глобального вопроса, проникновение в нее различных иноземных верований в составе общеримской культуры, из которых историческую победу над прочими, благодаря протекции власти, одержало христианство. Но и его путь к торжеству в Британии был непрост, да и «тупиковые ветви» иных религий на британской почве тоже для исследования весьма интересны.