Романизация – понятие многогранное, однако, как кажется, не требующее особого растолковывания, все предельно понятно: это интеграция чужих земель с инородным и инокультурным населением, которые становятся частью Римской империи во всех отношениях, зачастую трудно отделимых. Административно – подчиняясь императору и поставленным от его имени чиновникам, начиная от наместника, прокуратора и т. д. по нисходящей. В военном отношении – размещая чужеземные войска, набранные со всех концов империи, которые сначала покоряют местные племена, а затем защищают их от соседних племен, еще не покоренных; также поставляя своих сынов проливать кровь за неведомые интересы на всех землях империи, откуда сюда прислали таких же бедолаг. Финансово – отправляя подать в Рим и содержа многочисленный военно-чиновничий аппарат для собственного угнетения; сюда же относится вывоз полезных ископаемых: олово, свинец, серебро и золото добывались на рудниках в Кармантершире, медь – в Северном Уэльсе и Шропшире, железо – в Суссекс Уелде, Форест-оф-Дине, Мидленде, на севере; а также экспорт соли (из соляных источников Дройтвича[93], Чешира, «Болотного края» и приморских солончаков) и прочих даров земли и природы[94]. Торгово – обслуживая интересы римского и отечественного капитала; как и ранее, помимо драгметаллов, вывозили жемчуг и зерно, собак и пиво, новым объектом экспорта стали медведи; в Венте белгов (Винчестере) был гинекей – императорские мастерские ткачих (их управляющий упомянут в знаменитом списке имперских должностей Notitia dignitatum, о нем – позже), поставлявшие продукты своего труда в качестве дани, но также продавали на континент ковры и шерстяные накидки с капюшонами (сохранился ценник времен Диоклетиана в его эдикте касательно фиксирования цен: британское покрывало первой формы – 5000 денариев, британское покрывало второй формы – 4000 денариев, британский плащ с капюшоном – 6000 денариев; суммы кажутся гигантскими, но тогда была чудовищная инфляция с практической ликвидацией содержания драгметаллов в монетах); ввозили, как и раньше, предметы роскоши и вино. Религиозно – почитая чужих богов и, что особенно важно, среди них – обожествленных императоров, что тесно связывает эту отрасль романизации с административной, политической и т. д.; при этом не возбраняются и иные верования, лишь бы они не шли вразрез с римскими понятиями о благонравственности (например, человеческие жертвоприношения друидов) или воздаянием божественных почестей императорам (христианство). Культурно – прививая на новую почву литературу, архитектуру, философию, нравы (порой весьма далекие от нашего весьма узкого понятия «культурности»), быт, образ жизни и мышления, латинскую грамотность и т. д. Что-то, разумеется, в этих перечнях упущено, но общая картина кажется нарисованной. Видимые знаки романизации – форумы и курии, базилики и амфитеатры, виллы и бани, акведуки и дороги, крепости и корабли, легионеры и чиновники… Всего не перечислишь. А чтоб не было слишком благостно – рабы и цепи, тюрьмы и эргастулы, распятия и произвол чиновников, военных, хлебных спекулянтов, и т. д. и т. п. – это тоже, извините, романизация.

Особенно любопытно, как всегда в подобных случаях, наблюдать гибридные формы, чаще всего, конечно, в искусстве, поскольку романизация чем-то отдаленно напоминает мичуринские опыты: берется дичок, прививается к нему «благородная» ветка, а что уж там в итоге получится – вопрос! Здесь встретится много интересного: и кельтско-римские святилища, и коротконогая лохматая Венера – в общем, уникумы[95]. Как справедливо писал Ш. Фрер: «Романо-британская культура родилась от мощного воздействия цивилизации Рима на кельтский народ Британии. Результатом, однако, явилось не замещение одной культуры другой, а то, что в широком смысле может быть охарактеризовано как синтез… было бы ошибочно предполагать, что существовал конфликт между этими двумя аспектами». Некоторые особенные патриоты Туманного Альбиона или историки-англофилы из местных отстаивают теорию, что только в Британии был подобный синтез, но человеку, более-менее знакомому с римско-азиатским искусством, например, не говоря уж о греко-буддистском искусстве Гандхары, очевидна ущербность такого рода взгляды; еще П. Левек подметил, что чем ближе к Востоку, тем сильнее раздаются вширь нагие римские Венеры.

Несомненными центрами романизации на всем протяжении истории Римской Британии были города, хотя и здесь не все так однозначно. Чтоб не повторяться и не приводить заново цитат, бегло напомним, что читатель уже встретил торгующий Лондиниум, возрождавшийся, словно Феникс из пепла, после войн, восстаний и пожаров, еще более зажиточным и прекрасным. Подобные ему цивитаты, тайком жиревшие, словно пауки в центре своей экономической паутины. Римские колонии и военные лагеря, перешедшие в разряд муниципиев, гордившихся римским гражданством своего населения, пока Каракалла в 212 г. единым махом не даровал римское гражданство всем свободным подданным империи, желая распространить фискальный гнет и вместе с тем ликвидировав изжившую себя привилегию, которая отмечена даже в новозаветных «Деяниях апостолов»: «Но когда растянули его ремнями, Павел сказал стоявшему сотнику: разве вам позволено бичевать Римского гражданина, да и без суда? Услышав это, сотник подошел и донес тысяченачальнику, говоря: смотри, что ты хочешь делать? этот человек – Римский гражданин. Тогда тысяченачальник, подойдя к нему, сказал: скажи мне, ты Римский гражданин? Он сказал: да. Тысяченачальник отвечал: я за большие деньги приобрел это гражданство. Павел же сказал: а я и родился в нем. Тогда тотчас отступили от него хотевшие пытать его. А тысяченачальник, узнав, что он Римский гражданин, испугался, что связал его» (Деян. 22: 25–29). Однако некоторые города стали (или остались, приобретя внешний римский вид) важными племенными центрами – это касается, к примеру, Кайстора для иценов, Веруламиума для катувелланов, Роксетера для корновиев и Эксетера для думнониев. Как правило, древние города Римской Британии являлись отображением типичных римских – с их клетчатой гипподамовой системой застройки, заимствованной у греков, т. к. известной еще с V в. до н. э., с двумя осями – «Cardo» (север – юг) и «Decumanus» (запад – восток); в центре – площадь форума, обычно окруженная с трех сторон портиками с колоннами и торговыми лавками, а с четвертой к нему примыкала длинная, обычно трехнефная базилика, одновременно судебно-административный центр, биржа и центр поклонения императорскому культу. Ну и все признаки «цивилизации» – театры, амфитеатры (фактически произошедшие от соединения двух театров-полуворонок), храмы, гимназиумы, публичные дома-лупанарии, многочисленные бани с несколькими отделениями и палестрой для спортивных занятий, туалеты. Последние, как и бани, вовсе не являлись сугубо утилитарными помещениями, но были, скажем так, местом проведения общественного досуга: там решались важные дела, происходило общение по различным вопросам; сложно представить, но при больших банях (как в термах Каракаллы в Риме) существовали библиотеки; короче говоря, в той же бане можно было провести целый день, предаваясь самым разнообразным занятиям, от спортивных до интеллектуальных. Соответственно и украшены они были сверхизысканно – статуями, мозаиками и т. п. Пожалуй, одним из главных ВНЕШНИХ признаков, отделяющим британский город от городов метрополии, стали стены, возводимые из блоков песчаника, гранита и знаменитого красного римского кирпича, со вкусом и искусством отделанные (например, в Камулодунуме такие стены окружали площадь в 51 га). Читатель помнит, к чему привело их отсутствие во время восстания Боудикки, поэтому в данном случае практичные римляне сделали исключение. Рассматривая многочисленные руины древних городских стен той же Италии, например, мало кто задумывается, что все это – относительно поздние строения, начавшие воздвигаться примерно в III в. н. э., когда империя одновременно сползла в очередные гражданские войны и вместе с тем ощутила первые варварские атаки: до этого момента повсюду царил «римский мир», и в защитных стенах города просто не нуждались. Предполагалось, что в Клавдиевой империи царят мир и благоденствие, так что обороняться-то, собственно, не от кого – неудивительно поэтому, что в I в. н. э. и позднее, во время ненарушаемого Pax Romana, древние стены многих городов пришли в упадок и разрушение, как в Равенне, например, так что на месте стены III в. до н. э. (около нынешнего Народного банка) был возведен античный дом!

Но верно от односторонней оценки британской урбанизации и внедренной завоевателями системы управления предостерегал Хардинг (пер. с англ. Е.С.): «Средиземноморский концепт урбанизации в Британии выражается в создании нескольких поселений, чьи структурные расположение и функции, политические и экономические, были совсем не такими же, как у моделей, которые они копировали… Средиземноморскому римлянину Британия была так же странна, как викторианскому джентльмену – Индия или африканские колонии, где были британские учреждения, манеры жизни, но вместе с тем не оказавшие на эти страны глубокого воздействия».

Несомненными римскими центрами являлись виллы правящего класса – как римских чиновников и торговцев, так и местной бриттской знати, довольно быстро почуявших ветер перемен и ороманизировавшихся, как тот же Когидубн в Фишборне. Впрочем, большая часть британских вилл (не считая дворцов типа фишборнского, энгмерингского и икклесского – всего трех, датируемых I в.) поначалу мало чем напоминала римский прототип – с многими зданиями, собственными банями, садами, беседками, гротами, фонтанами и обязательным бассейном-писциной – нет, сначала это были простые прямоугольные здания вроде раскопанных в Парк-Стрит и Локлейсе 60-х гг. I в., однако прогрессом было уже то, что в них присутствовала внутренняя планировка помещений; по сравнению с круглыми домами бриттов, включая вождей, где таковой не было и скот прекрасно жил вместе с людьми, это был гигантский шаг вперед. А потом, с более-менее всеобщим социальным успокоением, конечно, британские поместья все больше стали походить на римские, особенно с притоком из метрополии работников, скульпторов, архитекторов и т. д.; появились бани, основной корпус прирастал флигелями; более того, отмечен парадокс: в тревожнейшее время IV в. н. э. виллы знати не только не приходят в упадок, но становятся только еще более роскошными и многочисленными: если во II в. только фишборская, хай-уикомбская и уинтертонская виллы имеют мозаичные полы, характерные тогда именно для городов, то повсеместными в загородных поместьях они становятся как раз в этом сложном IV в. Но нельзя не отметить и того, что «как бы» римские дома в Британии в очень многих отношениях не были именно римскими. Не парадокс, не тавтология, просто особенности конструктивных решений – север Европы все же! Снег и холодно! Например, отсутствуют атриумы (внутренние световые дворы, дававшие дополнительный свет, если не хватало перистильного), имплувиумы (собиравшие дождевую воду бассейны), таблинумы («рабочие кабинеты» при атриумах) и перистили (прямоугольное пространство, окруженное колоннами, дававшее свет всему дому – привычных нам окон не было). Все прочее – на месте, включая мозаику, штукатурку, бани, гипокаустовую систему отопления (когда горячий воздух поднимался из расположенной в подвале котельной вверх по терракотовым трубам и распространялся в нишах под полом, меж стен и др.) и т. п.

При этом важно не преувеличивать «засилие вилл». В последнее время теория их массового распространения по Римской Британии серьезно поколеблена, статистика, приводимая М. Адамсом, свидетельствует, что всего на 2500 римских вилл приходится 100 000 сельских поселений той же эпохи. То есть в то же время низшие классы, продолжавшие пасти скот и сеять хлеб, романизацией оказались, разумеется, почти не затронуты – в смысле культуры, самосознания и т. п., поскольку сказать, что они ее не почувствовали, невозможно и неверно: римские сборщики налогов и легионеры вовсе не были иллюзией, от которой можно было отмахнуться или избавиться. Однако представление о том, что города и виллы были островками римской культуры и цивилизации среди моря «хижинного» бриттского бытия, будет все же верным, хотя археология доказала, что даже в деревнях, населенных исключительно кельтами, нередко встречаются римская посуда и одежда, а также дешевые терракотовые статуэтки Венеры. Интересно поселение Кеорлтунк (совр. Чарлтон-Даун), разросшееся фактически до размеров римского города, но сохранявшее все признаки огромной бриттской деревни – с круглыми фундаментами остроконечных домов, пасущимся скотом, фруктовыми деревьями, огородами и т. п. Карлсдайк вообще обзавелся земляными укреплениями, что не помешало его разрушению в III в. Вообще за последние 30 лет, благодаря привлечению новых технологий (вроде лазерного сканирования местности, даже сквозь полог леса позволяющее видеть останки древних строений), обнаружено большое количество ранее неучтенных городов и поселений Британии римского времени, что привело к пересмотру численности ее населения – от прежних 2 до 3,5 миллиона человек, из которых 250 000 были горожанами, 100 000 – военными[96], и более 3 000 000 – хуторян и жителей деревень.

Насколько глубокими оказались пущенные римские корни и насколько быстро они прорастали – судить все же непросто, исходя из той пагубной судьбы, что ждала римско-британский мир от ударов англосаксонских топоров. Свидетельств какой-то ярой многовековой и, самое главное, идеологически обоснованной борьбы бриттов с угнетателями – не видно. Не считая первых десятилетий, конечно, от Каратака до Боудикки, ну, может, до времен Агриколы; но опять же – их мысли и речи, как вождей повстанцев, преподаны нам сквозь призму римских историков, которые запросто могли отобразить их именно так, как сами считали нужным и возможным, да еще плюс на потребу образованной греко-римской публики. Поэтому иудейский «сценарий» борьбы против римлян – с фарисеями, зилотами и сикариями, живописной представленный Иосифом Флавием, в Британии вряд ли был возможен. Скорее налицо был галльский «сценарий» романизации, прекрасно представленный Фюстелем де Куланжем. Читая его работы, сначала поражаешься, памятуя о борьбе Верцингеторикса и т. п., как быстро и беспрепятственно галлы дали себя «переварить» завоевателям и их культуре, как охотно отказались от своей веры, своего языка, общественно-политических институтов… Но де Куланж в этом отношении просто беспощаден, ведя «обстрел» читателя камнями с цитатами не хуже, чем римляне из баллист и катапульт, и в итоге остается только согласиться с его поистине хирургическими выводами. Поистине таких завоевателей не видел мир! Строят храмы, базилики, форумы, театры, бани, дороги, проводят свежую проточную воду… И не только верхушка видит выгоды, легче и простому народу, начинающему жить по римскому праву, а не по произволу своих вождей и жрецов, постоянно взимавших со свих подчиненных «дань кровью»… В общем, поначалу странно, шокирующе, но потом постигаешь, что так оно, пожалуй, и было. При этом вспоминается эпизод из итальянского фильма о крестьянине Бертольдо, когда его знакомый нищий монах-пройдоха Чиполло вдруг стал королевским духовником и попал во дворец; крестьянин ему говорит, как хорошо им было странствовать, спросил, чего ж ему тогда не хватало, – и Чиполло, выпучив глаза и раскинув руки, громко воскликнул: «Всего этого!!! Меня теперь отсюда не выковырять!» Вот примерно так и выглядела романизация. Об этом же пишет и Ш. Фрер, характеризуя «синтез (культур), задуманный Римом и радостно (! – Е.С.) принятый местным населением Британии, как только оно осознало преимущества мира и благоденствия, которые доставляло членство в Римской империи». Разумеется, такой оптимизм по крайней мере легкомыслен и уж точно никак не оправдан. И если, с одной стороны, только что было указано, что и простой народ имел определенные выгоды от романизации, то главными получателями ее выгод были, конечно, не простые хлебосеи и свинопасы. Хорошо написал М. Адамс: «Под властью Рима бриттам жилось лучше. Вернее, тем бриттам, у которых были купальни с теплой водой, мозаичные полы по последней моде, хорошее вино, рабы и возможность сплетничать на форуме. Отличная обстановка, архитектура и убранство самых богатых домов свидетельствуют, что их владельцы, которые ели досыта серебряными приборами из прекрасной посуды, наслаждались северной версией средиземноморской жизни, пусть даже борьба за возможность повысить свой социальный статус и получить новую должность вызывала разного рода трения, отразившиеся в претензиях и сетованиях, запечатленных на табличках из Акве Сулис. Что же касается подавляющего большинства местных жителей, то все эти заморские блага и обычаи они могли наблюдать разве что издали. Рим был готов передать власть в цивитатах и сбор налогов влиятельным местным родам, но за это надо было платить. В результате местная знать, служившая римским властям, богатела за счет всего остального населения, не имевшего доступа к большинству благ… Недовольство высокими налогами и нарочитая роскошь жизни «допущенных к пирогу» наверняка побуждали многих бриттов задаваться вопросом, не лучше ли было им жить без сомнительных благ империи. Чем дальше от купающихся в роскоши центров римской власти, тем большие отчуждение и зависть, вероятно, испытывали люди». Несомненно, что периодически все эти нарывы открывались, но информации об этом практически нет. А теперь займемся отдельными аспектами романизации, учитывая, что о городах, в принципе, сказанного уже достаточно.

Первым делом следует рассмотреть вопрос так называемого императорского культа; некоторые авторы относят его к религиозной области, но здесь, конечно же, вопрос, в первую очередь, политический, вопрос лояльности. Потому что, как показывает история, вопрос императорского культа – это не храмы, не статуи и посвятительные надписи, не жрецы, а своего рода пробный камень для проверки лояльности населения. Помните в «Кин-дза-дза»? «Я очень люблю господина Пеже! – А я его еще больше ку!» Вот и все, sapienti sat. Самое мерзкое и позорное, что и доныне у нас эдак-то. Всерьез верить в свою божественность из римских императоров могли разве что маньяки и безумцы типа Калигулы и Домициана, показателен в этом отношении рассказ Светония об остряке и приземленном практике Веспасиане, который, чувствуя приближение смерти, ядовито заметил: «Увы, кажется, я становлюсь богом» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Веспасиан», 23). Да и среди образованных современников – разве кто-то всерьез верил в апофеоз правителя? Достаточно вновь вспомнить сатирический трактат Сенеки «Отыквление» по поводу обожествления Клавдия I – кстати, он там поминает его камулодунский храм: «Богом хочет сделаться; мало ему храма в Британии, мало того что ему поклоняются варвары и молятся как богу о получении его дурацкой милости» («Отыквление», 8, 3).

Но совсем другое дело – «пробовать» на этом камне верность своих многочисленных подданных; пусть царствующий император жив, воздаяние божественных почестей его предшественникам – достаточная гарантия благонамеренности, тем паче что и его, в свою очередь, после «становления богом» точно так же будут почитать; пока жив – его почитали вместе с богиней Рима[97]. Почему в III–IV вв. Деций и последующие императоры, вплоть до Диоклетиана и Галерия, подвергали кровавым преследованиям христиан? Именно потому, что они отказывались воздавать человеку божеские почести. Что с их точки зрения выглядело богохульством, с императорской являлось признаком неблагонадежности и отсутствия конструктивной позиции в деле общего созидания. Недаром так широко были распространены «видимость» совершения жертвоприношения божественным императорам либо, что казалось меньшим грехом, приобретения соответствующего свидетельства за деньги. Деций (195–251 гг., правил с 249 г.), желая укрепить единство империи, ввел обязательное поклонение Гению императора (божеству-покровителю самодержца), следовательно, и обязательное же участие жителей империи в культе этого самого Гения. Выходило, что не желавшие этого выполнять христиане становились государственными преступниками, ведь они, выходит, противились божеству, покровительствующему императору! Впрочем, надо полагать, идейная составляющая играла тут маловажную роль, скорее, надо было просто заставить всех быть послушными, вот и все. Объясняется это тем, что под надзором правителей провинций специальные комиссии из 5 человек должны были повсюду свидетельствовать и выдавать соответствующие документы (libelli), что такие-то и такие-то жители в их присутствии принесли требуемое жертвоприношение (чаще всего – просто бросили в огонь кусочек благовония). При этом – и это архиважно! – не было тайной, что никакого жертвоприношения можно не совершать, а попросту купить соответствующее удостоверение. Такое выражение лояльности тоже власть устраивало. Наличие сохранившихся египетских папирусных удостоверений, обнаруженных археологами, явно опровергает утверждения некоторых авторов о том, что гонения на христиан, по большей части – выдуманы самими христианами «задним числом». Вот они: «Выборным по жертвоприношениям села Александру Незос от Аврелия Диогена Сатабута из села Александру Незос 72 лет, дом у подножия холма справа. Я всю свою жизнь приносил жертвы богам и теперь в вашем присутствии принес жертву согласно предписанию и совершил возлияние и вкусил от жертвенного мяса и прошу вас засвидетельствовать. Будьте счастливы. Подписал Аврелий Диоген. (Другой рукой:) Я, Аврелий Сир, видел, как ты приносил жертвы вместе с (сыном). (Третьей рукой)… он… (Первой рукой) В первый год императора цезаря Гая Мессия Квинта Траяна Деция благочестивого, счастливого Августа. Эпиф 2» (то есть 26 июня 250 г.). Арсиноя. 250 г. «433. Выборным по жертвоприношениям от Аврелии… жрицы Петесуха великого, великого, вечно живого, и богов, в квартале Моерис… я всю свою жизнь приносила жертвы богам и теперь согласно распоряжению в вашем присутствии принесла жертву, совершила возлияние и вкусила от жертвенного мяса и прошу засвидетельствовать…» (на этом папирус обрывается).

Диоклетиан еще туже «затянул гайки», объявив себя (а позже – и соправителей) богами при жизни; совершенно понятно, что этот прагматик вовсе не верил в свою божественность, – просто так было нужно, как он считал, для укрепления власти, расшатанной десятилетиями предшествовавших гражданских войн. Именно на фоне мер по укреплению государства и власти Диоклетиан признал полезным внедрить идею божественности императора уже при его жизни. Вряд ли старик-острослов сам верил в эту идею[98] (его жена и дочь вообще были христианками), но он признал ее нужной, а ее постепенное внедрение (сначала в армии, потом уже – шире), как обычно, привело к сопротивлению христиан и в итоге к гонениям. Армия, подпав под этот идеологический каток первой, первой же и «отреагировала», началось дезертирство и мученичество – впрочем, не в таких масштабах, чтобы говорить, например, о казни целого «Фиваидского легиона» (коего и в природе не существовало) – А.В. Колобов в своей работе «Римская армия и христианство (II – начало IV в. н. э.)» убедительно показал, что эта история – всего лишь очередная церковная развесистая «клюква». Но отдельные моменты, конечно, были, а потом гонение стало всеобщим – позже мы еще вернемся к этому вопросу.

В тесной связи с императорским культом стояло понятие «неокорос», означавшее для города привилегию иметь императорский храм (при жизни царствующего императора), что было весьма престижно. Первую попытку упоминает еще Тацит, повествуя в «Анналах» о том, как 11 малоазийских городов вступили в прения по поводу строительства храма Тиберию – тогда Эфес, столица Римской Азии, проиграл из-за того, что в нем был сильно развит культ Артемиды (Дианы), выиграла Смирна. Впрочем, на протяжении истории он отыгрался – удостаивался привилегии «неокороса» четырежды: при Домициане, Адриане, Гелиогабале и Валериане. Это просто для примера.

Центром культа императора в свежезавоеванной Британии должен был стать Камулодунум, но ранее уже было описано, какой скорый и немилостивый конец постиг и храм, и оборонявших его ветеранов от повстанцев Боудикки, а голова бронзовой статуи императора в лучших кельтских традициях была отсечена и вывезена в бриттское святилище. Впрочем, этот казус не повлиял на саму идею, и возрожденный местный храм Клавдия, битком набитый гигантскими статуями постоянно обожествляемых императоров и членов их семей, так и оставался на протяжении веков главным – провинциальным (в смысле, не захолустным, а «всея провинции») центром описываемого здесь культа. Это дело там любили, жаль, мало что сохранилось – в основном, грубо отделенные от туловищ бронзовые головы – Клавдия из реки Альд в Саффолке, Адриана из Темзы, также два мраморных бюста из подвала виллы в Лаллингстоуне; оба они аттрибутируются как портреты неизвестного мужчины, однако один из них явно похож на Антонина Пия, тем более что изготовлен он как раз примерно в 130–160-х гг. Еще дошли фрагмент бронзовой статуи императора из силчестерской базилики, вероятно, Тита или Траяна; огромная мраморная голова Траяна из Босхема в Суссексе; три маленьких бронзовых головки императоров II в. Вот Светоний свидетель касательно статуй Тита на острове: «Трибуном он служил и в Германии и в Британии, прославив себя великой доблестью и не меньшей кротостью, как видно по статуям и надписям в его честь, в изобилии (!!! – Е.С.) воздвигнутым этими провинциями» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Тит», 4). Если за два года правления статуи появились «в изобилии», чего было ожидать от более долго правящих императоров?..

Наряду с провинциальным центром культа императорской личности существовали муниципальные – как легко предположить, в крупнейших городах римской Британии: Эборакуме-Йорке, Линде-Линкольне, и предположительно – в Веруламиуме и Лондиниуме. Существование двух первых неопровержимо доказывается алтарем, найденным во французском городе Бордо, воздвигнутом там в 237 г. (пер. с англ. Е.С.): «Богине-защитнице Будиге – Марк Аврелий Лунар, севир Августа (т. е. жрец муниципального императорского культа, которых избиралось по шесть в каждом городе соответствующего статуса, в основном – вольноотпущенников, разбогатевших на торговле. – Е.С.) в колониях Эборакума и Линда в провинции Нижней Британии, посвятил этот алтарь согласно клятве, которую он дал, покидая Эборакум. Он охотно и заслуженно исполняет свою клятву в консульство Перпетуя и Корнелиана». Еще пример – с саркофага из Эборакума (пер. с англ. Е.С.): «Марк Верекундий Диоген, севир колонии Эборакум и моритекс (морской торговец), член племени битуригов-кубов, воздвиг это для себя при своей жизни». Рядом с ним покоилась его супруга Юлия Фортуната, вольноотпущенница из Сардинии. Кроме того, статуи и бюсты императоров были практически вездесущими во всех зданиях органов власти, храмах, базиликах и т. д. и т. п., также делая свое черное дело оболванивания народа. Полагаю, многие читатели еще помнят вездесущие и притом однообразные памятники и бюсты вождя мирового пролетариата, в изобилии украшавшие наши города…

Еще немаловажными средоточиями императорского культа служили крепости и форты, где размещались войска. Сами по себе они представляли собой твердыни, первоначально из дерева, позднее – из каменных блоков и кирпичей; легионные крепости занимали площадь в 50 акров, чтоб разместить 6000 легионеров плюс мастеровых, некомбатантов и т. п., форты были теми же крепостями, но в миниатюре, от 3,5 до 9 акров. Центром был плац со святилищем, значками и штандартами воинского подразделения, статуей императора, жертвенными алтарями; имелись резиденция легата, госпиталь, казармы, мастерские, склады оружия и снаряжения, продовольственные амбары (примечательно, что амбары для сухих продуктов отапливались – как дома и бани – по системе гипокауста, когда горячий воздух проходил по системе труб и заполнял пространство под полом и в стенах, препятствуя отмоканию и плесневению запасов), хлебопекарня и т. п. Повсеместное существование этакого видимого присутствия чужеземной власти тоже было сильным агитпропом, учитывая периодическое силовое воздействие, осуществляемое легионерами над бриттами. Н.С. Широкова пишет: «В Британии легионная крепость и форт… не были каким-то угрюмым и бездушным местом, какими часто бывают современные военные городки. Они были распланированы и построены в соответствии с лучшими образцами классического урбанизма. Особенно в легионной крепости здание штаба, бани, офицерские дома, бараки отличались богатым архитектурным оформлением, их фасады были украшены красиво вырезанными надписями, оживлены раскраской. Перед зданиями были установлены скульптурные фонтаны. Согласно римской военной этике, легионный лагерь представлял собой как бы микрокосм самого Рима, поэтому искусство, которое существовало в военных поселениях, должно было соответствовать классическим римским идеалам. Легат легиона мог выступать как покровитель искусства, приглашая римских скульпторов на работу в Британию». Легко догадаться, кого в первую очередь изготовляли подобные мастера культуры – очередного самообнуленного гаранта. Другой их заботой, причем опять же связанной с нуждами римского воинства, было изготовление статуй богов т. н. Капитолийской триады, т. е. Юпитера, Юноны и Минервы. Здесь, вновь балансируя на грани между политикой и религией, придется склонить чашу весов на сторону первой. Насаждение культа Капитолийской триады, особо почитаемой именно римскими воинами, в особых храмах, известных как Капитолии, – тоже продукт имперского воздействия на души и умы подвластных. Акт сугубо политический. Главные боги великого и вечного Рима должны быть главными везде – очень простой и ясный посыл.

Следующий момент, опять же гибридный между верой, властью и воинством, – ежегодное (3 января) воздвижение военными алтарей Юпитеру Лучшему Величайшему, теснейшим образом связанное с императорским культом, поскольку Юпитер был не просто бородатый львиногривый мужчина в самом расцвете сил на далеком греческом Олимпе, но своеобразной божественной силой, наполняющей императора; при этом старые алтари торжественно зарывались на краю военного плаца. Благодаря этому многие из них дошли до нашего времени (особенно урожайным в этом отношении оказался Мэрипорт), читаем (пер. с англ. Е.С.):

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, и божественной власти императора – первая когорта испанцев поставила» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта испанцев, частично конных, под командованием префекта Луция Антистия Люпа Вериана, сына Луция, из трибы Квиринов, из Сикки в Африке поставила» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта испанцев под командованием трибуна Гая Габаллия Приска поставила» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, трибун Гай Габаллий Приск поставил» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, и божественной власти императора Марк Мений Агриппа, трибун, поставил» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта бетасиев, Римских Граждан, под командованием префекта Тита Аттия Тутора, охотно, радостно и достойно исполнила свою клятву» (надпись из Мэрипорта).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, первая когорта далматов под командованием префекта Луция Цецилия Вегета, охотно и достойно исполнила свою клятву» (надпись из Мэрипорта).

«Божественной власти Императоров, четвертая когорта галлов, частично конных, сделала это» (надпись из Ризингема).

«Это святое место, разрушившееся оскорбительным образом, Гай Северий Эмерит, центурион, заведующий этим краем, отчистил и отремонтировал чести и божественной власти Императора» (надпись из Бата).

«Юпитеру, Величайшему и Лучшему, за безопасность Императора Марка Антонина Гордиана Пия Феликса, Непобедимого Августа, его жены Сабинии Фурии Транквиллины и всего их Божественного Дома, конное подразделение, именуемое Августой Гордианой благодаря чести его доблести, под командованием Эмилия Криспина, префекта кавалерии, рожденного в провинции Африке, из Тусдруса[99], поставил это по указанию Нонния Филиппа, легата-пропретора Августа, в консульство Аттика и Претекстата» (надпись из Старого Карлайла).

Были и более абстрактные посвящения:

«Порядку Императора» (надпись из Бьюкасла).

«Фортуне Императора и за благоденствие Луция Элия Цезаря, Тит Флавий Секунд, префект первой когорты амийских стрелков, охотно и заслуженно исполнил свою клятву, [данную им] из-за видения» (надпись из Карворана; обычно подобные надписи сопровождались изображениями богини Фортуны, рога изобилия, корабельного руля).

«Победе Императора первая когорта бетасиев, Римских Граждан, под командованием префекта Тита Аттия Тутора, охотно, радостно и достойно исполнила свою клятву» (надпись из Мэрипорта; обычно подобные надписи сопровождались изображениями крылатой богини победы Виктории, точно так же, как мужество императора изображала амазонка в шлеме).

Изредка «проскальзывало» посвящение богу войны Марсу, также связанное с императором, его божественностью и проч. – «Богу Марсу и божественности Августа…» (надпись из Дарэма) – и т. п. А так, в силу обилия в Британии римских военных, посвящений ему было множество, да с разными эпитетами: Марс принимал много ипостасей – Воителя («Марсу-Воителю, Первая когорта бетазиев, Римских Граждан, под командованием префекта Ульпия Тициана, радостно, охотно и заслуженно исполнила клятву» (надпись из Мэрипорта), Победителя, Мстителя, Отца, и зачастую сливался с варварскими богами – но об этом уже в своем месте, здесь пока идет рассмотрение с точки зрения императорского культа.

То же принудительное сочетание с императорским культом постигло и многочисленных туземных богов – Лена из Кардиффа и др.: «Богу Мапону и божественной власти Императора, Дурион и Рамион и Трупон и Лурион, германцы, охотно и заслуженно исполнили свою клятву» (надпись с вала Адриана).

«Богу Антеноцитику и божественной власти Императоров Элий Вибий, центурион XX Валериева Победоносного легиона охотно и заслуженно исполнил свою клятву» (надпись из Бенвелла).

Но о богах будет разговор в соответствующем месте. Анализ социальных групп, делавших подобные посвящения, привел ученых к тому, что именно военные составляли наибольшую часть т. н. дедикаторов императорского культа. Впрочем, была и своего рода «обратная связь» императора с подвластными, осуществляемая через совет провинции – судя по Галлии, он должен был функционировать при главном святилище, т. е. при храме Клавдия в Камулодунуме, и так и принято считать; но этому противоречит пара надписей из Лондиниума, позволяющие думать, что совет предпочитал уютный полуофициальный Лондон. Это позволяет некоторым ученым (напр., Р. Коллингвуду) делать смелые выводы о том, что храм Клавдия вовсе не был восстановлен после уничтожения Боудиккой, и, соответственно, императорский культ провинции был перенесен в Лондиниум, куда перебрался и совет. Своего рода ходатаем от совета перед императором был патрон провинции (известны двое – Марк Веттий Валент (ок. 150 г.) и Гай Юлий Аспр (консул 212 г.). Совет провинции мог сообщить императору о прегрешениях наместника и потребовать его смещения и кары. Как своего рода дозволенное самоуправление это поощрялось сверху. В случае положительной оценки правления совет также мог подать об этом сведения императору, а города украсить статуями легата-пропретора.

Закольцовывая разговор о римских военных и их верованиях, отметим, что Иэн Ричмонд вообще прекрасно расписывает, кто кому поклонялся в военном лагере, форте или крепости. О культе императора и Юпитера Всеблагого и Величайшего было сказано предостаточно, равно как и Капитолийской триады. Вполне естественными были поклонение Виктории – Победе, и Марсу – богу войны, но были и интереснейшие частности. Стоявший в центре трибунал был посвящен богиням Кампестрес, грубо говоря, «лагерницам». Они же покровительствовали кавалерии, хотя у нее был свой особы покровитель – гений алы. Когда ставили новый форт, тревожили богов леса и природы, Диану и Сильвана, поэтому при закладке следовало их умилостивить. Внутри форта практически каждое здание имело покровителя в лице божества или хотя бы гения. Префект (можно назвать его и комендантом) в своем доме поклонялся средь домашних богов-ларов и гению претория. Военные писцы, трудившиеся в канцелярии, почитали Минерву – богиню мудрости, воздвигая ей алтарь. Каждая пешая центурия и кавалерийская турма имела своего гения. В конюшнях владычествовала древняя кельтская богиня-лошадь Эпона – типично британское явление; в банях – Фортуна, т. к. обнаженный человек был более уязвим для зла и нуждался в дополнительной защите благого божества, кроме того, в банях играли в кости и прочие азартные игры; ей часто ставили там статуи. Снаружи форта обычно отводилось место для почитания божеств вспомогательных варварских подразделений.

Говоря об искусстве Римской Британии, следует выделить два ее пласта. Первый – это произведения чисто импортные (многие найденные статуи и бюсты считаются галльской работы, довольно приличной) либо исполненные на месте заезжими скульпторами, также галльскими либо римскими, т. к. по тогдашним понятиям считалось легче и дешевле привезти скульптора, нежели транспортировать статую, и это логично – вряд ли заезжий Церетелиан ограничился бы созданием лишь одного творения. Второй – причудливые произведения местных кельтских мастеров, возникающие из подражания римским образцам или их переосмысления.

Упомянутые ранее бюсты и фрагменты статуй императоров все однозначно принадлежат к первой группе. Найдено большое количество небольших бронзовых статуэток божеств, явно импортированных, – к примеру, это Меркурий с утраченными руками из Камулодунума (галльская работа, 53,3 см, II в. н. э.), Аполлон из Темзы без ног и одной руки, найденный у Лондонского моста (средиземноморская работа, 11,4 см, I–II вв.), статуэтка-лампа Купидона с утраченными крыльями из Сайренсестера (средиземноморская работа, 40,6 см), Венера из Веруламиума с огромным модным бантом на самом интересном месте, длинноволосая, с короной из фруктов (средиземноморская или галльская работа, 20,3 см).

Большое наследие оставили алтари и надгробия – чаще всего в виде стел, однако встречаются и объемные статуи, изображающие божеств или мифологических персонажей, лучший образец – сфинга из Камулодунума, нач. II в.: это сфинкс женского рода, крылатая полульвица-полуженщина, сочногрудая, обнявшая когтистыми лапами оторванную ею голову. Считается, что первоначально похоронные нужды обслуживали привезенные с континента галльские умельцы, поскольку местных, разумеется, не было (пока что это постулируется как факт ввиду отсутствия соответствующих находок и наличия потребности в заморских специалистах для подобного рода работ); потом, конечно, появились, хотя, видимо, все же не в массовом количестве. Опять же требовалось время, чтобы отойти от прежних канонов: первые опыты британских камнерезов довольно курьезны, взять хоть мужскую голову из известняка (сер. I в. н. э., Глостер) без малейших признаков отображения жизни или чувства, одни глаза размером с яйца высшей категории чего стоят[100]! Бронзовая голова девушки из Хемпшира (рубеж I–II вв.) уже во многом «ожила», совмещая типично римские черты (структура черепа, полного лица, рта, волос) с не менее типичными кельтскими (гравированная проработка ушей и большие глаза с инкрустацией); по крайней мере, она совсем не производит отталкивающего впечатления предыдущего экспоната, хотя назвать ее полноценным портретом реального человека тоже нельзя. Это кукла. Довольно симпатичное подобие человека, передающее его черты в целом, но нереальное.

Песчаниковая статуя Юноны-Регины из Честера, стоящей на телке (у обеих утрачены головы, а также руки богини и ноги телки) интересна тщательной, можно сказать, документальной проработкой женского одеяния, но вместе с тем создается впечатление, что это – не статуя, а скорее барельеф: настолько все видимое плоско. Совсем иного рода экспонат – голова речного бога из Сайренсестера, Глостершир (II в.); несомненно исполненная местным скульптором, она явно передает мощь и стихию владыки вод; если сравнить ее с картиной, то ее характеризовали бы грубые, но смелые мазки. От плоскостного изображения Юноны не осталось и следа. Голова бога Антеноцитика, найденная в руинах его храма в Бенуэлле, у вала Адриана, – шаг назад, к глостерскому ужасу.

Оригинальную, довольно робкую попытку кельтского мастера передать нагое женское тело из греческого мифа видим на керамике из Нортхемптоншира, где изображена сцена спасения Гераклом Гесионы от морского чудища, которого, впрочем, не видно. У Гесионы руки связаны за спиной, цепи по бокам оказываются притянутыми к земле какими-то каменными гирями в виде конусов или пирамид, хорошо проработаны живот и круглое лицо, скорее спокойно-самодовольное, словно ничего такого и не происходит; глаза, нос, рот – все небольшие, на шее – ожерелье или даже торк. Геракл тоже по-своему замечателен: его голова, изображенная в профиль, напоминает собрание геометрических фигур вроде тех, что кельты чеканили на псевдомакедонских монетах: прическа состоит из кружков, борода – тоже, только несколько вытянутых, над которыми явно выделяются роскошные кельтские усы; глаз круглый, нос большой. Выражение морды Немейского льва на его шкуре, от которой, по ходу дела, остались только голова, небольшой квадрат тела и хвост с большой кисточкой (лап не полагалось, с точки зрения мастера, вообще) – крайне сатирическое, очень напоминающее кельтский зооморфный стиль металлических украшений, а грива обозначена двумя рядами эллипсов.

Еще один замечательный экспонат, о котором стоит рассказать, – это часть фронтона храма Сулис Минервы из Бата. Сохранились 6 плит из 18, но как раз такие, которые позволяют воссоздать всю композицию целиком, и самое главное – центральный медальон с изображением духа. Здесь придется сделать маленькое отступление и отметить, как одна особенность английского языка, если ее не учитывать, приводит к совершенно печальным последствиям. Дело в том, что с веками в английском языке практически исчезла категория рода. Да, человечество в английской грамматике еще делится на два пола, соответственно обозначаемых мужским и женским родом; мужчина – he, женщина – she. Соответственно могут подразделяться на два пола/рода обозначающие их слова, например emperor и empress (император и императрица), priest и priestess (священник/жрец и жрица). Но уже редко. Вот, к примеру: teacher – это учитель или учительница? Не определить. Также и с большинством других профессий. Нет, конечно, остались кое-какие рудименты – например, в высокопарной поэзии солнце и луна – это he, мужского рода; все, созданное руками человека, что плавает, – это she, женского рода, даже если это, например, дредноут «Король Георг V». Тоже she, парадокс. Со зверями – исключая редкое типа lion – lioness (лев – львица) и tiger – tigress (тигр – тигрица) – то же самое, по слову – bear, fox, hare и т. д. пол не определить, а если это необходимо, приходится употреблять странные конструкции типа he-bear (медведь) – she-bear (медведица). К чему этот экскурс: дело в том, что центральный медальон фронтона батского храма украшает явно мужская голова, с бородой, усами и змеями. Англичане называют эту батскую голову просто gorgon, не вникая в различение полов, которого, как только что было показано, у них в грамматике практически нет. Можно вспомнить заодно старую пиратскую английскую песню «Good Ship Venus», в которой знаменитый пират Морган назван тоже gorgon – «Captain’s name was Morgan // By Christ, he was a gorgon». Но в русском языке Горгона – исключительно женского рода! И все наши переводчики во всех изданиях просто рабски переводят, что на представленной иллюстрации – изображение горгонЫ. И если учесть, что с иллюстрации взирает конкретный лохматый бородатый дядька, такая подпись вызывает по меньшей мере ощущение небрежности и непрофессионализма. То, что естественно и приемлемо для англичан, у нас оказывается странным курьезом смешения полов. Н.С. Широкова пространно пытается нивелировать это противоречие, рассуждая о слиянии культа Минервы, т. е. греческой Афины, на эгиде которой присутствует изображение горгоны, и какого-то местного водяного духа, но на деле все намного проще. Налицо просто конкретный бриттский водяной дух – совершенно подобный ему по внешности есть, например, в итальянской Равенне, на остатках античного т. н. Дома водяного духа у музея ТАМО, распространять на которого наименование Горгоны, по крайней мере мы, русские, не имеем никакого права. Хотели б древние мастера изваять Медузу-горгону – ее бы и изваяли, в Римской Британии ее внешний облик и тем более пол прекрасно знали, судя по обнаруженным мозаикам. Ричмонд предполагает, что это изображение бога Манвюдда – отца Сулис Минервы. Теперь рассмотрим сам монумент.

В центре треугольного фронтона – заключенное в венок изображение нашего многострадального водного духа. У него яростный взор из-под насупленных бровей, всклокоченная шевелюра и борода «лепестками» – недаром Ф. Хэверфилд называет его воплощением Ужаса, не имеющим параллелей в греко-римском искусстве; наверху волосы превращаются в 6 змей, еще две связаны друг с другом узлом под его подбородком. На заднем плане заметны крылья. С двух сторон венок с медальоном поддерживают две Виктории, под дальней ногой каждой из них – сфера; внизу, ближе к духу – шлем под опущенной рукой правой богини, и сова – под такой же опущенной рукой левой небожительницы. В правом и левом углах фронтона, после сфер – мускулистые тритоны, трубящие в раковины.

Немного напоминают батского духа олицетворения осени и зимы с капителей из Кориниума (Сайренсестера). Как правило, в римском искусстве времена года аллегорически отображаются женскими образами, а здесь – мускулистые бородатые лохматые дядьки, изваянные по грудь; осень держит в руках двустороннюю секиру-лабрис и гроздь винограда, зима – не совсем ясно, что – похоже на палку или жезл в левой руке, в то время как правая с чем-то поднесена ко рту, такое впечатление, что дух зимы что-то гложет, типа куриной ножки.

Еще один замечательный образец римско-бриттской скульптуры – Корбриджский лев, найденный в 1907 г. и напоминающий своей массивностью гибрид с медведем. Ф. Хэверфилд так пишет о нем (пер. с англ. Е.С.): «Это объемная скульптура, показывающая льва почти в реальном размере, стоящего над своей добычей. Сцена, часто встречающаяся в искусстве римской провинции, в том числе в Галлии и Британии. Зачастую она относится к могилам; иногда, как, вероятно, в данном случае, служит украшением фонтана. Но если сцена обычна, исполнение ее – вовсе нет. Технически, разумеется, она становится объектом критики. Лев вовсе не похож на настоящего зверя. Его морда, поза лап, завиток хвоста вокруг задней лапы – все не встречается в реальной жизни. Человек, ваявший его, пожалуй, больше разбирался в собаках, нежели во львах (нельзя не вспомнить, что скульптора, изготовившего львов у памятника Нельсону на Трафальгарской площади Лондона почти два тысячелетия спустя, обвиняли ровно в том же! – Е.С.). Но он изваял все же живое существо. Какой бы фантастической или даже гротескной эта фигура ни была бы, она обладает полностью не характерной для классического искусства яростью и энергией, и многие, видевшие ее, полагают, что она типична больше для Средних веков, нежели для римского времени».

Ювелирное искусство, в котором и бритты, и римляне были великими мастерами, дало прекрасные образцы, особенно в виде брошей, фибул и т. д., пример – роскошное нагрудное украшение из Роксбургшира, посеребренная брошь из римского форта Большого Честерса с парой птиц наподобие лебедей, ну и, конечно, очаровательная статуэтка настороженной ирландской овчарки из Глостершира, которая того и гляди вскочит и побежит. Настоящим маленьким шедевром является металлическая ручка черпака из Нортумберенда, на которой отлиты императрица, бог торговли Меркурий, разносчик товаров, пастушка, божества зерна, вина, моря и реки – истинное многофигурное олицетворение британской торговли.

Если говорить о мозаичном искусстве Римской Британии, то выделяют три его важных центра – Сайренсестер, Дорсет и район реки Хамбер, и два периода производства: от 150 г. н. э. до начала III в. и второй период, последовавший через век. Местные мастера использовали существовавшие тогда «альбомы образцов», обеспечивавшие британской мозаике высокое качество и схожесть с выдающимися шедеврами метрополии, Малой Азии, Северной Африки и т. д. Излюбленным мотивом римских мозаик имперского периода было морское царство и его обитатели – Нептун с Амфитритой, старец Океан с красными рачьими клешнями на голове, многочисленные нимфы на морских зверях – гиппокампах (полуконях-полурыбах, знакомых нам по петергофскому фонтану «Нептун»), драконах. Они – словно живые иллюстрации к стихам африканского поэта Драконция, жившего и творившего в Карфагене при вандалах в конце V в.:

И вот морские божества и причудливые обитатели глубин изображены и на мозаике фишборнского дворца, вполне сопоставимой с шедеврами коллекции тунисского музея Бардо. Весьма популярен был мифологический певец Орфей, поющий окружающим его диким зверям: найдено 13 британских мозаик с его изображением (напр., в Лентей Грин, Сайренсестере, Литтлкоуте) – опять же, к ним есть параллели от Антиохии Сирийской (совр. турецкой Антакьи) до Ариминума (недавняя находка в «Доме хирурга», совр. итал. Римини). Другой расхожий сюжет – 4 женские фигуры, олицетворяющие времена года (напр., в Сайренсестере), которые можно наблюдать и в североафриканском Тисдрусе (совр. Эль-Джем в Тунисе), и в кипрском Пафосе, и в итальянской Равенне. Есть и свои мозаичные змееволосые Горгоны, вполне сравнимые по уровню с афинскими или эфесскими, музы (в Олдборо), Европа с быком (в Лаллингстоне). Столь же типичны преследование Аполлоном Дафны и ее превращение в лавровое дерево, превращенный в оленя Актеон, раздираемый собственными собаками, состязание Аполлона и Марсия (из Лентей Грин), подвиги Геракла (в Брендине), Беллерофонт на Пегасе, убивающий Химеру (на виллах в Фрэмптоне и Хинтон-Сент-Мэри). Одним из интересных образцов («самых выдающихся шедевров» сказать невозможно, работа довольно топорная) британского мозаичного искусства IV в. является панно из виллы в Сомерсете, в нескольких клеймах рассказывающее трагическую историю Энея и Дидоны. Впрочем, Дж. Тойнби полагает, судя по породе лошадей, украшениям Венеры и прическе Дидоны, что мозаику исполнил заезжий североафриканский мастер. Видя воочию шедевры Бардо с этим, пожалуй, сложно согласиться, исключая изображения всадников: опять же мог использоваться древний мозаичный «справочник», ну или шабашник-гастролер был подобен нашим гастарбайтерам, печально прославившимся недавно изготовлением маски Меркурия для московского дома Шехтеля взамен оригинальной и монголоидным ликом нимфы на питерском доме Бадаева. По отношению к мозаичной композиции волчицы с близнецами из Олдборо историк Ричмонд весьма категоричен, именуя ее просто карикатурой неумелого или слишком большого о себе мнения работника.

Так вот ненавязчиво переходя от прекрасного к ужасному, нельзя не вспомнить гротескную мозаику IV в. из Радстона (Йоркшир), представляющую в центре причудливой композиции Венеру с тритоном. Н.С. Широкова дает следующее ее описание, а также различные трактовки этого, мягко скажем, произведения: «Мозаичная картина состоит из квадрата с примыкающей к его верхней стороне панелью, в центре которой между двумя стилизованными деревьями изображен наивно исполненный бюст Меркурия с кадуцеем. Из волос бога вместо полагающихся Меркурию крыльев вырастают два цветка. В круге, помещенном в центре квадрата, изображена Венера – или купающаяся, или только родившаяся из пены морской. Вид ее странен: у нее длинные, развевающиеся от ветра волосы, большой живот, короткие кривые ножки, на руках браслеты. В правой руке она держит за черенок яблоко – символ плодородия, из левой руки у нее выпало зеркало (атрибут богини любви и красоты), которое уравновешивает находящуюся с другой стороны фигуру тритона. Тритон поднимает вверх продолговатый предмет, по форме напоминающий трубу, – то ли факел, то ли раковину. В углах квадрата изображены птицы, в люнетах, соединяющих стороны квадрата с центральным кругом, – животные: лев, названный leo f[l]amafer («пламенный лев»), олень в обрамлении стилизованных деревьев, пятнистый леопард (и выше него – маленький круглый щит), бык с длинным хвостом, над спиной которого скользит копье с наконечником в форме полумесяца. Ниже фигуры быка написаны слова: taurus omicida («бык-убийца»). Надписи сделаны корявыми буквами. В пустых пространствах рядом с центральным медальоном изображены три человеческие фигуры: две женские, одна из которых с копьем, и бородатый мужчина, забрасывающий сеть. Дж. Тойнби истолковывала этих персонажей как охотников. По поводу манеры, в которой выполнена мозаика, Дж. Тойнби замечала: «Ни один мозаичист в Британии не упал так низко, как этот мастер из Радстона, изображая фигуры людей и животных». Исследовательница имела в виду бросающийся в глаза примитивизм мозаичной картины: монотонную цветовую гамму, представленную темными силуэтами, выступающими на светлом фоне, плоскостно трактованные фигуры с искаженными пропорциями. Однако после отрицательной характеристики работы радстонского мозаичиста Тойнби продолжает: «Тем не менее грубая туземная сила оживляет всю сцену». Это замечание показывает, что она оценила ярко выраженные кельтские черты мозаики. А.В. Махлаюк по поводу скульптурных работ британских мастеров римского времени заметил, что многие из них «обнаруживают столь явный примитивизм, что он даже кажется нарочитым». Это выражение как нельзя более подходит к мозаике из Радстона: она нарочито примитивна. Кельтский художник не стремился к гармоничности и соразмерности пропорций. Он ценил некую странность, эксцентричность. И нужно признать, что в образе радстонской Венеры эти черты присутствуют. А.В. Махлаюк полагает, что особенности мозаики из Радстона объясняются тем, что британский мастер имел очень слабое представление о содержании греко-римских мифов. Однако тонкий анализ содержания мозаики из Радстона, проведенный Дж. Тойнби, показывает, что выполнивший ее мозаичист не только знал античные мифы, но и использовал их для выражения идей, близких кельтской мифологической традиции. Это были идеи, связанные с Иным миром и потусторонней жизнью, которая представлялась кельтам более счастливым и более веселым продолжением земной жизни. Меркурий появляется на мозаичной картине как проводник душ умерших (символом которых являются птицы) в райские сады Иного мира. Группа охотников напоминает об удовольствиях веселой и удачной загробной охоты. Сцена же купания или рождения Венеры – это аллегория очищения души или возрождения после смерти».

Венера также очень широко представлена в мелкой терракотовой пластике Римской Британии (впрочем, как и по всей империи). Археология показывает, что эти статуэтки были довольно популярны в бедных слоях местного населения, в т. ч. сельских, что особо интересно, они ведь в последнюю и самую меньшую очередь подверглись романизации. Статуэтки обнаруживали не только в бедных селениях и на руинах богатых вилл, но также в святилищах (Спрингхед, Ричборо, Кентербери, Роксетер), особенно там, где имелись священные источники (Бат, Спрингхед), также в реках (Иден, Уолбрук) и, в гораздо меньшей степени, чем на континенте, – в захоронениях. Н.С. Широкова объясняет сосредоточение этих статуэток у водных источников, особенно в Спрингхеде и Бате, как свидетельство некоей традиции оздоровительного водного ритуала. Так же неслучайно сосредоточение терракотовых Венер в Лондоне: из 109 обнаруженных там статуэток божеств 85 – Венеры. Их много к юго-востоку от Фосс-Уэя, отстроенного Скапулой, но мало у вала Адриана. Порой это объясняют тем, что, мол, культ Венеры (в которой порой вдруг даже видят некую неизвестную по имени кельтскую богиню природы и плодородия) не был популярным у военных, однако дело здесь, вероятнее всего, в другом: чем ближе к северу, тем меньше романизация. Это лишний раз подчеркивает Хардинг, говоря о том, что доримские поселения на севере отличаются от поселений римской эпохи разве что каким-нибудь случайным римским черепком, не более. Несколько утрированно, конечно, но по сути своей верно. Отсутствие видимых свидетельств римского стяжательства – еще не признак нищеты. Однако и в Йоркшире раскопаны прекрасные образцы т. н. двойных вилл, Холмский дом и др. Интересно, что на севере римско-бриттские дома повторяют конструкции круглых домов железного века, разве лишь с той разницей, что появляются внутренние столпы и зачатки внутренней планировки. В Ланкашире и Камбрии находятся образцы импортной римской керамики, равно как и иные иноземные товары, как мы сейчас выражаемся, широкого потребления.

Оборона севера требовала от римлян возведения многочисленных фортов, что весьма негативно отражалось на местном населении: у общин изымались их исконные земли, население соответственно депортировалось – либо в малоурожайные места (а в краю холода, туманов, болот и чащоб таких вообще было большинство), никем по этой самой причине не занятые, либо им приходилось отправляться в места получше, но уже заселенные – туда, где им не были рады, и предстояла борьба за жизнь. Разделение племен дорогами, подкрепленными фортами, тоже их не радовало, равно как и налоговый гнет: все это вкупе всегда создавало на севере очаги напряженности. Вместе с тем римляне, не торопясь, исподволь совершили знаковое дело: постепенно ликвидировали власть вождей (царей, королей, можно их называть как угодно), сначала становившихся «клиентами», а потом местные династии как-то самоустранялись, и их место занимали общины, воспринимавшие подобную долю уделяемого им самоуправления как благо. На юге, благодаря городам, этот процесс шел намного активнее, чем на севере. Впрочем, даже в планировке бриттских поселений Нортумберленда, очевидно, под римским влиянием становится заметна упорядоченность. Местами традиционная круглая форма фундамента уступает место прямоугольной. В Шотландии, практически не затронутой римской цивилизацией, тем не менее время от времени находят кое-какие римские вещи – бусинки, обломки испанской амфоры, монеты и т. п., а о складах рубленого римского серебра, передаваемого пиктам в качестве «отступного», уже было сказано ранее. Отдельным пунктом потребления римских товаров были Оркнейские острова, что объясняется союзными связями местных кельтов с римлянами против каледонцев.

Истинность старой пословицы насчет того, что свято место пусто не бывает, подтверждает археология: практически на месте большинства древних бриттских святилищ, упомянутых в 1-й главе, выросли т. н. кельтско-римские храмы. Некоторые воспроизводили древнюю округлую форму, деревянные отстраивались в камне, однако наиболее типичными стали прямоугольные бриттские храмы по римскому образцу[101]: в центре располагалась целла – квадратное святилище, обнесенное верандой или галереей, в которое вела единственная дверь. Вокруг целлы была расчищенная территория. Поскольку галерея «обходила» святилище со всех четырех сторон, Т. Пауэлл предположил, что на ней выставляли некие предметы или символы поклонения, а само, скажем так, богослужение совершалось на открытом воздухе, поскольку много народа внутри целлы не поместить. Аналогии вполне понятны и уместны: что наши попы потягивают кагорчик в алтаре вдали от глаз паствы, отделенные иконостасом, что иерусалимский первосвященник мог войти в святая святых лишь один раз в год. Также Пауэлл предполагает, что по галерее могли совершаться торжественные шествия. Несмотря на то, что по описанию вполне получается в чем-то где-то Парфенон, деревянный бриттский храм в Хитроу вполне годится в кандидаты на прародители этого типа. Либо, как обычно бывает в подобных случаях, когда, казалось бы, диаметрально противоположные друг другу культуры демонстрируют в чем-то поразительнейшее единство, приходит на помощь теория «двух побегов от одного корня», когда, в незапамятные времена человеческой общности, были также едины и идеи.

Так постепенно мы переходим к следующему объекту романизации – культу иноземных богов, «принесенных» в Британию вместе с завоевателями. Во-первых, конечно же, римских, это абсолютно понятно. Но читатель уже видел, каковы были «римские воины», сколько отметилось в надписях германцев, галлов, даков, даже северный африканец из Тисдруса… Поэтому не о греко-римских богах одних пойдет речь. Усвоение этих верований, «претворение» римских богов в кельтских и вместе с тем, наоборот, интереснейший процесс, обильно зафиксированный эпиграфикой. Но и это еще не все: легионеры принесли с собой восточный культ быкобойца Митры, сохранившийся в Британии в относительной чистоте, и, наконец – христианство, которое тоже не имело особой тенденции с чем-то смешиваться, хотя это только в теории. Однако именно эта обособленность в итоге привела к торжеству христианства в Римской империи и, как следствие, в Британии. Здесь синкретический греко-римский культ проиграл: Дионис вполне мог себе позволить называться еще и Христом, да вот Христос не захотел зваться Дионисом… Но обо всем по порядку.

Поскольку посвятительских надписей богам сохранилось превеликое множество, есть основания полагать, что приведение даже части их будет выглядеть делом утомительным и может привести читателя в угнетенное состояние духа. Поэтому будет указано, кто и где почитался, кто с кем «скрещивался» и т. п., и только самые интересные надписи будут переведены и опубликованы. Начинаем с римских богов, и первым делом вспомним посвятительные военные алтари Юпитеру, надписи с которых уже приводились ранее. Аполлон упоминается в надписях из Ньюстеда, Хаусстедса дважды, один раз – как Кларийский, что в Малой Азии, «царица» Диана – в Ньюстеде, Нептун (бывший, кстати, символом IX легиона) – в Каслкэри, там же – Меркурий, Минерва – в Кэрнарвоне, Геркулес – в Хаусстедсе, Фортуна – в Мэрипорте и Йорке, Марс – как бог войны, просто бесчисленное множество раз – в Хаусстэдсе, Фосс Дайке, Мэрипорте, Честерхолме, Корбридже, Бирдосвальде, а в Бирренсе – совместно с Победой (Викторией) императора (и здесь пока не идет речи о сочетании Марса с кельтскими богами, об этом – ниже), Юпитер и Вулкан – в Стоуни Стрэтфорде, Сильван – в Ньюстеде, Йорке, Боллихоуп Коммоне, Мойры – в Линкольне, Беллона – в Старом Карлайле, Эскулап – в Мэрипорте, Южном Шильдсе и Честере (вместе с подручными божественными «медсестрами» Гигиеей и Панацеей), Немезида – в Честере.

По германским божествам складывается такая картина: богиня Вирадектис упоминается в Бирренсе, как и богиня Рикагамбеда, богиня Гармангабис – в Ланчестере, богини Алаисиаги – Беда, Фиммилена (вместе с частично ассимилировавшимся под римлянина германским богом войны Марсом Тинксом), Баудигиллия и Фриагабис – в Хаусстедсе (об этом небольшом германском святилище у вала Адриана было рассказано ранее), богиня Негалления, которой поклонялись германские торговцы с Британией, как предполагают, имела родство с богиней плодородия, Богиней-Матерью. Другое дело – воинственные Алаисиаги, спутницы германского бога войны, в которых, как уже было упомянуто ранее, Р. Берн видит валькирий, вероятно, знакомых читателю по скандинавскому эпосу или его изложениям. В последнем случае остается неизвестным процесс валькирий, что называется, за работой. Функции валькирий как духов битв и психопомпов (т. е. проводников душ умерших на тот свет, подобно греческим нимфам, сиренам и древнейшим гарпиям) очевидны, хотя некоторые подробности размыты. В частности, не совсем ясно, избирали ли они сами души убитых (см. ниже: «Нам выбирать, кто в сече погибнет») или лишь послушно исполняли приказ Одина (сразу вспоминается история Брюнхильды, «разжалованной» в смертные за то, что пожалела молодого красавца Агнара, приговоренного Одином, и убила его противника-старика Хьяльгуннара). Как осуществлялось убийство, тоже неясно. Считается, что валькирия хранит воина, до поры до времени отводя от него смертельные удары, но, когда приспеет срок, либо попускает получить роковой удар, либо даже сама наносит его копьем. Есть вещи и пострашнее, часто «опускаемые» из-за несоответствия ложно понимаемой эстетике. Суть работы валькирий в следующем: обходя поле боя, они вытаскивали из мертвецов кишки и под утробное пение плели из них сеть. Когда она была готова, они с усилием разрывали ее, и тогда души убитых могли отправляться в мир иной (здесь без особого труда – только с поправкой на скандинавскую мрачность – можно видеть древнегреческий сюжет о мойрах – Клото, Лахесис и Атропос: одна прядет нить человеческой жизни, другая ее тянет, третья обрезает; их ближайший северный аналог – три норны-предопределительницы: Урд (прошедшее), Верданди (настоящее) и Скульд (будущее). Другим вариантом было плетение валькириями из кишок убитых боевого стяга. Уникальным свидетельством является дошедшая до наших дней стихотворная прядь из исландской «Саги о Ньяле», известная как песнь валькирий. Они пели и делали свою страшную ткацкую работу в момент, когда на полях Ирландии при Клонтарфе в Страстную пятницу 1014 г. разгоралось одно из самых кровавых сражений Средневековья (хитросплетения политики привели к тому, что на обеих сторонах были и ирландцы, и викинги).

С германским богом Ветером (в надписях на алтарях – deo Veteri, Hveteri и Vheteri[102]) произошла довольно занятная история: из-за созвучия с латинским словом veteranus («старый», «ветеран») ему стали поклоняться просто как безымянному «старому богу», а потом он еще и во множественном числе стал diiveteri.

Переносимся теперь с севера Европы на Восток, изыскивая там новых «божественных поселенцев» в Британии. Надписи сирийскому богу, известному, как Юпитер Долихен, обнаружены в Великом Честерсе, Корбридже, Пирсбридже. Юпитер Гелиопольский был на Западе менее популярен. Ранее считалось, что экстатический культ Кибелы не зафиксирован нигде на Британских островах, однако новейшее исследование Э. Клиари, посвященное концу Римской Британии, опровергло это казавшееся незыблемым утверждение, и он вносит поклонение Кибеле и Аттису (для которого характерно ритуальное самооскопление) в список восточных культов в Британии. В Корбридже же есть надписи сиро-финикийским Астарте и Мелькарту[103], в Карворане – сирийской Богине-Матери, иначе – Хаммии, от сирийских стрелков (скорее всего, упоминаемых Ф. Хитти пальмирских).

Вообще универсальная Богиня-Мать широко почиталась в Британии (Н.С. Широкова даже считает, что многочисленные терракотовые статуэтки Венеры как раз изображали не римскую богиню любви, несмотря на представляемый ими легко узнаваемый «иконографический тип» Афродиты-Анадиомены, т. е. выходящей из воды); среди посвященных ей надписей из Колчестера, Донкастера, Ньюкасла, Йорка и Винчестера две последних особенно интересны, отражая этот самый универсализм (пер. с англ. Е.С.): «Богине-Матери Африки, Италии и Галлии, Марк Минуций Ауденс, легионер VI Победоносного легиона, разведчик VI легиона, радостно, охотно и заслуженно исполнил свою клятву»; «Богине-Матери Италии, Германии, Галлии и Британии, Антоний Лукрециан, особый представитель правителя, восстановил это».

Из египетских богов «отметились» Серапис в Эборакуме, а в Лондиниуме – двукратно Исида, причем упоминаются их храмы (пер. с англ. Е.С.): «В честь Божественного Дома (т. е. императорской семьи. – Е.С.) высокородный Марк Марциан Пульхер, легат-пропретор Августов, приказал произвести реставрацию храма Исиды, разрушившегося от времени»; «Святому богу Серапису этот храм был построен от уровня земли Клавдием Иеронимианом, легатом VI Победоносного легиона». Мозаика на острове Уайт изображает гностического палестино-египетского бога Абраксаса с головой петуха.

Митраистские надписи в Британии весьма многочисленны; этот культ обычно считается занесенным в Римскую империю с Востока легионерами во время Парфянских войн. При этом обычно игнорируется свидетельство Плутарха о том, что первыми его развели в Малой Азии еще в I в. до н. э. ликийские пираты под предводительством Зеникетиса – не следует путать их с более знаменитыми киликийскими, хотя вряд ли есть особый смысл вычленять ликийское пиратство «внутри» киликийского, это – явления одного рода и формата; гораздо ценнее указание Плутарха на то, что для всей этой массы пиратов именно ликийский Олимпос (разумеется, не знаменитый греческий, а расположенный у знаменитого пиратского «гнезда» – Фаселиды) был своеобразным святилищем, духовным центром: «Сами пираты справляли в Олимпе странные, непонятные празднества и совершали какие-то таинства; из них до сих пор еще имеют распространение таинства Митры, впервые введенные ими» («Помпей», 24). Плутарху, поскольку он был не только замечательный историк, философ, но еще и жрец, такие вещи были куда виднее. Разумеется, культ Митры, в т. ч. знаменитое производимое им заклание божественного быка, носил явные персидские черты, однако его мистическая часть, по сути, мало отличалась от греческих Элевсинских мистерий, лидийско-фригийских (т. е. малоазийских) Кибелы и Аттиса, равно как и ассиро-палестинских Иштар и Таммуза. Везде одно и то же: проведение «посвящаемого», иначе – миста – по различным «степеням», своего рода загробное путешествие (в нем большую роль играют пещеры и т. п., служившие либо местом погребения самого миста, либо божества), обставленное различными испытаниями и приводящее к приобщению к тайне божества, обязательно обливание кровью жертвенного животного – быка или барана (при этом мист торжественно провозглашался воскресшим), сексуальное сношение с «богиней»-жрицей или претерпеваемое от жреца, благодарственная жертва – животная, винная, а то и самооскопление, в случае с мистериями Аттиса или Адониса – в общем, грустно это все и довольно омерзительно. Описание многого из этого можно найти у Аврелия Пруденция Клемента (348–413 гг. н. э.):

Мы не говорим, что подобного рода мерзости практиковались именно в таинствах Митры – вряд ли доблестные римские вояки дали б себя оскопить, они сами кого угодно оскопят, но этот противоестественный малоазийский культ Кибелы и Аттиса, как оказалось, все же проник в Британию, о чем недавно было уже упомянуто, да и культ Богини-Матери тоже был весьма распространен (см. выше)[104], так что кто знает наверняка, они на то и таинства, да и христианство потом постаралось основательно «выкорчевать» все следы конкурента (а в нем самом весьма много осталось от подобного рода мистерий – вкушение крови плоти божества, культ пещеры – от Вифлеемской до Гефсиманской гробницы, плащаница погребаемого Адониса и т. п.) – а так ученые вполне единогласны в том, что, не победи христианство, мировой религией империи мог бы стать митраизм. Тем более что он довольно терпимо относился к божествам иных религий, изображения которых были найдены средь руин британских святилищ Митры (митреумов).

Их в Британии раскопаны несколько, разного размера и качества постройки и отделки; самым роскошным был, разумеется, лондонский, 18,29×7,62 м, по структуре походивший на типичную римскую базилику, – с тремя нефами, отделенными друг от друга двумя рядами по 7 колонн, и полукруглой апсидой. Он был обнаружен при строительстве дома Баклерсбарн в 1954 г. и впоследствии реконструирован неподалеку, а находки из него представлены в новом музее Лондона в Барбикане (район с новостройками в северной части столицы на 14 га, сменившими уничтоженные фашистскими бомбардировками здания). Святилище III в. в восточном углу римского форта в Карнарвоне, 14,63×6,40 м, было куда беднее, но также трехнефное. Митреум в Хаусстедсе 12,80×4,88 м отличался тем, что имел некое искусственное подобие пещеры, а трехнефное святилище начала III в. в Карроубурге было впоследствии «вытянуто» – с 7,92×5,56 м до 10,97×4,57 м. Общими чертами является их возведение где-то со времени британской экспедиции Септимия Севера и разрушение в IV в., в эпоху христианства – считается, что митреум в Лондиниуме был осквернен во время визита Константина в 312 или 314 г., – каменная статуя Митры была обезглавлена, а серебряная утварь (шкатулка, фильтр для вина, блюдо) спрятана настолько надежно, что досталась современным археологам. Эпиграфика свидетельствует (включая сюда же надписи Солнцу непобедимому и Ахурамазде, которые в данную эпоху вполне можно рассматривать как эквиваленты Митры), что этому восточному богу поклонялись, кроме указанных выше мест, еще в Вышнем Рочестере, Йорке и Радчестере. В последнем найден интереснейший алтарь (III в.) центуриона Луция Сентия Каста, и еще есть свидетельство о тамошнем храме Солнца (пер. с англ. Е.С.): «Солнцу Непобедимому, Тиберий Клавдий Децим Корнелий Антонин, префект, отреставрировал этот храм».

Эпиграфика «исконных» британских богов римского времени весьма скудна. Надпись из Карроубурга упоминает богиню Коввентину, надписи из Бата – богиню Сулис, бога Могона – надпись из Ризингема, богиню Саттаду – надпись из Виндоланда, бог Мапон «отметился» на валу Адриана, в Хардайдинге – бог Коцидий, древняя богиня-лошадь Эпона – в Карворане, надпись из Брофэма упоминает бога Балатукаира, надпись из Старого Карлайла – бога Белатукадр, при этом не исключено, что двое последних – один и тот же, так же, как упоминаемые в Бенвелле Антеноцитик и Аноцитик.

Особо следует отметить святилище Коввентины (Ковентины) в Карроубурге – форте при вале Адриана, являвшееся по типу прямоугольным романо-кельтским храмом, описанным ранее, с тем исключением, что его центром являлась не целла, а каменный прямоугольный бассейн (2,6×2,4 м, глубина – 2,5 м), наполнявшийся из подземного источника и действовавший аж до 1870-х гг., пока проводившиеся поблизости работы по добыче свинца все не нарушили. В колодце обнаружили огромное (порядка 16 000) количество монет, множество ювелирных украшений, вотивных даров и т. д., а также алтари и фрагменты статуй. Надписи на камнях и большой вазообразной глиняной курильнице III в. сообщили, кому именно было посвящено святилище. Коввентина – очевидно, кельтская богиня, однако в данном случае ее почитали германцы-батавы, что не было каким-то исключением в те времена полнейшего религиозного синкретизма. Ее величали не только «святой», но и «Августой», т. е. императрицей – единственную из всех упоминаемых британских богинь. Судя по главной роли источника в ее святилище, Коввентина была водной богиней, что подтверждается ее сохранившимися изображениями. Н.С. Широкова пишет: «(Один из подобных памятников) – это увенчанная фронтоном стела, которую посвятил богине Тит Коскониан, префект первой когорты батавов. Верхняя часть стелы представляет собой высеченную в камне неглубокую нишу, которую занимает выполненная в рельефе женская фигура. Она возлежит, опираясь левой рукой на перевернутый кувшин, из которого вытекает вода, в правой она держит лист водяной лилии. Это изображение богини Ковентины, которой посвящена расположенная ниже надпись: «Deae / Couventinae / T(itus) D(…) Cosconia / nus Pr(aefectus) coh(ortis) I Bat(auroum) l(ibens) m(erito)» («Богине Ковентине Тит Д(…) Коскониан, префект первой когорты батавов, охотно и достойно (исполнил свой обет)») (RIB, 1534). Легко заметить, что атрибуты и поза Ковентины напоминают изображения нимф в греко-римском искусстве, которых обычно представляли в виде прекрасных полуобнаженных или обнаженных девушек, так же, как Ковентина, возлежащих, опираясь на кувшин, из которого льется струя воды. Если замысел и композиция рельефа навеяны классическим искусством, то трактовка образа богини и манера исполнения кельтские. Ковентина изображена полуобнаженной. Покрывающая ее ноги драпировка передана как бы случайно, небрежно нанесенными гравировкой кривыми линиями. В построении тела отсутствуют пропорциональность и анатомическая точность в передаче деталей. Лицо грушевидной формы с едва намеченными чертами дано в обрамлении нимба волос, изображенных гравированными извилистыми линиями. Таким образом, рельеф сильно стилизован. Английские исследователи, анализировавшие этот памятник, отмечали отсутствие реалистичности в манере исполнения. Однако, несмотря на это, кельтские черты как-то удивительно гармонично сочетаются с классическим дизайном, и создается несколько наивный, но привлекательный и поэтический образ нимфы Ковентины, хранительницы священного колодца, оберегающей питающий его подземный источник в святилище Карроубурга. На другом памятнике, найденном в колодце святилища, Ковентина представлена, так сказать, «в трех экземплярах». Это выполненный из местного известняка рельеф, поверхность которого разделена на три ниши, оформленные полукруглыми арками, отражающимися на колонны тосканского ордера. В каждой нише изображена женская фигура, полулежащая примерно в той же позе, что и Ковентина на стеле Тита Коскониана, и так же, как и она, имеющая атрибуты водной нимфы. В поднятой руке фигуры в нишах держат кубок, а в опущенной – перевернутый кувшин, из которого льется струя воды. Манера исполнения также напоминает предыдущий памятник. Черты лица едва намечены, создается впечатление закрытых глаз, характерное для кельтских скульптурных изображений человеческих голов. Волосы обозначены гравированными линиями, образующими узор «в елочку». Тела непропорциональны. Драпировки, спадающие с одного плеча, оставляющие обнаженным торс и окутывающие ноги, переданы стилизованно – линиями, нанесенными гравировкой. Л. Элассон-Джонс и Б. Маккей отмечают, что такая манера исполнения создает в результате эффект двухмерности, плоскостности изображения. Однако эта стилизация делает рельеф декоративным, а текучие, разнонаправленные линии драпировок, напоминающие о движении воды, усиливают водный символизм, присутствующий в образах нимф. Некоторые исследователи считают, что эти три нимфы не являются изображением Ковентины, представленной в тройственном облике. Дело в том, что рельеф не сопровождается надписью, которая прямо бы называла имя Ковентины. A в 1957 г. недалеко от святилища Ковентины был раскопан храм, посвященный нимфам и гению места. Поэтому полагают, что рельеф с нимфами сначала мог находиться в этом храме и изображал почитавшихся там нимф. На это справедливо, на наш взгляд, возражает М. Грин. Она замечает, что рельеф был найден непосредственно в колодце Ковентины и вполне мог изображать саму богиню, образ которой был утроен, чтобы усилить символизм и сакральное значение памятника, тем более что число «три» занимало очень важное место в религиозно-мифологической традиции кельтов. То, что Ковентина считалась нимфой, подтверждается посвятительными надписями, в которых дедиканты, обращаясь к Ковентине, прямо называют ее нимфой. В одной из них мы читаем: «Deae nim / fae Couen / tine Mad / u/hus Germ(anus) / pos(uit) pro se et su(is) u(otum) s(oluens) l(ibens) m(erito)» («Богине-нимфе Ковентине Мадух, германец, поставил [этот алтарь] за себя и за свою семью, охотно, достойно исполнив обет») (RIB, 1526). Ковентина названа нимфой и в другой надписи: «Nimphae Couentinae / […] tianus decuri(o)…] sle[.] v / […] m(erito)» («Нимфе Ковентине […] тиан, декурион…охотно [исполнил свой обет]») (RIB, 1527). Д. Шоттер отмечает, что в Римской Британии, кроме римских и романо-кельтских божеств, имелись также кельтские божества, существовавшие «в романизированных формах». Таким божеством являлась Ковентина, кельтская богиня источника, изображавшаяся как классическая водная нимфа. Поэтому Ковентина была связана с глубинным и фундаментальным водным символизмом, в котором смыкались кельтская и классическая мифологические традиции… Особая связь между водой и целительством в кельтской религии в полной мере проявилась в романо-кельтский период… Такой покровительницей священного источника и охраняющего его колодца в Карроубурге была Ковентина – наполовину кельтская богиня-целительница, наполовину римская нимфа».

С таким же успехом культ Ковентины совмещал как свойственное кельтам поклонение воде и ее божествам (о чем было достаточно сказано в 1-й главе), так и греко-римское воззрение на нимф как психопомпов, т. е. сопроводителей душ умерших на тот свет[105].

Так, на примере этой богини видим классический пример, когда, по выражению одного английского исследователя, кельтские боги примерили на себя римские тоги. Другой яркий пример – богиня Бригантия, представленная на барельефе III в. из Бирренса в Шотландии, где ее облик причудливо сочетает иконографию Минервы (шлем, щит, копье, эгида с горгоной), Виктории (крылья и шар в руке), Тихе (корона из крепостных башен на шлеме), и при этом шлем ее не римский, а с варварскими рогами и тройным гребнем, туника изображена в кельтской манере. Посвятил ей это некий архитектор Аманд, очевиднейшим образом – римлянин. По созвучию имени Бригантию справедливо считают богиней племени бригантов. Но это – не единственная ее функция, одна из надписей сближает ее с нимфой-хранительницей Коввентиной (пер. с англ. Е.С.): «Клятву богине-нимфе Бригантии, которую дал за благополучие и безопасность нашего Господина, Непобедимого Императора Марка Аврелия Севера Антонина Пия Феликса Августа (Каракаллы. – Е.С.) и всего его Божественного Дома – Марк Кокций Нигрин, прокуратор нашего императора и наиболее преданный его божественной власти и величию – радостно, охотно и заслуженно исполнил». Надпись из Южного Шильдса просто упоминает Бригантию как богиню. Кроме того, созвучие имени позволяет предположить ее «родство» с ирландской Бригиттой – одной из влиятельнейших богинь Зеленого острова.

Бат (Акве Сулис) с его синкретическим культом богинь Минервы и Сулис известен очень широко, в отличие от вод Бакстена (Акве Арнемецие), где обнаружены термы и остатки культа местной водной богини – Арнемеции, покровительницы водных источников, чье имя переводится с кельтского как «Та, которая проживает над священным гротом». Примечательно, что в XVII в. и позже это место называлось «колодец св. Анны», и И. Ричмонд полагает, что в данном случае св. Анна – не что иное, как «христианская версия» Арнемеции. В Илкли почитали богиню реки Уорф Вербейю, названия некоторых рек И. Ричмонд производит от имен богинь – или наоборот: это Белизама – богиня реки Риддл, Дева – богиня реки Ди, и Бриганция – богиня реки Брент. Чествовали и просто нимф, как две дамы, возведшие им алтарь в Грета-Бридже. Был и водяной – Кондатис, бог смешения вод рек Уэар и Конг Бёрн; его алтарь был у места их слияния, в Честер-ле-Стрит.

Но из богов мужского пола несомненный «лидер» римско-кельтского синтеза – это Марс, бог войны. Первым делом он смешался с северобританским Кокидием (Коцидием), т. н. красным богом, о чем свидетельствуют многочисленные надписи с вала Адриана, из Бьюкасла, Олдвола, Ланкастера, Стенвикса, Хаусстедса; в Бьюкасле обнаружены его святилище и серебряные пластины с его изображением в виде воина со щитом и копьем. Но с Коцидием не все так просто, мы к нему еще вернемся чуть позже. Далее Марс соединяется с галльским Тевтатом, о чем гласит надписи из Старого Карлайла, Честертона, Барквэя, а также на статуэтке из Хертфордшира и кольце из Йорка. Следующий галльский бог войны, с которым в Британии ипостасно слился Марс, был Камулос (надписи из Дамбартоншира и Крой-Хилл) – вероятнее всего, давший имя Камулодунуму.

В Улее (Глостершир) обнаружено любопытное святилище двух слившихся римских божеств – Марса и Сильвана, благого бога лесов и сельского хозяйства (это святилище вообще уникально, поскольку его основание относится еще к доримским временам, и в тамошних рвах разнообразные вотивные предметы копились столетиями; в начале нашей эры был возведен квадратный деревянный храм, потом – каменный с целым сопутствующим комплексом – банями, лавками, мастерскими и т. п.; после обрушения храма в IV в. его перестроили в более скромных размерах по L-образному плану, а потом, как легко догадаться, на месте языческого храма была возведена большая христианская базилика с использованием камней разрушенного предшественника). Впрочем, очень древнему римско-италийскому Марсу сельское хозяйство было не чуждо, чему осталось много античных свидетельств. В святилище найдены многочисленные таблички проклятий (некоторые приведены ниже), в основном, адресованные Меркурию, как покровителю торговцев и воров, но есть и Марсу. Но вот что интересно: бриттский Коцидий, о возврате к которому читатель был заблаговременно уведомлен, сам, без всякого «участия» Марса, слился с тем же Сильваном, чему свидетельством – надпись из Хаусстедса (пер. с англ. Е.С.): «Богу Сильвану Коцидию, Квинт Флорий Матерн, префект первой когорты тунгриев, охотно и заслуженно исполнил свою клятву». Наиболее интересна, конечно, надпись со славословием Сильвану из Боллихоуп Коммон (пер. с англ. Е.С.): «Посвящается непобедимому Сильвану. Гай Теций Ветурий Мициан, префект конного подразделения себозиев, охотно воздвиг это во исполнение его клятвы по поводу поимки им непревзойденнейшего кабана, которого многие до него безуспешно пытались изловить». Надпись из Боуэса гласит о слиянии Сильвана с неким Винотоном – но так мы отвлеклись от Марса. Видимо, Марс Ригонеметос (в переводе с кельтского этот эпитет означает «Царь священной рощи») из Неттльхема – тот же Марс-Сильван.

Следующий гибрид – Марс-Нодонс. Нодонс (или Нодонт) – ирландский бог Нуаду, «привнесенный» в Британию ирландскими завоевателями (об их проникновении было сказано ранее). Посвященный ему роскошный романо-бриттский храм IV в., украшенный скульптурами и мозаикой, обнаружен в Лидней-Парке в Глостершире. Там была найдена бронзовая статуя бога, правящего четверкой лошадей и размахивающего палицей. Мозаики, в основном, посвящены образам подводного царства, и неслучайно – одной из ипостасей Нодонта был т. н. Мудрый лосось, некогда бывший ипостасью древнего ирландского бога Дагду (см. 1-ю главу). Более того, бог на четверке лошадей мог символизировать как бога Солнца (так считает Н.С. Широкова), так и Нептуна (по мнению Ф. Хэверфилда и И. Ричмонда), и, принимая во внимание образ Мудрого лосося и сюжеты мозаик, а также посвящения от римских моряков, порой весьма высокопоставленных, английские ученые, кажется, более правы[106], тем более что такое изображение там не единично, и на одном из них ниже божественного возницы располагаются тритоны с якорями. Найденные в храме вотивные изображения руки, женщины и т. д. свидетельствуют о целебной функции бога. Резонно предположить, что это – перенятый бриттами греко-римский обычай, который доныне существует в Греции и на Кипре и прекрасно знаком тем, кто интересуется эллинской культурой: греки приносят в церкви восковые или серебряные изображения исцеленных тем или иным святым голов, глаз, рук, ног, сердец, дарованных им детей, машин, домов, любви; интересно, что они вешают, если болели гениталии?.. Устройством браков и оплодотворением Нодонт тоже заведовал, исходя из множества оставленных в храме костяных булавок, которые древние британки считали символом брака и удачных родов. Там осталось множество вотивных надписей, одна из которых гласит (пер. с англ. Е.С.): «Богу Марсу-Нодонту, Флавий Бландин, оружейник (строевой инструктор?), охотно и заслуженно исполнил свою клятву». Данная надпись породила множество версий и ляпов. С. Айрлэнд, приводя ее, перевел профессию посвятителя, как drill-instructor, который в данном случае можно перевести уже на русский и как «руководитель бурения», и как «строевой инструктор», т. е. тот, кто муштрует легионеров на учениях. Однако, видимо, английский автор не был уверен в своем переводе термина, поэтому сопроводил его латинским оригиналом – armatura, который, к прискорбию, был воспринят Н.С. Широковой, как фамилия, отчего в ее работе и появился Флавий Бландин Арматура! На деле же это переводится, в первую очередь, как «вооруженный воин», хотя и звучит несколько нелогично: какой же воин без оружия? Но возможно, это отличает его от легионных работников. По крайней мере, латинский словарь А. Малинина приводит такие примеры, как levis armatura – легковооруженные воины, и gravis armatura – тяжеловооруженные воины. Но это же слово имеет перевод «вооружение», «род оружия». Поэтому, с одной стороны, можно оставить перевод как «вооруженный воин», либо, как предлагает автор данной работы, «оружейник». Есть в тамошнем храме и проклятия такого типа (пер. с англ. Е.С.): «Богу Нодонту. Сильвиан потерял кольцо. Половину от него он [ранее] посвятил Нодонту. Тому, кого зовут Сенециан, не даруй здоровья, пока он не принесет это кольцо в храм Нодонта».

И. Ричмонд следующим образом описывает этот комплекс (пер. с англ. Е.С.): «Наиболее важным святилищем, к которому совершались паломничества, был храм Нодонта в Лидней, на северной стороне дельты реки Северн – потрясающий образец! Нодонт, порой отождествляемый его поклонниками с Сильваном, наверняка был богом охоты. Но бронзовое украшение, прикрепляемое к одному из ритуальных венцов его служителей, показывает, что он был и водным богом, который волшебным образом разъезжал по волнам в экипаже, который везли 4 коня – возможно, олицетворение мощного течения Северна, который с каждым приливом у Лидней начинает свой свирепый бег. Его храм, построенный после 364 г., занимает значительное пространство на вершине большого холма, выходящего к дельте. Это было большое здание, разделявшееся на неф и внутреннюю галерею, снабженную боковыми часовнями. Он был роскошно украшен напольной мозаикой, наиболее важная из которых, в самом святилище, содержит надпись-посвящение, сделанную главой верфи по починке судов (praefectus reliquationis) и его штатным переводчиком. План храма не относится ни к кельтскому типу, ни к чисто классическому, но имеет черты заимствований с Востока; есть предположение, правда, бездоказательное, что на него оказало некоторое воздействие христианское вдохновение. Однако наиболее интересны здания, окружающие занимающий всю верхушку холма храмовый двор, поскольку имеют отношение к социальной жизни общества Лиднея. Это длинный портик, напоминающий одну стену от [позднего европейского] монастыря, с открытыми спереди кельями. Этот тип здания (дормиторий. – Е.С.) прекрасно известен по образцам из классических святилищ, где происходили исцеления, где больные спали, ожидая получить во сне божественный совет или даже персональное врачебное вмешательство бога или его жрецов. К портику примыкало здание с многочисленными комнатами, внутренним двором и большим и впечатляющим передним приемным залом. Комфортный набор бань, соседствующих с этим постоялым двором или гостиницей, составляют отличительный признак римской цивилизации. Очевидно, что все это было рассчитано на преуспевающих посетителей, способных оплатить получаемые внимание и блага… Исторически этот поздний культ интересен тем, что он процветал в то время, когда империя понемногу становилась все более христианской, и не менее примечательный факт – не только в столь солидном проявлении язычества, но и в том, что в последней четверти IV в. н. э. подобного рода комплекс на берегу Бристольского залива мог быть столь безопасным и доходным местом. Положение морского офицера как столь важного его покровителя служило явным указанием на то, что именно флот обеспечивал этому региону мир и безопасность».

Также Марс «соединялся» с Оцелом (надпись из Кэрвента), причем в другой надписи из того же места упомянут Марс Лен, он же Оцел Веллавн; загадка в том, что Лен – племенной бог галлов-треверов (изображался с гигантской птицей типа лебедя, от статуи которой остались только перепончатые лапы), Оцел – племенной бог валлийских силуров, а Веллавн – опять же бог галлов-аллоброгов. В общем, полная мешанина. В Старом Пенрите чтили Марса Белатукадра, где туземный компонент, переводимый как «сияющий, блестящий», – кельтский либо германский (что менее вероятно) бог войны; в Колчестере – Марса Медоция кампезиев, Марс Ригизам был из Западного Коукера, Марс Коротиак – из Мартлшема, Марс Алатор – из Барквэя, и так далее.

Британию саму персонифицировали и ввели в сонм местных богинь, как показывают следующие надписи из Йорка и Касл-Хилла (пер. с англ. Е.С.): «Святой Британии, Публий Никомед, вольноотпущенник наших Императоров, соорудил»; «Богиням Кампестриям и Британии, Квинт Пизенций Юст, префект Четвертой когорты галлов, радостно, охотно и заслуженно исполнил свою клятву».

Примеры иных соединений римских богов с местными – Меркурий Андескоцивовк из Колчестера, Сулис-Минерва из Бата, Аполлон Мапон из Корбриджа, Аполлон Анекстиомар из Южного Шильдса, Ниск Нептун из устья реки Хэмбл, Геракл Сегомон в Силчестере и т. п. – подобное перечисление, пожалуй, кажется уже утомительным, тем более что о сути и функциях подобных божеств можно только смутно догадываться лишь по греко-римским составляющим таких пар.

Еще в Римской Британии не отказывали себе в удовольствии проклинать, чему ранее уже был приведен образец. Вот еще свидетельства мелких горестей древних мещан – нищий не понес бы кляузы богам, не на что было б их оформить; особенной наивностью и товарно-денежными отношениями с божеством веет от надписи из Рэтклиффа, где Юпитеру за возврат украденных денег обещается одна десятая их часть (пер. с англ. Е.С.):

«Я проклинаю Трецию Марию и ее жизнь, и рассудок, и память, и [чтоб] печень и легкие у нее перемешались, и ее слова, мысли и память. Да чтоб она не могла говорить то, что есть тайна, и не могла… ни…» (надпись из Лондиниума).

«Тит Эгнаций Тиранн проклят, и Публий Цицерей Феликс проклят» (надпись из Лондиниума).

«Госпожа Немезида (богиня возмездия. – Е.С.), даю тебе плащ и обувь. Пусть тот, кто их наденет, не освободится от них, не изойдя кровью и не умерев» (надпись из Каэрлеона).

«Я предал(а) богине Сулис вора, который украл мой плащ с капюшоном, будь он раб или свободный, мужчина или женщина. Да не избавится он от этого дара, кроме как с собственной кровью» (надпись из Бата).

«Язычник или христианин, кто бы ни был, мужчина или женщина, мальчик или девочка, раб или свободный – украл у меня, Анниана, сына Матутины, 6 сребреников из кошелька, ты, госпожа богиня, возьми их у него. Если каким-либо мошенничеством он всучил мне… и не давай ему тогда… его кровь, который навлек все это на меня…» (надпись из Бата).

«Доцимедий лишился двух перчаток. Он просит, что укравший их лишился рассудка и зрения в храме, где она (очевидно, богиня. – Е.С.) укажет» (надпись из Бата).

«Доцилиан, сын Бруцера, святейшей богине Сулис. Я проклинаю того, кто украл мой плащ с капюшоном, будь он мужчина или женщина, раб или свободный, пусть богиня Сулис навлечет на него смерть, и не будет давать ему спать, и чтоб не было у него детей ни сейчас, ни в будущем, пока не принесет он мой плащ в храм божества» (надпись из Бата).

«Сулин богине Сулис Минерве. Передаю твоей божественности и величию мой купальный костюм и плащ. Не позволяй тому, кто лишил меня сна и здоровья, будь это мужчина или женщина, раб или свободный, пока он не объявится и не принесет эти вещи в твой храм… его дети… кто… и ему тоже… спать или… отдыхать, пока он не принесет эти вещи в твой храм» (надпись из Бата).

«Базилия передает храму Марса свое серебряное кольцо. Если кто причастен [к его краже], будь он раб или свободный, или знает что-то об этом, пусть будет он проклят в своей крови, своих глазах и всех своих членах, и чтоб у него оказались сожранными все внутренности – у того, кто украл или вовлечен [в совершение кражи]» (надпись из Бата).

«Юпитеру Величайшему и Наилучшему, поручаю, чтоб он заставил через рассудок, через память, через внутренности, через кишки, через сердце, через костный мозг, через вены, через… кто бы то ни был, мужчина или женщина, кто украл денарии Кания Дигния, чтоб он лично как можно скорее вернул этот долг. Когда он его заплатит, богу даруется десятая часть денег» (надпись из Рэтклиффа-на-Соаре).

«Во имя Камулорикса и Титокуны, я посвятил в храм бога мула (или жернов), которого они (видимо, упомянутые боги. – Е.С.) лишились. Кто украл того мула (или жернов), как бы его ни звали, пусть истекает кровью до того дня, пока не умрет. Пусть умрет тот, кто украл и вовлечен в воровство, и кто украл… пусть тоже умрет. Кто украл это и… из дома или пару мешков… кто бы ни украл, да убьет его бог» (надпись из Рэтклиффа-на-Соаре).

«Бикк отдает Меркурию то, что у него украли, при условии, что вор, будь он мужчина или [вообще] самец, не будет испускать мочу, опорожняться, говорить, спать, просыпаться, иметь благосостояние и здоровье, пока не принесет это в храм Меркурия, и пусть не приходит в себя, кроме как по моему ходатайству» (надпись из Улея).

«Богу Меркурию. Доцилина… Вариана и Перегрину, и Сабиниана, которые повредили мою грудь и… я прошу предать страшнейшей смерти и не давать им здоровья ни сна, пока не получат от тебя того, что причинили мне» (надпись из Улея).

«Гонорат святому богу Меркурию. Я жалуюсь твоей божественной власти, что я лишился двух колес и четырех коров и многих мелких вещей из моего дома. Прошу дух твоей божественной власти не позволять тому, кто причинил мне такой ущерб здоровью, ни лежать, ни сидеть, ни пить, ни есть, будь это мужчина или женщина, мальчик или девочка, раб или свободный, пока он не возвратит мне мое имущество и не помирится со мной. Моими непрестанными молитвами я прошу твою божественную силу, чтоб прошение мое было немедленно удовлетворено твоим величеством» (надпись из Улея).

«Меркурию жертвуется лист свинца, чтобы он как следует воздал за пропажу перчаток. Пусть он возьмет кровь и здоровье от того, кто взял их, так, чтоб было как можно скорее покончено с человеком, который взял перчатки, о чем мы Меркурия и просим» (надпись из Улея).

«Святому богу Меркурию. Я жалуюсь тебе на тех, кто плохо обо мне подумал и причинил мне зло… раб или свободный, мужского пола или женского, не позволяй им ни стоять, ни сидеть, ни есть, ни пить, ни искупить эту вину, кроме как кровью…» (надпись из Улея).

«Господь Нептун, предаю тебе человека, укравшего [золотой] солид и 6 серебряных монет у Мукония. Так, предаю тебе имена тех, кто их забрал, будь они мужского или женского пола, мальчик или девочка. Так, предаю тебе, о Ниск или Нептун, жизнь, здоровье, кровь того, кто причастен к этому воровству. Забери рассудок того, кто украл и причастен к этому. Пожри кровь того вора и забери ее, Господь Нептун» (надпись из устья реки Хэмбл).

П. Сэлуэй приводит сочетание проклятия с примитивной магией – на свинцовой пластине из Клотхолла около Бэлдока написано задом наперед: «Сим проклинается Тацита, и проклятие сие заставит ее гнить изнутри, словно испорченную кровь». Говорить о каком-то одностороннем влиянии здесь не приходится – известно множество греко-римских надписей, проклинающих тех, кто займет чужую могилу, помочится на нее или просто даже закроет покойнику солнечный свет своей тенью, кто справит малую нужду в воротах вольноотпущенников Митридата и Мазея в Эфесе, и т. д. и т. п.; с другой стороны, пусть читатель вспомнит зароки-гейсы и разные проклятия, губящие ирландских героев и королей (см. 1-ю главу).

Были и более мирные приношения божествам – в первую очередь роскошные венцы (минимум три найдены в храме Нодонта в Лидней Парке), одежды, на которые нашивались серебряные пластины с изображениями богов и богинь, и т. п., кубки со сценами охоты, мифологии и др., не говоря уж о вотивных табличках и фигурках, упоминаемых ранее.

В общем, Ф. Хэверфилд подводит следующий итог романизации в сфере религии (пер. с англ. Е.С.): «Римская империя в целом была толерантна к неримским культам, исключая случаи друидизма и христианства. Это было вознаграждено. В западных провинциях местные жители приветствовали греко-римский пантеон, отождествляя своих богов с тем или иным его членом, или, в случае неудачи подобной идентификации, продолжали отправление своих прежних культов под новыми латинскими наименованиями, такими, как Deae Matres[107]. Религия редко логична или единообразна, и истинная ценность подобных идентификаций на самом деле меняется не просто от случая к случаю, но даже, возможно, с каждым поклоняющимся. Иногда мы можем думать, что видим старых богов, живущих за римскими масками и на самом деле сохраняющих свое влияние даже в Средние века. Более часто происходило соединение римского и местного, и вновь – точная пропорция смешения бесконечно изменялась. Некоторые из местных культов кажутся более благополучно выжившими среди своих поклонников, нежели другие, но единственное, в чем все они сходились, – это в том, что римское и местное – не враждебны. Не было ничего противоестественного в провинциальном почитании Меркурия, установленного (на пьедестал) со всеми своими римскими атрибутами – жезлом, крылатой шапочкой, кошельком и прочим – рядом с провинциальной спутницей, чьи атрибуты выдают в ней кельтскую богиню Розмерту[108]… То, что поклонения [богам] под римским правлением были подобны [друг другу, приводило к тому, что], человек, переезжая в другой город или провинцию, мог также легко сменить своих богов, как женщину, которая его моет».

Действительно, греко-римские боги вовсе не были «ревнителями», не терпящими соперников, как иудейский Яхве, христианский Бог или мусульманский Аллах (хотя все они, в сущности, одно и то же). Главное – отправлять культ императора и «быть этакой благонамеренной скотиной», по меткому выражению М.Е. Салтыкова-Щедрина. Бриттские жрецы продолжали свое существование – один из них был похоронен вполне «официально» у города Бруг на реке Хамбер, со всеми полагающимися заупокойными кельтскими обрядами (типа преломления его жезлов – типичная порча захораниваемых предметов). М.С. Садовская приводит следующую статистику по Камулодунуму: посвящений богам классического римского пантеона – 194, кельтским святыням – 191, местным британским божествам – 192.

Все всякого сомнения, романизация сказалась и на языке бриттов – вот только если б его получше знать… И где искать его? Разве что в горах Уэльса или Шотландии, на острове Мэн… В Корнуолле он уже не первый век как вымер… Правда, Ф. Хэверфилд утверждает, что язык, на котором говорят нынешние бретонцы во Франции – именно язык бриттских кельтов-иммигрантов (давших бывшей Арморике название по своему роду-племени – Бретань), а не галльский. Поэтому ограничимся малым. Тут выручает только общая теория языкознания, согласно которой язык местных жителей непременно должен был обогатиться рядом заимствований для обозначения, в первую очередь, тех вещей, явлений и т. д., которых у бриттов прежде не было. Наверняка это «император», «сенат», «легионер», «крепость», «календы» и т. п.; в более поздний период – термины, связанные с христианством, напр., «Евангелие», «епископ» и т. д.[109] Чему-то нашлась соответствующая замена (напр., легионер – воин), что-то не прижилось (как в русском – не все же слова, проникшие при Петре I, прижились, или, как у Гоголя в «Женитьбе», – «Я большой аматёр женской полноты» – т. е. «поклонник» с французского (amateur) – а не прижилось). Многочисленные граффити III–IV вв., сохраненные на кирпичах и кувшинах местного производства, свидетельствуют об овладении бриттами латинской грамотой, и лишь их имена остаются кельтскими – например, «Кабриабан сделал эту черепицу». Но не будем забывать, – и об этом уже было сказано ранее, – что язык бриттов был бесписьменным (единственное на сегодняшний день исключение – надпись на металлической пластине из Бата). Можно еще раз вспомнить отмеченную Тацитом деятельность наместника Агриколы по британскому народному просвещению: «Юношей из знатных семейств он стал обучать свободным наукам… и те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 21). Интересно свидетельство Плутарха о некоем учителе Деметрии из киликийского Тарса, греке-грамматике, вполне могшем преподавать в Британии (пер. с англ. Е.С.): «Незадолго до начала Пифийских игр, которые проводились, когда в наше время исполнял свои обязанности Каллистрат (83–84 гг. н. э. – Е.С.), случилось так, что два почтенных человека сошлись с противоположных концов обитаемой Земли в Дельфах – Деметрий, грамматик, возвращавшийся из Британии в Тарс, и Клеомброт из Спарты, совершивший много поездок в Египет и страну Троглодитов, и плавал дальше Персидского залива… Деметрий говорил, что из островов, окружавших Британию, многие отдаленны и необитаемы, а некоторые названы в честь богов и героев. Он сам плавал на ближайший из этих отдаленных островов по поручению императора для производства разведки и наблюдений – на острове было всего несколько обитателей, хотя все они были святые люди и пользуются у бриттов неприкосновенностью. Вскоре после его прибытия туда случился великий шум в воздухе и множество знамений; задули сильные ветры, а молнии вонзались в землю. Когда все это утихло, обитатели острова сказали, что случилось отшествие одной из этих могущественных душ. «Ибо, – говорят они, – когда зажигают лампу, она не пугает никого, но, когда она гаснет, это многих удручает; так же и великие души – приходят в эту жизнь мягко и не принося обиды, но их уход и распадение часто, как сейчас, вызывает бури и штормы, и часто заражает воздух болезнетворными сущностями». Более того, они говорят, что в этой части мира находится остров, на котором заточен Кронос (свергнутый Зевсом собственный отец. – Е.С.), охраняемый во время своего сна Бриареем (сторуким великаном из греческой мифологии. – Е.С.), ибо его сон – это и есть назначенные ему путы; вокруг него – множество полубогов, предназначенных ему в помощники и слуги» («По поводу устаревания оракулов», 2, 18 = «Моралии», 410, 419–420). Многим исследователям хочется связать именно с этим человеком две греческие надписи из Эборакума (пер. с англ. Е.С.): «Богам ставки правителя Деметрий Скрибоний (писец, грамматик? От лат. scribo – “пишу, сочиняю”. – Е.С.) посвятил это»; «Океану и Тефиде – Деметрий».

Естественно, большой пласт свидетельств романизации представляют нам находки, связанные не только с религиозным делом, но и с военным, с гражданским. Очень много найдено воинских «дипломов»; как правило, после 26 лет безупречной службы воин или военный моряк получал из Рима «диплом» на римское гражданство в виде отлитого на бронзовой таблице соответствующего текста, точная копия которого помещалась в столичном храме Августа. Выстраданным документом гордился не только ветеран, но и вся его община, от которой он получал беспрерывные почести, становясь видным членом города, попадая в совет и т. д.; заодно этот документ давал «право на заключение (полноправного) брака», хотя, как правило, эта привилегия просто узаконивала существовавшее доселе сожительство и заодно распространяла право римского гражданства на детей отставника, но далеко не всегда – на его жену. Причем анализ найденных «дипломов» показывает и еще два разнонаправленных потока: многие уроженцы иных провинций предпочитали оставаться на жительство в Британии, равно как и британские воины – в чужих провинциях (их «дипломы» найдены в Паннонии, Дакии и т. п.). Вот один из подобных документов из Чешира, 103 г. (пер. с англ. Е.С.): «Император Цезарь Нерва Траян Август, завоеватель Германии и Дакии, сын обожествленного Нервы, Верховный Первосвященник, на 7 году его обладания трибунской властью, четыре раза провозглашенный Императором, Отец своего Отечества, пять раз консул – своей кавалерии и пехоте, служащим в четырех [конных] подразделениях и 11 когортах, именуемых: первая фракийская, первая паннонийская тампиана, себозийские галлы, веттонианские испанцы – Римские Граждане; первая испанская, первая вангионов числом в 1000 человек, первая альпинская, первая моринская, первая кугернов, первая бектазиев, первая тунгриан числом в 1000 человек, вторая фракийская, третья бракариев, третья лингонов, четвертая далматов, которые [находятся] в Британии под [командованием] Луция Нерация Марцелла, и отслужившим по 25 лет и более каждым, чей список прилагается, даруется гражданство им самим, их детям и их потомству, вместе с законным правом женитьбы на женах, имеющихся у них в момент получения гражданства, или, если они [сейчас] не женаты, на тех, на которых были последовательно женаты ранее, но только на одной [из них].

19 января, во второе консульство Мания Лаберия Максима и Квинта Глиция Атилия Агриколы.

Копия: декуриону Ребурру, сыну Севера, из Испании, в первом конном подразделении паннонийцев тампианы, под командой Гая Валерия Цельса.

Копия снята и сравнена с бронзовой плитой, закрепленной в Риме на стене за храмом божественного Августа рядом со статуей Минервы.

Свидетели: Квинций Помпей Гомер, Тит Флавий Секунд, Гай Веттиен Модест, Гай Папий Евсеб, Публий Галл Виталий, Публий Атиний Гедоник, Тиберий Клавдий Менандр».

А вот – конец другого документа, свидетельствующего о поселении бритта-ветерана в Паннонии со всей своей семьей в 105 г. (пер. с англ. Е.С.): «…на женах, имеющихся у них в момент получения гражданства, или, если они [сейчас] не женаты, на тех, на которых были последовательно женаты ранее, но только на одной [из них].

12 января, во второе консульство Тиберия Юлия Кандида Мария Цельса и Гая Анция Юлия Квадрата.

Пехотинцу Луккону, сыну Тренния, из [племени] добуннов, в первую бриттскую когорту [числом] в 1000 человек, Римских Граждан, под командованием Квинта Цецилия Реддита, и Тутеле, дочери Бревка, его жене, азалианке, и Симилию – его сыну, и Лукке – его дочери, и Пакате – его дочери».

Сохранилось и много частной информации – в отличие от привычных нам и всем известных восковых табличек, в Британии пользовались тонкими деревянными плашками из березы, ольхи и дуба и писали на них чернилами. Вот расписание пехотной когорты, в 92–97 гг. пребывавшей не в лучшем своем состоянии (пер. с англ. Е.С.): «18 мая. Состав 1 когорты тунгрианов под командованием префекта Юлия Верекунда – 752 [воина], включая 6 центурионов. Из них отсутствуют: [выделены] на охрану правителя – 46 человек; в (форте?) Ферокс, что в Кории – 337, включая (?) 2 центурионов; в Лондиниуме – 1 центурион;… – 6, включая 1 центуриона;… – 9, включая 1 центуриона;… – 11… – 1;… – 45. Всего отсутствующих – 456, включая 5 центурионов. Оставшихся в наличии – 296, включая 1 центуриона. Из них: больных – 15, раненых – 6, больных глазами – 10, итого – 31. Оставшихся, годных к несению службы, – 265».

Особо богатая переписка (97—103 гг.) осталась от коменданта форта Цериалиса, где тот периодически ходатайствует за друзей, знакомых и подчиненных, ищет влиятельных друзей для продвижения своих проектов, добывает плащи своим рабам, запрашивает о присылке ему латука, свиных ножек, свиных шкварок и охотничьих сетей (ранее он лишился сетей для уток, рыбы и дроздов). Ему самому пишут его друзья – Нигер и Брокх, причем с последним они дружат семьями – сохранилась переписка между женой Цериала Сульпицией Лепидиной и женой Брокха Клавдией Северой (например, Клавдия называет Сульпицию сестрой и приглашает на день рождения).

Некто, не найдя правосудия у низших офицеров, обращается напрямую к наместнику, прося защиты, чтобы его больше не били палками так, что кровь хлещет, словно он совершил какое-то преступление. Кто-то подсчитывает собранные долги (пер. с англ. Е.С.): «(От) Клавдия – 2 денария; за покупку древесины – 2 денария; туника – 3 денария; от Тетрика —…; от Прима – 2 с половиной денария; от Алиона ветерана – 10 с лишним денариев; от Виталия, помощника банщика – 3 денария; всего – 34 с половиной денария. Остаются выплаты: от Ингенуя – 7 денариев; от Акрания – 3 денария; от всадников вардуллиев – 7 денариев; от знаменосца подразделения тагматиев – 3 денария; всего – 20 денариев». В другом случае, в Карлайле, составляют список воинов, лишившихся своих копий (здесь и далее переложения и переводы фрагментов с англ. Е.С.).

Сохранились отчеты раба-счетовода, сколько израсходовано на разные празднества вина, пива, ячменя, рыбного соуса и наличных денег; список деревянных изделий с прибавкой 6 козлиных шкур, посланных неким Метоном Адвекту через Сакона; некий Верекунд просит прислать ему два модия толченых бобов, 20 цыплят, 100 яблок – «если хорошие», 100 или 200 яиц – «если цена окажется разумной», 8 секстариев рыбного соуса и модий оливок; кому-то послали 50 устриц, а декурион Маскл просит префекта Флавия Цериалиса прислать ему пива для воинов; императорский раб Вегет уведомляет, что купил за 600 денариев девочку Фортунату – «в добром здравии и не склонную к побегу». Надписи на многочисленных кольцах, в основном, любовные – «Милая Любовь», «Люби меня. Я люблю тебя», «Дай мне жизнь», «Кто отделит меня от тебя, пока длится жизнь?». Даже проклятая мозгоименная реклама – и та уже существовала, вот надпись на амфоре из Саутворка: «Отличный рыбный соус Луция Теттия Африкана из Антиполиса». Надписи на лекарствах сообщали, от чего они и кем созданы, – «Микстура Гая Валерия Валентина для прояснения зрения»; «Зеленая мазь Тита Виндация Ариовиста»; «Мазь оксида меди (Аврелия) Полихрония»; «Аттика благовонная мазь с яйцами – от всех болей»; «Юлия Юкунда мазь в виде капель», и т. п. Сохранились завещания, а также некогда огороженные кладбища (например, в Харпендоне, Кенте), мавзолеи при виллах (в Кенте) и, конечно, в большем числе – надгробия, например, вот такого долгожителя из Каэрлеона: «Духам ушедших. Юлий Валенс, ветеран II легиона Августа, жил 100 лет. Юлия Секундина, его жена, и Юлий Мартин, его сын, сделали это». Подобные же памятники ставились и бриттам, например этому, служившему в Мумриллсе: «Духам ушедших. Нектовелий, сын Виндекса, возрастом 29 лет, служил 9 лет, бригант, служил во второй фракийской когорте». Или ветерану из Темплброфа: «Духам ушедших и Кроту, сыну Виндекса, ветерану 4 когорты галлов, возрастом 40 лет. Флавия Перегрина, преданнейшая жена, создала этот монумент и надпись написала своему преданнейшему мужу». Есть надписи трогательные, как эта, из Эборакума: «Духам ушедших и Сиплиции Флорентины, невиннейшей душе, прожившей 10 месяцев. Фелиций Симплекс, ее отец, воин VI Победоносного легиона, поставил». Есть вычурные, наподобие этой, также из Эборакума: «Духам ушедших. Корнелия Оптата, возрастом 13 лет. Вы, тайные духи, обитающие в Ахеронтской державе Плутона, и к которым после краткотечного света жизни отправилась эта горстка пепла и тень – слабые напоминания о теле, я, отец невинной дочери, жертва несчастной надежды, скорбно оплакиваю этот ее конец. Квинт Кореллий Фортий, ее отец, воздвиг это». Очень интересная надпись, которую оставил по жене-бриттке с латинским именем в Южном Шильдсе муж из далекой сирийской Пальмиры: «Духам ушедших и Регине, его свободной женщине и жене, родом катувеллаунке, возрастом 30, Барат из Пальмиры поставил». Весьма яркий пример романизации, и не одной Британии. Этого достаточно.

Парадокс: самое «неримское явление», привнесенное римлянами в Британию, – христианство. Оно имеет восточное происхождение, скверно уживается со всем типичным римским укладом и уж совсем никак не уживается с имперской идеологией – культом императора и воинской службой; вместе с тем сами христиане не противопоставляют себя империи и обществу, доказывая и в «Апологиях», и собственно течением жизни, что они не антиобщественны, что они хорошие подданные, молящиеся за благоденствие своего императора, безропотно платящие кесарю кесарево и воздающие Богу Божье, – разве что не воздают кесарю Божьего, и в этом вся проблема. Но эта большая тема – для отдельной главы.