Теперь мы входим в эпоху, последовавшую за смертью Нерона, когда войска на окраинах, едва успев присягнуть одному императору, с удивлением обнаруживали, что он уже мертв и надо присягать другому. Гальба сверг Нерона, Отон – Гальбу, Вителлий – Отона, а Веспасиан – Вителлия. И все – за год с небольшим. Тацит отмечал воцарившееся в Британии после восстания Боудикки «спокойствие». Ничто лучше его не характеризует, как возрождение из пепла сожженных Боудиккой городов – причем резкое и быстрое! Особенно Лондиниума, полностью «воскресшего» еще при Нероне (туда ведь и прокуратор Классициан переехал), а к концу века весьма широко распространившегося; уже тогда Темзу пересекал огромный мост – примерно на месте знаменитейшего Лондонского моста, ставшего визитной карточкой города, были отстроены форум, большая базилика, бани; порт был обнесен каменной стеной, на месте Внешнего двора будущего Тауэра обустроены верфи, а на месте главного здания Тауэра – нормандской Белой башни – также были возведены какие-то каменные постройки, рядом с которыми шла мощеная римская дорога. Фраза липкая, но верная: бизнес любит покой. И если Лондон расцвел, значит, определенный покой для торгашей действительно был. Тем паче что горестный опыт их предшественников был налицо. Сохранились обрывки делового послания тароватого лондонца I в. н. э. (примерно эпохи Флавиев), написанного на латыни: «Товар продал… из своей лавки… корабль должен быть построен, и дал позволения… сделать руль». Язык послания не должен удивлять – ранее уже было отмечено, что язык бриттов был бесписьменным, а употребление латыни корреспондентом из древнего Лондона совершенно не означает того, что это был римлянин. Анализируя большое количество бриттских надписей у вала Адриана, С. Пиготт вполне справедливо пишет: «Нам не следует забывать, что практически все они на греческом и латинском языках, и каждая в какой-то степени является переводом оригинального устного кельтского религиозного утверждения. Мы имеем дело с ситуацией, которую часто называют “условной грамотностью”, когда умение писать ограничено, то есть им обладают немногие, и применяется оно лишь для некоторых целей, а потому выражается, за крайне редкими исключениями, лишь на латинском языке. Джексон, говоря о Римской Британии, сформулировал свое мнение о кельтском (бриттском) языке таким образом: “Это не был письменный язык… единственным языком письма была латынь. Никому не пришло бы в голову писать на бриттском, да они и не знали бы, как это сделать… В Римской Британии те, кто получил достаточное образование, чтобы знать алфавит, владели некоторым знанием латыни, а те, кто не владел, не писали вовсе”. То же самое относится к Римской Галлии, где, как написал Уотмаф, “не было принято писать что-либо до появления латинского языка, а с ним и искусства письма. Поэтому, когда здешние люди стали писать, они делали это, за редчайшими исключениями, на латыни, используя латинский алфавит”. Однако на юге Галлии встречается некоторое число надписей, выполненных греческими буквами. Неудивительно поэтому видеть разноречия в написании имен и другие несоответствия, ведь их никогда не писали на родном языке: в кельтском мире, как и в остальной варварской Европе, существовала лишь устная традиция, утвержденная временем и принятая обществом, для сохранения и передачи следующим поколениям законов, генеалогии, историй, песен и легенд… Друиды были особенно озабочены именно сохранением и продолжением этого древнего обычая, который не требовал использования письма». А для торгово-письменных нужд в постепенно романизируемую Британию даже завозили папирус (по косвенным свидетельствам, его импорт мог иметь место еще даже между походами Цезаря и Клавдия!).

Но вернемся к «году четырех императоров» и политической обстановке в Британии.

Тацит четко отмечает: «В войсках, расположенных в Британии, беспорядков не было. Среди потрясений, вызванных гражданскими войнами, эти легионы вели себя лучше всех, то ли потому, что были удалены от Рима и отрезаны от него Океаном, то ли трудные походы научили их обращать свою ненависть прежде всего против врага» («История», I, 9). Это не мешало отдельным представителям британских войск деятельно участвовать в событиях «года четырех императоров» – в частности, во время убийства императора Гальбы и его сторонников в Риме 15 января 69 г.: «Пизон (официальный наследник Гальбы. – Е.С.) пробрался в храм Весты, где сторож, государственный раб, пожалел его и спрятал в своей каморке. Только из-за уединенности места оказалась немного отсроченной гибель Пизона; ни уважение к религии, ни святость храма его не спасли. В храм явились служивший в британских когортах Скульпиций Флор, лишь недавно получивший из рук Гальбы римское гражданство, и один из телохранителей – Стаций Мурк. Отон дал им особый приказ убить Пизона, и они рвались исполнить поручение. Они выволокли Пизона из каморки, где он скрывался, и убили на пороге храма» («История», I, 43).

Затем, впрочем, британские войска все же были втянуты своими начальниками в водоворот смуты, выступив за Вителлия: «Без колебаний и промедлений присоединились к Вителлию войска, расположенные в Реции и даже в Британии. В Британии командовал Требеллий Максим; войска презирали и ненавидели его за скаредность и подлость. Разжигал эту ненависть Росций Целий, легат двадцатого легиона, издавна мятежно настроенный; теперь среди распрей и междоусобиц он совсем обнаглел. Требеллий упрекал Целия за неподчинение приказам и упадок дисциплины, Целий же обвинял Требеллия в том, что он обобрал легионеров, довел их до нищеты. Мерзкие эти дрязги между легатами разлагали дисциплину. Когорты и конные отряды перешли на сторону Целия, и дошло до того, что солдаты и союзники, осыпая насмешками и бранью, выгнали Требеллия из лагеря; он бежал к Вителлию. Несмотря на отсутствие консулярия, провинция оставалась спокойной – легаты легионов управляли ею на равных правах, но Целий, самый наглый из всех, пользовался наибольшей властью. После того как к Вителлию присоединилась британская армия, силы его и богатства стали несметными» («История», I, 59–61). «Требеллий Максим, который бежал из Британии, спасаясь от ярости солдат, не был удостоен подобной чести (быть приближенным к Вителлию. – Е.С.) – на его место Вителлий послал нового легата Веттия Волана, своего приближенного» («История», II, 65).

Известно, что в борьбе против Отона британские части были использованы полководцем Вителлия Цециной для защиты Транспаданской области Италии (см.: «История», I, 70); в то же время знаменитый подавлением восстания Боудикки XIV легион, выведенный с острова Нероном, сражался за Отона, особенно батавские когорты (см.: «История», II, 11, 27). Разгром и самоубийство последнего успокоения государству не принесло, и здесь вновь «отличился» XIV легион, который Вителлий счел за благо вернуть на край земли, с глаз подальше: «Настроение, царившее в разбитых легионах, весьма беспокоило Вителлия. Разбросанные по всей Италии среди легионов победившей армии, солдаты их повторяли слухи и вели разговоры, враждебные новому принцепсу. Солдаты четырнадцатого легиона буйствовали, они не признавали себя побежденными. Под Бедриаком потерпели поражение – говорили они – одни лишь вспомогательные отряды, а настоящих наших солдат там вовсе и не было. Вителлий счел за лучшее отправить легион обратно в Британию, откуда Нерон некогда его вывел, а пока что поместил в одном лагере с когортами батавов, которые издавна враждовали с солдатами четырнадцатого легиона. Батавы и легионеры, исполненные взаимной ненависти и при этом вооруженные, недолго жили в мире. В колонии Августа Тавринов (совр. Турин. – Е.С.) один батав назвал какого-то ремесленника изменником; стоявший на квартире у ремесленника легионер вступился за своего хозяина; на помощь тому и другому подоспели товарищи, начали с перебранки, а кончили резней. Чуть было не разыгралось всеобщее побоище, но две преторианские когорты встали на сторону легионеров и напугали батавов. Вителлий за преданность взял батавов в свою армию, а легиону приказал перевалить через Грайские Альпы и двигаться дальше, минуя Виенну, так как жители этой колонии тоже опасались буйства легионеров. В ночь, когда четырнадцатый легион уходил из Таврины, солдаты оставили всюду непогашенными большие костры, начался пожар, который уничтожил часть города. Позже худшие несчастья, которые пришлось перенести другим городам, вытеснили из памяти людей эту беду, как и многие другие, порожденные войной. Когда четырнадцатый легион спустился с Альп, некоторые мятежные его отряды свернули на дорогу, ведущую к Виенне, но лучшие солдаты подавили бунт, и легион благополучно переправился в Британию» («История», II, 66). Действовавшие против Вителлия в пользу Веспасиана командир VII легиона Прим Антоний и прокуратор Далмации Корнелий Фуск посылали в Британию XIV легиону подметные письма, призывая восстать (см.: «История», II, 86); вместе с тем Вителлий, когда дела его становились все хуже, начал стягивать войска к Риму, в том числе и из Британии (см.: «История», II, 97; III, 15).

Однако сама Британия в целом решила поддержать Веспасиана; об этом интересно пишет Тацит, поскольку хитрые бритты решили воспользоваться неурядицами завоевателей; заодно на исторической сцене вновь появляется римская протеже, царица-коллаборационистка: «После ареста Валента (полководца Вителлия, ведшего, в числе прочих войск, британскую конницу. – Е.С.) дела Веспасиана всюду пошли на лад. К нему присоединились сначала Испания, где первый Вспомогательный легион, верный памяти Отона и потому враждебный Вителлию, увлек за собой десятый и шестой, затем галльские провинции и, наконец, Британия. Солдаты стоявшего здесь второго легиона любили Веспасиана, он при Клавдии командовал ими и отличился в боях. Они уговорили и остальных, правда, не без борьбы и споров: большинство центурионов и солдат получили от Вителлия повышения по службе и не хотели изменить принцепсу, на деле доказавшему свою благосклонность. Все эти распри и непрерывно доходившие слухи о междоусобиях в Риме вдохнули новые силы в сердца британцев. Больше всех подстрекал их к восстанию Венуций, человек неукротимый, лютый враг римлян, к тому же у него были свои причины ненавидеть царицу Картимандую. Эта царица, из старого знатного рода, правила племенем бригантов. Могущество ее сильно возросло после того, как она обманом захватила царя Каратака и как бы своими руками устроила триумф Клавдию Цезарю. С богатством и удачей пришли, как всегда, роскошь и разврат. Картимандуя отвергла мужа своего Венуция и разделила ложе и власть с оруженосцем Веллокатом. Преступление царицы вызвало бурю: на сторону Венуция встало все государство, на сторону Веллоката – ослепленная страстью царица, готовая на любую жестокость. Венуций сумел собрать силы, бриганты изменили Картимандуе, и, дойдя до последней крайности, она попросила помощи у римлян. После нескольких сражений, где побеждали то одни, то другие, римские когорты и конные отряды спасли царицу от нависшей опасности. Победа осталась за нами, царство – за Венуцием» («История», III, 44–45). Очень странное заключение, которое разве что заставляет подразумевать заключение каких-то договоренностей, в силу которых проигравший «вдруг» делается королем.

Возмущение, охватившее тогда Британию, не было единичным случаем – бунтовали Дакия, наконец Германия под руководством знаменитого батава Цивилиса; сохранились данные о том, что римский наместник Верхней Германии Гордеоний Флакк призывал на помощь британские легионы (см.: «История», IV, 25). Когда вместе с тем полыхнула Галлия, дело все же дошло до отправки с острова на континент XIV легиона (см.: «История», IV, 68). Вел их и прочие части на битву с Цивилисом уже известный нам Петилий Цериал, в свое время еле спасшийся от повстанцев Боудикки и вскоре вернувшийся на остров в качестве наместника (71–74 гг.).

Эти события относят нас уже ко времени воцарения Веспасиана, при котором, как считает Тацит, жизнь в Британии начала налаживаться: «Но когда вместе с остальным миром Веспасиан получил в свою власть и Британию, все в ней стало иным: блестящие полководцы, превосходное войско, померкшие надежды врагов. И сразу же они были повергнуты в страх Петилием Цериалом, напавшим на племя бригантов, считавшееся самым многолюдным в провинции. Произошло много битв, и среди них несколько кровопролитных; побеждая бригантов и преследуя их или сражаясь с ними, он прошел значительную часть их владений. И Цериал затмил бы своим усердием и своей доброю славой любого преемника, если бы его не сменил и не справился с выпавшей на его долю тяжелой задачей муж исключительно выдающихся качеств – Юлий Фронтин, который подчинил силой оружия могучую и воинственную народность силуров и, помимо стойкости неприятеля, преодолел также труднопроходимую местность» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 17) – Фронтин действовал в Уэльсе. Командировка Цериала наместником Британии была обусловлена несколькими причинами как объективного, так и субъективного характера. Во-первых, он действительно был неплохим полководцем, хотя и не всегда удачливым; во-вторых, он прекрасно знал остров и был более полезен в управлении им, нежели какой-нибудь «новичок» с континента. Наконец, свою роль сыграло и расположение Веспасиана. Так что британское наместничество было хоть и не синекурой, но все же где-то в чем-то своего рода «премией» за заслуги перед отечеством и Веспасианом – этот пост стоял выше прочих провинциальных наместничеств и открывал дальнейшие широчайшие возможности и перспективы. Наконец, есть средь его заслуг по крайней мере одна, которая навечно вписывает имя этого человека в историю Британии – во время своей кампании на север (через Чеширское ущелье) он основал Йорк, впоследствии – знаменитую «Северную столицу» Англии Эоворвик, также столицу английского государства викингов (Данелаг) Йорвик, при римлянах же – Эборакум, где стал базироваться один из трех британских легионов, конкретно – IX Испанский, который он некогда повел на убой под Камулодунум, а теперь перевел из Линда (Линкольна). М.С. Садовская пишет: «Выбор Эборака (Йорк) в качеству новой базы для легиона, несомненно, обусловлен топографическими условиями местности. Это – ключ к территории бригантов, плацдарм для наступления в самом сердце враждебной страны. Эборак расположен на берегу главной реки бригантов Аузы, которая была судоходна. С экономической точки зрения Эборак во многом превосходил Линд (прежнюю базу IX легиона. – Е.С.), играл гораздо большую роль в жизни Римской Британии. Форт имел прекрасные коммуникации – отчетливо видны следы двух древних путей – на запад из Донкастера в Каттерик и на восток из Броу на Хамбере к Норталертону. Древнейший вал Эборака представлял собой земляную насыпь с вертикалями из дерева спереди и сзади. Скоро, вероятно, были построены деревянные же башни. Форт занимал территорию в 41,5 акра (16,6 га)»[80]. Эборакум взял очень мощный старт, всего за несколько лет почти сравнявшись по величине и важности с Лондиниумом. Также Цериалом была основана чеширская крепость (Дева) на скале, при Траяне ставшая базой для XX легиона.

Создавая панегирик своему тестю Агриколе, присланному в эти трудные времена в Британию в качестве легата XX легиона, расквартированного во Вроксетере (не исключено, что это тоже была «премия» за оказанную Веспасиану Агриколой поддержку при воцарении), Тацит прямо пишет о той роли, которую тот сыграл в поддержке воцарения Веспасиана, и хотя его изложение кажется несколько путаным, ясно, что место действия с XX легионом – все же Британия: «На следующий год Агриколу и его семью поразил тяжелый удар, повергший его в глубокую скорбь. Моряки из флота Отона, бесчинствовавшие, слоняясь по побережью, и опустошавшие Интимилий (это область в Лигурии), как если бы то была вражеская страна, убили в ее поместье мать Агриколы, а самое поместье разграбили, похитив значительную часть доставшихся ей по наследству ценностей, из-за которых она и погибла. Отправившись туда, чтобы отдать ей последний сыновний долг, Агрикола был застигнут в пути известием о выдвинутых Веспасианом притязаниях на верховную власть и, не колеблясь, присоединился к его сторонникам. В начале принципата управление государством и поддержание спокойствия в городе Риме осуществлял Mуциан, так как Домициан был еще слишком молод и возвышение отца использовал лишь для того, чтобы беспрепятственно предаться распутству. Муциан поручил Агриколе произвести набор войска и, после того как тот честно и успешно выполнил это, поставил его во главе двадцатого легиона, медлившего принести присягу на верность Веспасиану, поскольку, как говорили, его прежний начальник склонял воинов к мятежу; справиться с этим легионом оказалось непосильной задачей для опасавшихся его легатов в консульском ранге; не смог укротить его и легат в ранге претора, по своей вине или из-за упорства воинов – неизвестно. Назначенный преемником этих военачальников и получивший предписание наказать непокорных, Агрикола, проявив исключительную умеренность, предпочел сделать вид, будто нашел воинов готовыми к повиновению, а не принудил их стать таковыми. Тогда в Британии начальствовал Веттий Болан, правивший с излишней для столь беспокойной провинции мягкостью. Привыкший к повиновению и умевший сочетать полезное с честным, Агрикола умерил свой пыл и ослабил рвение» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 7–8).

Также Тацит упоминает и о Цериале: «Вскоре Британия получила наместником Петилия Цериала. Теперь для способностей Агриколы открылся широкий простор, но сначала Цериал делил с ним только тяготы и опасности, а затем стал делиться и славою: нередко, чтобы проверить его на деле, он отдавал ему под начало часть войска, порою, удостоверившись в успешности его действий, – и большие силы. Но Агрикола никогда не распространялся о своих успехах и не домогался известности; напротив, удачу он приписывал полководцу, замыслы которого, как подчиненный, приводил в исполнение. Таким образом, образцовое повиновение и скромность в речах ограждали его от зависти, но не от соучастия в славе. Сдав легион преемнику, Агрикола возвратился в Рим, и Веспасиан причислил его к патрициям; вслед за тем он назначил его правителем провинции Аквитании; это была блестящая должность и по своему значению, и потому, что она открывала прямой доступ к консульству, к которому Веспасиан и предназначил Агриколу» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 8–9).

Преемник Цериала Секст Юлий Фронтин – не менее достопримечательная личность, оставшаяся в истории благодаря двум уникальным литературным трудам, дошедшим до нашего времени. Первый – «Стратегемы», или собрание военных хитростей греков, римлян, карфагенян и пр. – в четырех книгах. Второй – «Об акведуках», поскольку Фронтин был не только военным деятелем, но и талантливым инженером, обобщившим свой опыт водоводных и землемерных работ в вышеназванном сочинении; венцом его гражданской деятельности стала должность верховного смотрителя водоснабжения в Риме. В античном городе Иераполис (ныне Памуккале в Турции), славном как раз своими термальными водами, Фронтин тоже прилично поработал как инженер, памятником чему там доныне стоят «Ворота Фронтина» эпохи Домициана (51–96 гг., правил с 81 г.) – «тройные», меж двух полуразрушенных цилиндрических башен, которые относятся к эллинистическому периоду. Одна из них обрушилась до половины, другая расселась совсем.

Что же касается его «Стратегем», то они веками являлись настоящим учебником будущих полководцев. Сам бывший правитель Британии, взявшись за стилос, писал в предисловии касательно этого труда: «В числе других, интересующихся знанием военного дела, и я занялся его изучением. Достигнув, как мне кажется, достаточных успехов в этом начинании, поскольку это зависело от моего усердия, я полагаю, что проведенная мною до сих пор работа обязывает меня суммировать в кратких записях искусные деяния полководцев, которые греки охватывают одним названием – στρατηγήματα. Благодаря этому полководцы получат в свое распоряжение образцы продуманности и прозорливости, которыми будет питаться их собственная способность самим придумывать и создавать подобные военные планы; кроме того, сравнение с уже проверенным опытом позволит не бояться последствий новых замыслов». Лично о себе он скромно упоминает лишь однажды: «Под руководством императора Цезаря Домициана Августа во время Германской войны, затеянной в Галлии Цивилисом, войско цезаря подходило к отпавшему к Цивилису богатейшему городу лингонов. Последний боялся подвергнуться разорению; но сверх ожидания его не тронули, и он ничего не потерял из своего имущества; он поэтому покорился и передал мне 70 тысяч воинов» («Стратегемы», IV, 3, 14). Свои операции в Британии Фронтин проводил, в основном, средь болот Южного Уэльса.

Перед тем как вплотную перейти к подробнейше обрисованной Тацитом деятельности Агриколы, сменившего Фронтина на посту наместника Британии примерно в 77 г., видимо, следует в общих чертах представить Римскую Британию его времени, поскольку ее вид стал таковым не только благодаря его единоличным усилиям, но уже начиная с деятельности его предшественников, Цериала и Фронтина. В период между царствованиями Веспасиана и Адриана (76—138 гг., правил со 117 г.) Римская Британия была четко разделена на 2 части – военную и гражданскую. Первая представляла собой гористый Уэльс и всю площадь к северу и западу от района Пик до т. н. Римского вала (вала Адриана), шедшего от устья реки Тайн до Карлайла. Периодические проникновения римлян далее на север были кратковременны и в итоге малорезультативны, хотя впоследствии периодически им удавалось продвигать границу на 160 км севернее (до вала Антонина). Вся «военная часть» была покрыта сетью дорог с огромным количеством фортов на них (через каждые 10–15 миль, особенно в совр. Дербишире, Йоркшире и Ланкашире); севернее Йорка (Эборакума) и западнее Честера (Девы) и Карлеона (Иски Селурума) полностью отсутствовали гражданские города, в то время как в этих трех муниципиях размещались три римских легиона. Всего «военную часть» контролировали порядка 40 000 римлян (в каждом форте был гарнизон из 500—1000 человек), оказывая сравнительно мало культурного, экономического и политического влияния на местное население, периодически бунтовавшее вплоть до 200 г. Суровые неплодородные районы могли привлечь завоевателей только полезными ископаемыми. Метко заметил Аппиан Александрийский (95—165 гг.): «Переправившись через Северный океан на остров Британию, по величине большую, чем любой крупный материк, они (римляне. – Е.С.) владеют лучшей ее частью, нисколько не обращая внимания на другую; даже та, которой они владеют, не очень для них выгодна» («Римская история», предисловие, 5). Можно к месту вспомнить и слова Диона Кассия: «Так, сатрапа Тиридата, который поднял мятеж в Армении и убил царя гениохов, а потом даже пригрозил мечом Веру, упрекнувшему его в этом, он (Марк Аврелий. – Е.С.) не казнил, но просто сослал в Британию» («Римская история», LXXII, 14 (2)) – Н. Филдс видит в этом отрывке не просто констатацию факта, а особенность греческого остроумия Диона Кассия, таким образом намекнувшего, что ссылка в Британию тогда была горше смерти. Надо полагать, во всем этом было лишь проявление засаленного и неверного стереотипа, вроде того, как Россия для Запада не один уже век олицетворяется триединым сочетанием медведя, водки и балалайки; подтверждением тому – благоденствие «гражданской части» Британии. Совсем иное дело: плодородная, обильная зерном, где города и виллы росли, словно грибы; активно расчищались лесные массивы – и пастбища расширялись, и древесина являлась ценным продуктом. Муниципиями стали не только старые Веруламиум (который был им еще до восстания Боудикки), но и Камулодунум, а также бывшие крепости Линд (Линкольн) в 90 г., Гленум (Глостер) в 96 г. и Йорк (Эборакум); интересно, что торговый Лондиниум так этого звания и не получил! В 80 г. созданы три новых цивитата в Чичестере, Силчестере (Калеве Аттребатуме) и Винчестере (Венте) – кстати, каждое английское название города, заканчивающегося на – честер и – кастер, выдает его римское происхождение от военного лагеря – castrum. Вполне романизованными были города Вента Силурум (Кервент), курортный Акве Солис (Бат), порт Рутупии (Ричборо) и многие другие.

Теперь переходим непосредственно к деятельности Агриколы, описанной Тацитом. Оговоримся сразу: миру очень повезло, что это сочинение сохранилось, поскольку оно дает прекрасную картину многогранной деятельности римского наместника по романизации Британии. Он действует, что называется, кнутом и пряником. Когда надо – ведет в бой войска, а когда можно действовать мирно, так и поступает. Читатель увидит, какое значение он придает культуре, образованию и т. д. Предупреждаем сразу: цитаты будут большие. Не всем это по нраву, но, повторим, уникальность сочинения просто не позволяет опускаться до пересказа – полагаем, читатель верит в способность автора это сделать, да и лень здесь ни при чем. Просто «кто же, отведав сладкого, захочет кислого»? Если сохранился оригинал, кому нужен пересказ? Для автоапологии стоит, перед столь серьезным погружением в тему, привести старый анекдот: «Что в этих “Битлз”? Ни слуха, ни голоса… – А Вы их слушали? – Нет, знакомый по телефону напел». Вот автор и не хочет быть таким «знакомым»; а необходимые комментарии и дополнения, разумеется, будут даны в промежутках меж частями текста.

Тацит пишет: «Став консулом, Агрикола просватал за меня, еще совсем юного, дочь, в которой уже тогда можно было провидеть прекрасные качества и которую он отдал мне в жены, завершив свое консульство. Сразу после нашего обручения он был назначен правителем Британии и, кроме того, верховным жрецом» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 9). Это произошло в 77 г. Свой первый поход новый наместник совершил в Уэльс:

«Переправившись в Британию уже по прошествии половины лета, Агрикола застал там протекавшие с переменным успехом военные действия и такое положение дел: наши воины, сочтя, что летний поход, очевидно, не состоится, впали в беспечность, а враги выжидали удобного случая для нападения. Незадолго до прибытия Агриколы племя ордовиков почти полностью истребило размещенный в его пределах отряд вспомогательной конницы, и это событие положило начало охватившему всю провинцию возбуждению. Хотевшие поднять ее против нас одобряли показанный ордовиками пример и присматривались к вновь назначенному легату. И хотя лето уже миновало, и войсковые подразделения были разбросаны по провинции, и воины утвердились в мысли, что в этом году им дадут отдохнуть, – короче говоря, хотя все препятствовало и противодействовало собиравшемуся начать поход полководцу и к тому же большинству представлялось более правильным неусыпно следить за подозрительным оживлением во внутренних областях провинции, Агрикола все же решил пойти навстречу опасности. Итак, он стянул подразделения легионов, добавив к ним относительно небольшой отряд вспомогательных войск, и, поскольку ордовики не осмеливались спуститься на равнину, двинулся в горы, идя впереди боевого порядка, дабы, разделяя вместе со всеми одинаковую опасность, вселить решимость и в остальных. Уничтожив почти целиком племя ордовиков и хорошо зная, что славу нельзя упускать, ибо успешное начало внушает страх и другим врагам, он вознамерился захватить остров Мону, овладеть которым помешало Паулину, как я упоминал выше, восстание всей Британии. Но, как всегда при принятии внезапных решений, возникли непредвиденные помехи; оказалось, что отсутствуют корабли; тем не менее находчивость и упорство военачальника переправили войско. Освободив от поклажи отборных воинов вспомогательного отряда, которым были известны отмели и которые с малолетства усвоили завещанное от предков умение плавать, и притом так, что, заботясь о себе, они одновременно управляются с оружием и конями, он настолько неожиданно бросил их на врагов, что те, ошеломленные и опешившие, опасавшиеся только флота, кораблей и нападения со стороны открытого моря, решили, что для идущих подобным образом в бой не существует ничего непосильного и неисполнимого. Запросив мира, они сразу же сдали остров, и Агриколу стали повсюду возвеличивать и прославлять, ибо, едва высадившись в провинции, он не побоялся трудов и опасностей, тогда как другие стараются употребить это время, чтобы показать себя во всем блеске и для снискания расположения. Не воспользовался своею удачей Агрикола и для тщеславной похвальбы и свой победоносный поход называл не иначе как обузданием побежденных; да и о достигнутых им успехах оповестил он не в увенчанном лаврами донесении; но скромность, с какою он говорил о своих славных деяниях, только приумножила его славу, ибо все задавались вопросом, сколь великими должны быть вынашиваемые им замыслы, если даже о столь блистательных подвигах он предпочел умолчать» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 18).

Конечно, тон Тацита высокопарный и отчасти заставляет заподозрить его в неискренности, однако это, скорее всего, ложное чувство: во-первых, именно Тацит известен, как один из самых смелых и правдивых древних авторов, чьи определения бывают точнее, нежели беспощадные диагнозы хирурга, и не менее болезненны. А если считать, что Тацит хотел подольститься к тестю, – и это будет неверно, поскольку произведение свое он написал уже после смерти Агриколы. В наш век дутых культов без личности и высокопоставленных рвачей сложно уже и допустить существование такого администратора, как Агрикола! Следующий год его деятельности (78) ознаменовался покорением бригантов.

«Внимательно следя за настроениями в провинции и познав к тому же на чужом опыте, как мало пользы в оружии, если за его применением следуют беззакония, он решил искоренить самые причины восстаний. Начав с себя и своих приближенных, он обуздал и свою домашнюю челядь, что для многих не менее трудно, чем править провинцией. Никогда не препоручал он государственных дел своим вольноотпущенникам или рабам и, назначая на государственные должности центуриона или рядовых воинов, никогда не руководствовался ни личными склонностями, ни благоприятными отзывами и просьбами со стороны, но всякого отлично несущего службу считал заслуживающим безоговорочного доверия. Знал он обо всем, но не за все взыскивал. Прощая небольшие проступки, он строго карал за существенные, да и то не всегда налагал на виновного наказание, а чаще довольствовался его раскаяньем. Обязанности и поручения разного рода он охотнее возлагал на тех, в чьей честности был убежден, чем на неизвестных ему, которых впоследствии, быть может, пришлось бы осудить за бесчестность. Бремя хлебных поставок и податей он облегчил справедливым распределением этих повинностей и отменою придуманных ради личной наживы порядков, вызывавших в британцах еще большее недовольство, чем подати. Ведь их издевательски заставляли подолгу дожидаться у запертых государственных складов и даже покупать хлеб, не иначе как вручив взятку; им указывали для сдачи хлеба отдаленные округа, куда можно было попасть лишь кружными путями, так что общины должны были доставлять его в глухие и бездорожные местности, тогда как римские зимние лагеря находились поблизости, и, лишь насытив алчность немногих, они добивались того, что было удобно для всех.

Устранив эти злоупотребления уже в первом году своего легатства, Агрикола наглядно показал бесценные преимущества мира, которого из-за нерадивости или заносчивости его предшественников британцы боялись не менее, чем войны. Но с наступлением лета он собрал войско и повел его на врага (Ш. Фрер считает, что наместник наступал двумя колоннами, из Йорка и Честера. – Е.С.); неутомимый и вездесущий в походе, он ободрял и хвалил исполнительных, подтягивал разбредавшихся и отстававших, сам выбирал места для разбивки лагеря, сам обследовал леса и затопляемые приливом низины и вместе с тем не давал врагам роздыха, внезапными набегами разоряя их земли. Но, вселив в них подобающий страх, он милостивым обращением с ними показал им и привлекательность мира. Благодаря этому многие общины, ранее с ожесточением отстаивавшие свою независимость, прекратили сопротивление и, выдав заложников, изъявили покорность, после чего были окружены нашими заставами и укреплениями, размещенными с такою предусмотрительностью и тщательностью, что ни одна из прежде завоеванных нами частей Британии не приняла нашего господства столь же легко, как эта» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 19–20).

79 год прошел, видимо, относительно мирно – хотя из-за «люфта» хронологии в один год боевые действия на севере, описанные выше, порой относят к 79 г. (напр., Н.С. Широкова), но эта проблема, увы, неразрешима, поскольку нельзя точно определить, в 77 или 78 г. Агрикола начал свою деятельность наместником в Британии; большинство историков придерживаются 77 г. Поэтому, сделав эту оговорку, так и продолжим далее: Тацит пишет о трудах Агриколы на ниве окультуривания и образования, причем – как не отдать должное острому аналитическому уму римского историка – он явно указывает, что «романизация» Британии есть лишь способ… к ее дальнейшему порабощению! «Следующая зима была отдана Агриколой проведению полезнейших мероприятий. Рассчитывая при помощи развлечений приучить к спокойному и мирному существованию людей, живущих уединенно и в дикости и по этой причине с готовностью берущихся за оружие, он частным образом и вместе с тем оказывая поддержку из государственных средств, превознося похвалами усердных и порицая мешкотных, настойчиво побуждал британцев к сооружению храмов, форумов и домов, и соревнование в стремлении отличиться заменило собой принуждение. Больше того, юношей из знатных семейств он стал обучать свободным наукам, причем природную одаренность британцев ценил больше рвения галлов (Агрикола ведь ранее управлял Аквитанией. – Е.С.), и те, кому латинский язык совсем недавно внушал откровенную неприязнь, горячо взялись за изучение латинского красноречия. За этим последовало и желание одеться по-нашему, и многие облеклись в тогу. Так мало-помалу наши пороки соблазнили британцев, и они пристрастились к портикам, термам и изысканным пиршествам. И то, что было ступенью к дальнейшему порабощению, именовалось ими, неискушенными и простодушными, образованностью и просвещенностью» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 21). Тем не менее предыдущие военные успехи британского наместника и выход римлян на линию Тайн – Солвэй позволили в 79 г. императору Титу принять 15-ю императорскую аккламацию (событие и год установлены по монете). Дион Кассий пишет об этом: «Такими были события в Британии, после которых Тит удостоился звания императора в пятнадцатый раз» («Римская история», LXVI, 20 (3).

Весьма интересны некоторые археологически находки, несущие на себе упоминание созидательной деятельности Агриколы именно в этом, мирном 79 году. Например, свинцовая водопроводная труба из Честера, на которой выдавлено (пер. с англ. Е.С.): «В девятое консульство императора Веспасиана и в седьмое – императора Тита, при Гнее Юлии Агриколе, легате-пропреторе Августа». Или фрагментарно сохранившаяся 4-метровая надпись с форума Веруламиума, высеченная в ознаменование окончания сооружения базилики[81] (пер. с англ. Е.С.): «Императору Титу Цезарю Веспасиану Августу, сыну божественного Веспасиана, Верховному Первосвященнику, в девятый год его обладания властью Трибуна, 15 раз провозглашенному Императором, семь раз Консулу и назначенному Консулом в восьмой раз, Цензору, Отцу Отечества, и Цезарю Домициану, сыну божественного Веспасиана, шесть раз Консулу и назначенному Консулом в седьмой раз, Предводителю Молодежи и Члену всех Коллегий Жрецов, при Гнее Юлии Агриколе, легате-пропреторе Августа, воздвиг муниципиум Веруланиума по завершении строительства Базилики».

Также до своей смерти Веспасиан успел учредить в Британии (возможно, не без ходатайства Агриколы) должность «легатус юридикус», т. е. легата по законодательной части. Вообще-то надзирать на последней входило в обязанности наместника, однако расширение захваченных областей и постепенный «перевод» их из кельтского права под римское потребовали назначения соответствующего помощника. Первым стал Гай Сальвий Либерал Нонний Басс (пережил ссылку при Домициане, впоследствии – проконсул Македонии), который «отметился» в знаменитой переписке Плиния Младшего (II, 11, 17; III, 9, 33 и 36), человек «горячий и страстный», которого Плиний сравнивает со смерчем. Его преемник известен по надписи из Далмации (пер. с англ. Е.С.): «Гаю Октавию Тидию Тоссиану Иаолену Приску, легату IV легиона Флавиев, легату III легиона Августа, легату-юридикусу провинции Британия…»

С начала 80-х гг. объектом внимания Агриколы становится Север. Здесь следует ненадолго прервать изложение деятельности наместника, чтобы отметить одно важное обстоятельство. Весьма часто Британский Север преподносится в исторических трудах как нечто дикое и отсталое. При этом упускается из виду, что авторы, волей или неволей, воспроизводят римскую точку зрения (см. в соответствующем разделе цитату из Геродиана, посвященную «дикарям» Британского Севера). Поэтому архиважно привести мнение Д. Хардинга, много лет изучающего эту проблему (в том числе участвуя в раскопках), насчет того, что эта часть Британии вовсе не дика, нелепа и отстала (отсутствие монетного обращения – совершенно не признак дикости: просто это не нужно в замкнутом экономическом мирке, вот и все…); это совершенно иного рода культура, хотя и не исключаемая из общекельтской (см. примеры гробниц, захоронений с колесницами и т. п., искусную работу с металлом, упомянутые ранее полностью каменные «круглые Атлантические дома» и форты Аргайла, Оркнейских и Шетландских островов, на порядок более мощные и качественные, нежели южнобританские «оппидумы»), однако близкая уже к арктическо-скандинавским корням. Это веками обеспечивало ее тяготение именно к нордическому миру и вместе с тем порождало антипатию и неприятие культуры своих южных соседей, особенно после примешивания туда импортной культуры римлян. Тем тяжелее будет впоследствии положение последних, когда в районе двух валов – Адриана и Антонина – они окажутся меж молотом и наковальней независимого Севера и антиримских элементов, извиняемся за тавтологию, севера Римской Британии. Но это – позже, а пока что, явно направленный директивой из Рима, Агрикола ведет свои войска в новые земли и даже кладет глаз на Ирландию (Хибернию) – впрочем, нога римского легионера так никогда и не ступит на благословенный «Зеленый остров», и для сохранения исконной кельтской культуры это будет благом. Примерно в 80 г. умирает старый Когидубн – «царь и легат», и все его земли переходят к римлянам:

«На третий год своего легатства Агрикола совершил поход, познакомивший нас с дотоле неизвестными племенами, ибо он разорил народы, обитавшие до Таная[82] (название залива на морском побережье). Это настолько устрашило врагов, что они не дерзнули напасть на римское войско, хотя оно было изрядно ослаблено свирепыми бурями; осталось время и на то, чтобы построить опорные укрепления. Сведущие люди не раз отмечали, что никакой другой полководец не умел лучше Агриколы выбрать места для их возведения; и действительно, ни одно из построенных Агриколой укреплений не было взято врагами или покинуто из-за капитуляции и бегства размещенных в нем воинов; ибо, чтобы они могли выдержать длительную осаду, Агрикола оставлял им годичный запас продовольствия. Таким образом, воины спокойно и уверенно зимовали в своих укреплениях; больше того, они часто делали вылазки, хорошо понимая, что могут рассчитывать лишь на себя. Но враги против них были бессильны, и это их приводило в отчаяние, так как они привыкли вознаграждать себя в большинстве случаев зимними успехами за летние неудачи; однако на этот раз их били и зимою, и летом. Агрикола не был завистлив и никогда не посягал на чужую славу; напротив, каждый центурион и префект имел в его лице беспристрастного свидетеля своих деяний. Некоторые передавали, что, выражая кому-нибудь свое порицание, Агрикола бывал чрезмерно горяч; действительно, насколько ласков он был с добросовестными, настолько же резок с бесчестными. Впрочем, он был незлопамятен и весь свой гнев изливал сразу, ничего не утаивая, так что его молчания не нужно было бояться: он считал более порядочным высказать все, что думал, чем копить в себе ненависть.

Четвертое лето было отдано им обеспечению за нами столь стремительно занятых областей; и если бы доблесть нашего войска и слава римского имени позволили это, то в самой Британии война была бы завершена, поскольку мы вышли к ее границе; ибо Клота и Бодотрия (реки Клайд и Форт. – Е.С.), гонимые навстречу друг другу напором простирающегося за ними моря, на такую глубину вторгаются в сушу, что между ними остается лишь узкий перешеек; на нем тогда строились римские укрепления (предполагают, что в Камелоне, Моллинсе и Барок-Хилле. – Е.С.) и одновременно очищался от неприятеля весь вновь захваченный нами выступ от старой границы наших владений; и враги были отброшены как бы на другой остров.

На пятый год походов Агрикола, переправившись на головном из своих кораблей к неизвестным дотоле народам, покорил их многочисленными удачными битвами, после чего в обращенной к Гибернии части Британии (в Гэллоуэе. – Е.С.) разместил войско, не столько опасаясь нападения из-за моря, сколько помышляя о будущем, ибо Гибернию, расположенную между Британией и Испанией и легко доступную также со стороны Галльского моря, можно было связать ко взаимной выгоде более тесными узами с этими важнейшими частями империи. Площадь Гибернии, если сопоставить ее с Британией, меньше, но превосходит величиною острова нашего моря. Почва, погода, нрав и образ жизни ее обитателей мало чем отличаются от знакомых нам по Британии; подходы к Гибернии и ее порты известны благодаря торговле и купцам. Агрикола приютил у себя одного из правивших ее народом царьков, который был изгнан на чужбину внутренним переворотом, и под предлогом дружеского участия на всякий случай держал его при себе. Я не раз слышал от самого Агриколы, что силами одного легиона с приданным ему относительно небольшим количеством вспомогательных войск можно овладеть Гибернией и закрепиться на ней; говорил он и о том, что, если бы римское оружие находилось также и там, то это было бы полезно и для Британии, ибо с ее глаз был бы удален, так сказать, соблазн независимости» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 22–24).

Обнаружены и раскопаны некоторые из укреплений Агриколы, которых он выстроил порядка 60. К северу от линии Солуэй – Тайн – 33, на шотландских равнинах – 20, к северу от реки Форт – порядка 10. Их соединяли 1300 миль проложенных Агриколой дорог. Последние не только, как артерии войны, способствовали взаимосвязи фортов и быстрой передислокации подразделений, но и административно отделяли друг от друга шотландские племена[83] или даже намеренно разрезали их на части. Среди военных построек наместника следует выделить, в частности, форт в Ньюстеде в Южной Шотландии, контролировавший всю сеть дорог. Подобными ему были большие форты Мальтон, Долсвингтон, Корбридж; уступали им в размерах, но достаточно защищенными крепостными валами и рвами были форты Каслдайкс, Мильтон, Бокасл, Оуквуд; в числе мелких – Чью Грин, Каппук, Окстон, Гейтхауз-оф-Флит (названия, разумеется, современные, поскольку античные неизвестны). В принципе, многие из них располагались примерно там, где пройдет вал Антонина (но не в точности, т. к. при раскопках этой оборонительной линии «флавианская» керамика не обнаружена!), соответственно, знаменитый вал Адриана был возведен южнее.

82 год (или 83, хронология, как помнит читатель, немного «люфтует») показывает нам Агриколу как флотоводца и вместе с тем географа; правда, совершили выдающееся географическое открытие, доказав, что Британия – это остров, дезертиры и военные преступники: «Тем летом, в которое начинался шестой год его пребывания в должности легата Британии, Агрикола задумал покорить живущие за Бодотрией племена; но так как возникли опасения, что все народы по ту сторону от наших владений могут объединиться для борьбы с нами и наше продвижение будет затруднено вражеским войском, он заранее разведал при помощи флота порты на морском побережье. Впервые привлеченный Агриколой для совместного участия в боевых действиях, он двигался вслед за войском, и это было невиданным ранее зрелищем, ибо мы вели войну одновременно на суше и на море. И нередко собравшиеся в том же лагере пехотинцы, конные воины и моряки, делясь съестными припасами и коротая досуг, в оживленной беседе похвалялись друг перед другом, как водится у военного люда, своими подвигами, расписывая выпавшие на их долю трудности, одни – чащи лесов и крутизну гор, другие – неистовство ветров и волн, иные – как они одолели препятствия, воздвигаемые самою землей, и врагов, иные – как справились с Океаном. Британцев же, о чем сообщали пленные, появление нашего флота повергло в уныние, ибо они хорошо понимали, что, если тайны их моря будут разгаданы, им в случае поражения больше податься некуда. Наконец, населявшие Каледонию (Шотландию. – Е.С.) племена прониклись решимостью действовать и взялись за оружие; они повели обширные приготовления, как обычно, когда речь идет о недостаточно установленном, непомерно преувеличенные молвой и, больше того, дерзнули напасть на римское укрепление; поскольку вызов был брошен ими, они стали казаться еще страшнее. «Нужно вернуться на тот берег Бодотрии; лучше отступить, чем быть прогнанными врагом», – настаивали трусливые, прикрываясь личиной благоразумия. Между тем Агрикола узнает, что каледонцы собираются накинуться на него еще большими толпами. И чтобы не быть окруженным превосходящим численностью противником, который к тому же был хорошо знаком с местностью, он разделил войско на три отряда и двинулся в путь.

Когда это стало известно врагу, он, внезапно изменив прежний замысел, глухой ночью напал всеми силами на расположение IX легиона, так как тот был слабее других (ранее, причем именно в 83 г., Домициан приказал перебросить часть его состава – равно как и вспомогательные части всех британских легионов – для войны с германцами-хаттами. – Е.С.), и, перебив дозорных, среди смятения, охватившего наших еще полусонных воинов, ворвался в лагерь. И уже сражались между палатками, когда Агрикола, извещенный разведчиками о том, куда направился неприятель, поспешил по его следам; наиболее стремительным всадникам и пехотинцам он приказал налететь на него, теснящего наших, с тыла, всему остальному своему отряду – в подобающее для этого время разразиться громкими криками; и вскоре в первых лучах восходящего солнца повсюду засверкали римские боевые значки. Британцев между тем охватил страх перед грозившей им с обеих сторон опасностью, тогда как воины девятого легиона воспрянули духом и, уверенные в близком спасении, стали биться уже ради снискания славы. Больше того, они даже перешли в наступление, и в узком проходе ворот завязалась ожесточенная схватка, прекратившаяся лишь после того, как враги были выброшены из лагеря; оба наших отряда как бы соревновались в доблести: одни – чтобы не было сомнений, что они действительно оказали помощь, другие – что они в этой помощи не нуждались. И если бы болота и леса не укрыли бежавших, то этой победой война была бы завершена.

Сознавая это, гордое добытой им славой и охваченное по этой причине боевым пылом войско на все лады толковало о том, что для его доблести не существует неодолимого и что нужно пройти насквозь Каледонию и отыскать, наконец, хотя бы ценою непрерывных сражений, оконечность Британии. И кто только что был осмотрителен и исполнен благоразумия, тот сразу же после достигнутого успеха обрел решительность и стал хвастлив и самонадеян. Ведь во всякой войне неизменно действует следующий, в высшей степени несправедливый закон: удачу каждый приписывает себе, а вину за несчастья возлагают на одного. Да и британцы, считая, что их победила не доблесть, а роковое стечение обстоятельств и искусство военачальника, нисколько не поубавили прежней заносчивости: они вооружили всех боеспособных мужчин, переправили в безопасные места жен и детей и на сходках, а также совместными закланьями жертв торжественно скрепили нерасторжимый союз племен. И противники разошлись, унося в себя непримиримую враждебность друг к другу.

Тем же летом когорта узипетов, набранная в Германии и оттуда переправленная в Британию, отважилась на дерзновеннейшее и заслуживающее того, чтобы упомянуть о нем, преступление. Убив центуриона и воинов, распределенных по манипулам ради обучения новобранцев и в качестве образцов для подражания и воспитателей, восставшие погрузились на три либурны и принудили кормчих отправиться вместе с ними; один из них был убит, стоя у кормила, двое других – так как навлекли на себя какие-то подозрения, и узипеты, проплывая вдоль побережья, пока еще не распространился слух об их бегстве, повсюду привлекали к себе всеобщее любопытство. Но в дальнейшем они стали сходить с кораблей за водою и чтобы добыть для себя продовольствие и вступать со многими отстаивавшими свое добро британцами в ожесточенные схватки, нередко выходя из них победителями, а иной раз и прогоняемые с пустыми руками, и постепенно дошли до такой нужды в жизненно необходимых припасах, что сперва начали поедать наиболее обессилевших из своих спутников, а затем тех, на кого падал жребий. Итак, обойдя всю Британию и потеряв корабли из-за неумения править ими, они в конце концов были приняты за морских разбойников и захвачены частью свебами, а затем и фризами. И среди них оказались такие, которых продали в рабство и которые, переходя от одного владельца к другому, попали на наш берег Рейна и тут обрели известность своими рассказами о столь поразительных приключениях» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 22–24).

Дион Кассий не только отметил это же открытие, но и дополнил Тацита уникальными сведениями о том, что Агрикола устроил перепроверку полученных данных: «Между тем, когда в Британии снова началась война, Гней Юлий Агрикола разорил всю вражескую территорию и первый из известных нам римлян доказал, что Британия со всех сторон омывается морем. Дело в том, что несколько воинов взбунтовались и, убив центурионов и военного трибуна, бежали на лодках, на которых вышли в море и проплыли вдоль западной части страны, как их несло ветром и волнами, и, сами того не ведая, двигаясь с противоположной стороны, причалили к военному лагерю, находившемуся на этой стороне. После этого Агрикола послал других людей, чтобы они повторили попытку проплыть вокруг [Британии], и узнал от них, что она является островом» («Римская история», LXVI, 20 (1–2).

Так мы подходим к событию 83 или 84 г., наиболее яркому в военной деятельности наместника, – битве с коалицией северобриттских племен при горе Монс Гравпий, наиболее вероятно идентифицируемой с Беннахи в Абердиншире. Перед Агриколой открывались две возможности вторжения – либо по центру к горному плато, где его войска запросто могли блокировать и истребить, либо двинуться туда же восточными равнинами, окружавшими это плато, что он и предпочел, ставя при продвижении форты, не только делая из них базы, но и закупоривая врагу выходы из ущелий. С моря армию поддерживал флот. Вопрос, почему предводитель варваров Калгак решился на генеральное сражение, интересный и острый. Явно в боях с римлянами себя оправдывала только партизанская тактика, но что-то заставило горцев рискнуть – и проиграть не только битву, но и кампанию в целом. Можно предположить, что коалиционное единство разнородных племен было непрочным и его расшатывали разного рода внутренние противоречия, посему Калгак и решился дать большой бой, пока его пестрое воинство не рассыпалось. Археология подтверждает эту гипотезу: в то время как одни племена Шотландии воевали с римлянами, другие успешно с ними торговали, пребывая в мире. Кроме того – вопрос крови и этнического единства. Такового в Шотландии не было. Пикты, судя по всему, являлись потомками еще иберов, т. е. докельтского населения. Происхождение каледонцев так же запутано, есть теория, что они – пестрая смесь разнообразных кельтско-германских племен, прибывших из-за Рейна на территорию Шотландии в I в. до н. э. и установивших там свою гегемонию, подавляя местные племена иберийского и кельтского происхождения, – к последним, в частности, относились обитатели Оркадских островов, рьяно поддержавшие Агриколу в его кампании против каледонцев. Так что и кельтский элемент был представлен там довольно сильно, причем разных «волн» переселений. Соответственно, «в товарищах согласья» явно не было. Еще момент: войско Агриколы было ослаблено тем, что Домициан брал вспомогательные подразделения британских легионов и даже часть основного состава IX легиона для своих войн с германцами, следовательно, в случае успеха варваров, «следующая» армия римлян прибыла бы в Шотландию ох как нескоро – если бы прибыла вообще. То есть можно было бы рискнуть. И если Агрикола продвигался вглубь, используя все меры предосторожности (конвой, осуществляемый флотом, возведение фортов), то эти же самые меры в итоге продолжали ослаблять численность его армии: если провести известную параллель с Отечественной войной 1812 г., так же армия Наполеона, продвигаясь к Москве, постепенно и неуклонно слабела, оставляя по пути гарнизоны в занятых городах. Наконец – и из текста Тацита это определенно очевидно – римлянам был навязан бой в неблагоприятных для них условиях, когда враги буквально нависали над их частями, – и только полководческий талант Агриколы спас дело. Но опять же, и враги им обладали, раз сумели принудить врага к бою, стало быть, Калгак имел серьезные основания полагать, что одолеет римлян. Такие обстоятельства или их стечение и могли подвигнуть варваров рискнуть всем в генеральном сражении.

Тацит пишет: «В начале следующего лета Агриколу постигло семейное горе: умер его годовалый сын. Это несчастье он перенес не с подчеркнутой стойкостью, как свойственно большинству доблестных мужей, и вместе с тем не разражаясь рыданиями и не предаваясь безутешному горю, как женщины, но находя в ведении войны отвлечение от своей скорби. Итак, выслав перед собой флот, с тем чтобы, производя опустошения и грабежи во многих местах, он держал врагов в неослабном страхе пред неизвестностью, Агрикола во главе рвущегося в бой войска с добавленными к нему наиболее храбрыми и проверенными за время длительного мира британцами подошел к горе Гравпий, на которой засел неприятель. Ведь враждебные нам британцы, нисколько не сломленные исходом состоявшегося в предыдущем году сражения, предвидевшие, что их ожидает возмездие и, быть может, даже порабощение, и постигшие, наконец, что общей опасности надлежит противопоставить единство, отправив ко всем племенам посольства и заключив соглашения с ними, призвали в помощь себе их силы. У них уже насчитывалось свыше тридцати тысяч вооруженных бойцов, и к ним все еще продолжала прибывать боеспособная молодежь, а также те, кто, несмотря на преклонные лета, сохранил юношескую свежесть и бодрость, заслуженные в войнах и украшенные своими боевыми отличиями; и вот один из многочисленных их вождей по имени Калгак, выделявшийся среди них своей доблестью и знатностью происхождения, обратился, как рассказывают, к собравшейся и требовавшей, чтобы ее вели в бой, толпе с такими словами…» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 29).

Речь вождя бриттов будет опущена, чтобы не злоупотреблять терпением читателя (равно как и последующая речь самого Агриколы), приведем лишь маленький фрагмент, который показателен, скорее, не для бритта, а отражает взгляды самого Тацита; явно он воспользовался закамуфлированной возможностью «уколоть» римский империализм: «За нами нет больше ни одного народа, ничего, кроме волн и скал и еще более враждебных, чем они, римлян, надменность которых не смягчить ни покорностью, ни уступчивостью. Расхитителям всего мира, им уже мало земли: опустошив ее, они теперь рыщут по морю; если враг богат – они алчны; если беден – спесивы, и ни Восток, ни Запад их не насытят; они единственные, кто с одинаковой страстью жаждет помыкать и богатством, и нищетой; отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 30) – ну или демократию, выражаясь современным языком. Также вождь отмечает продажу в рабство, нехватку хлеба и все прочее, о чем уже было сказано достаточно. «На эту речь, принятую ими с воодушевлением, они ответили, по обыкновению варваров, воплями, пением и разноголосыми выкриками, и тотчас пришли в движение их отряды, и засверкало оружие, так как самые смелые бросились на врага; тем временем и наше войско строилось в боевой порядок, и, хотя воины рвались в бой и их едва можно было удерживать внутри укреплений, Агрикола все же счел нужным еще сильнее разжечь их пыл» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 33) – и в свою очередь обратился к ним с довольно длинной речью, содержание которой весьма легко представить. А теперь – за дело!

«Воспламененные его речью воины едва сдерживали охватившее их нетерпение, и, когда он закончил ее, они в единодушном порыве мгновенно изготовились к бою. Свое возбужденное и жаждавшее кинуться на противника войско он расположил таким образом, чтобы вспомогательная пехота, в которой насчитывалось восемь тысяч воинов, находилась посередине, а три тысячи всадников прикрывали ее с обеих сторон. Легионы он поставил перед лагерным валом, чем оказывал вспомогательным войскам великую честь добиваться победы без пролития римской крови и на случай, если бы они были разбиты, сохранял в целости силы, на которые можно было бы опереться. Британское войско ради устрашения неприятеля своим внушительным видом разместилось на ближних высотах, причем передовые части стояли на равнине у их подножия, а все остальные как бы висели над ними плотным скопищем на склонах холмов. Поле между обоими станами оглашалось стуком носившихся взад и вперед колесниц и криками возничих и воинов. И Агрикола, опасаясь, как бы нашему войску из-за численного превосходства врагов не пришлось одновременно сражаться как с теми, кто был перед ним, так и с теми, которые могли бы устремиться на него с обеих сторон, приказал ему разомкнуться и, хотя это и растягивало вширь его боевой порядок и многие советовали призвать легионы, исполненный решимости и уверенности, готовый к преодолению трудностей, спешился и, отослав коня, стал перед боевыми значками.

Сначала, пока противники не сошлись вплотную, бой велся ими на расстоянии, и британцы при помощи своих огромных мечей и небольших щитов упорно и вместе с тем ловко или перехватывали пущенные нашими дротики, или отбивали их налеты, одновременно осыпая нас градом стрел, пока Агрикола не обратился, наконец, к четырем когортам батавов и двум – тунгров, призвав их пустить в ход мечи и вступить в рукопашную схватку, в чем благодаря длительной службе в войске они были опытны и искусны, и это давало им перевес над врагами, ибо лишенный острия меч британцев непригоден для боя, в котором враги, столкнувшись грудь с грудью, вступают в единоборство. И вот батавы стали обрушивать удары своих мечей на британцев, разить их выпуклостями щитов, колоть в ничем не прикрытые лица и, сокрушив тех, кто стоял на равнине, подниматься, сражаясь, по склону холма, а остальные когорты, соревнуясь с ними и поддержанные их натиском, – рубить всех попадавшихся им навстречу; и торопясь довершить победу, наши оставляли за собой легкораненных и даже невредимых врагов. Между тем и отряды конницы, после того как колесницы британцев были обращены в бегство, ринулись на неприятеля, с которым уже дрались наши пешие. И хотя они своим появлением вселили в него еще больший страх, все же из-за больших толп врага и неровности местности их порыв вскоре выдохся; и все происходившее здесь меньше всего походило на боевые действия конницы, ибо с трудом удерживавшихся на склоне всадников теснили к тому же тела сбившихся в беспорядочную кучу коней; и нередко неведомо как затесавшиеся в эту суматоху колесницы, а также перепуганные, оставшиеся без всадников кони наскакивали на них, как кого заносил страх, и сбоку, и спереди.

Тогда те из британцев, которые, не участвуя в битве, все еще занимали вершины холмов и, стоя в бездействии, насмехались над малочисленностью римского войска, стали понемногу спускаться с возвышенностей и обходить побеждающих с тыла, в чем они и успели бы, если б Агрикола, именно этого и опасавшийся, не бросил на наступающего противника четыре конных отряда, прибереженные им на случай возможных в сражении неожиданностей; и, чем яростнее враги набегали на них, с тем большим ожесточением были отбиваемы и обращаемы в бегство. Таким образом, замысел британцев против них же и обернулся, и передвинутые с переднего края по распоряжению полководца подразделения конницы врезались в боевые порядки бегущего неприятеля. И тут на открытой местности взорам представилось величественное и вместе с тем страшное зрелище: наши гнались по пятам за врагами, рубили их, брали в плен и, захватив новых пленников, убивали ранее взятых. И в зависимости от твердости духа одни в полном вооружении целыми толпами убегали от уступавших им в численности преследователей, тогда как другие, безоружные и по своей воле, устремлялись навстречу им и искали для себя смерти. Повсюду – оружие, трупы, обрубки тел и пропитавшаяся кровью земля; но порою даже у побежденных вспыхивало ожесточение и к ним возвращалось мужество. Так, достигнув лесов, они собрались с духом и попытались окружить тех из наших, кто вырвался вперед, увлекшись погоней. И они бы исполнили это; и если бы вездесущий Агрикола не приказал могучим и готовым к бою когортам прочесать леса, как это делается при облавах, частично спешившись, где они были слишком густыми, и в конном строю, где они были более редкими, то чрезмерная самонадеянность наших стоила бы нам излишних потерь. Но когда британцы снова увидели, что их преследуют приведенные в порядок и построенные правильными рядами воины, они и на этот раз обратились в бегство, но уже не целыми отрядами, как до того, и не оглядываясь один на другого: поодиночке и сторонясь друг друга, устремились они в отдаленные и глухие углы. Конец преследованию положили ночь и пресыщение. Врагов было убито до десяти тысяч, наших пало триста шестьдесят, и среди них – префект когорты Авл Аттик, завлеченный в гущу врагов молодым задором и неукротимым конем.

Обрадованные столь счастливым исходом сражения и добычею, победители всю эту ночь ликовали, тогда как британцы, мужчины и женщины, бродя по окрестностям и оглашая их стенаниями, выносили раненых, призывали невредимых откликнуться, выбирали убежища, где бы укрыться, и сразу же их оставляли, сообща принимали те или иные решения и тотчас же поступали каждый по-своему; глядя на тех, кто был им дороже всего, они иногда впадали в отчаяние, чаще приходили в неистовство. Известно, что некоторые из жалости к своим женам и детям собственноручно лишили их жизни. Лишь следующий день полностью показал облик победы: повсюду немое безмолвие, пустынные холмы, дымящиеся вдалеке строения и никого, кто бы попался навстречу разведчикам. Поскольку, разосланные во все концы, они наткнулись лишь на неясные следы беглецов и не обнаружили никаких скоплений противника и так как из-за окончания лета исключалась возможность распространения войны на соседние области, Агрикола отводит войско в пределы борестов. Там, приняв заложников, он предписывает начальнику флота обогнуть оконечность Британии. Для этого были выделены необходимые силы, да и флоту предшествовал всеобщий страх. Пехоту и конницу, умышленно не торопясь, дабы самою длительностью передвижения устрашить вновь покоренные племена, Агрикола разместил в зимних лагерях. А флот, благоприятствуемый погодой и ограждаемый опережавшей его молвой, достиг гавани Трукул, откуда, пройдя вдоль всей этой стороны Британии, благополучно вернулся» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 35–38). В итоге 7 военных кампаний, увенчавшихся победой при Гравпии, территория Римской Британии была расширена Агриколой примерно вдвое!

Этот триумф, однако, стоил полководцу его должности, а чуть позже – и жизни, как кратко пишет Дион Кассий: «Агрикола же провел оставшуюся жизнь не только в немилости, но и в нужде, потому что совершил деяния, слишком величественные для простого военачальника. В конечном итоге по этой самой причине он и был умерщвлен Домицианом, несмотря на то что получил от Тита триумфальные знаки отличия» («Римская история», LXVI, 20 (3)). Тацит более точен, сообщая, что и Домициану пришлось скрепя сердце определить Агриколе триумфальные знаки отличия – вместо полноценного триумфа: «Известие о таком положении дел, хотя Агрикола в своем донесении ничего не преувеличил и в его словах не было никакой похвальбы, Домициан по своему обыкновению принял с внешним выражением радости, но с досадою в сердце. Ведь ему было известно, что недавно справленный им мнимый триумф над германцами вызвал бесчисленные насмешки, ибо, приобретя покупкой рабов, он распорядился привести их одежду и волосы в соответствующий вид и выдал за пленников; а теперь – подлинная и решительная победа с истреблением стольких тысяч врагов, так восторженно отмечаемая молвой. Особую опасность для себя он усматривал в том, что имя его подчиненного ставится выше его имени, имени принцепса: стоило ли принуждать к молчанию гражданское красноречие и душить почетную деятельность на общественном поприще, если другой стяжает себе военную славу, все остальное так или иначе можно стерпеть, но честь слыть выдающимся полководцем должна принадлежать императору. Тревожимый такими заботами и удовольствовавшись, что было признаком зловещих намерений, вынашиванием в себе этих мыслей, он счел за лучшее приберечь свою ненависть до того времени, когда пойдут на убыль превозносящие Агриколу толки и любовь к нему войска, – ведь тогда тот еще управлял Британией. Итак, Домициан приказал сенату определить Агриколе триумфальные знаки отличия, почетную, увенчанную лавровым венком статую и все, что полагается вместо триумфа, присовокупив к этому пышные восхваления… Агрикола передал провинцию, в которой водворились мир и спокойствие, своему преемнику» – Саллюстию Лукуллу, позднее репрессированному Домицианом («Анналы», 35–38). Отставка Агриколы случилась в 84 г., а в 93 г. бывший британский наместник, все более притесняемый тираном-императором, скончался; Тацит также упоминает слух об отравлении, хотя и отмечает, что ничего не было доказано. Завершая свой труд, Тацит воскликнул: «Ты поистине счастливец, Агрикола, и не только потому, что прожил славную жизнь, но и потому, что вовремя умер», – имея в виду все более усиливавшуюся тиранию Домициана, убийства выдающихся людей (в их числе – правитель Британии, как пишет Светоний: «Саллюстий Лукулл, легат в Британии – (погиб) за то, что копья нового образца он позволил называть «Лукулловыми» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Домициан», 10), сенаторов и разгон самого сената, позоре знатных женщин – все это привело к убийству тирана. Однако Агрикола наверняка еще успел узнать о том, что его славное британское дело буквально трещит по всем швам: уже год спустя после его снятия с поста восстают бриганты, правительство же принимает решение отозвать часть сил из Британии (II Вспомогательный легион) для подавления восстания на Дунае. Римляне отходят от гипотетической шотландской границы, а возведенные Агриколой форты (в т. ч. крепость Инчтутхилл) разбирают. В Честер переводится XX Победоносный Валериев легион. Линкольн (при Домициане) и Глостер (при Нерве) переводятся из разряда крепостей в колонии, а это означает, что войска из них выводятся. Дело в 98 г. завершает Траян (53—117 гг., правил с 98 г.), он переводит британские войска для захвата Ближнего Востока, фактически оголяет границу. Как пишет М.С. Садовская: «Археологические раскопки таких фортов, как Ньюстед, Далсуннтон, Гленлохар, Каррак, Оуквуд, Хай Рочестер, убедительно доказывают, что во времена Траяна они подверглись штурму восставших бриттов и были разрушены и сожжены. В некоторых из них найдены человеческие скелеты и оружие, что говорит о внезапной и быстрой эвакуации римлян из этих фортов».

Так гибло дело Агриколы. Но потомки его не забыли – ему поставлен памятник в английском Бате.