Восстание королевы иценов Боудикки (в латинизированной форме – Боадицеи) – несомненно, одна из самых ярких страниц британской истории, несмотря на его относительную краткость[69] и печальный конец. Массовый взрыв народного недовольства имел несколько причин, из которых, в принципе, каждая могла бы «сыграть» и по отдельности, а раз уж так сложились обстоятельства… По крайней мере, недальновидность и виновность римлян в некоторых позициях налицо, хотя кое-что было ими сделано из благих (для них) целей.

Персональная вина лежит на новом наместнике, Светонии Паулине, и прокураторе Кате Дециане. Первый, заняв пост, решил, как салтыковский медведь на воеводстве, «отменных кровопролитиев» учинить. Впрочем, именно этого от него и ожидали. Это был опытнейший заслуженный воин, прославившийся своими действиями в Мавретании, особенно когда он провел свои войска через Атласские горы далеко в Сахару[70], т. е. он имел опыт войны в горах, который как раз был необходим для покорения Уэльса и выхода к Ирландскому морю. Н. Филдс предполагает, что некогда он командовал XIV легионом и, возможно, на момент своего назначения британским наместником уже служил на острове. Как отмечает Тацит, «далее здесь (в Британии. – Е.С.) в течение двух лет кряду успешно действовал Светоний Паулин, покоривший несколько племен и усиливший укрепления; понадеявшись на них и напав на остров Мону, откуда оказывалась помощь еще не укрощенным народам, он тем самым создал в своем тылу благоприятную обстановку для мятежа» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 14).

В 1-й главе данной работы уже был упомянут этот поход Паулина на валлийский остров Мону (Англси), неспроста вызвавший такой резонанс: дело было в друидах, с 43 г. фактически превративших свой духовный центр в оплот борьбы с завоевателями; было сказано и о той пропаганде, которую они вели. Поэтому представляется просто несомненным, что поход Паулина имел сугубо политическое значение, а не религиозное (борьбу римлян с друидизмом, требовавшим человеческих жертвоприношений, античные историки и некоторые из современных часто подавали как нечто религиозно-нравственное, один из последних в полемическом запале даже употребил термин «Крестовый поход»!)[71]. По этому поводу хорошо пишет Н.С. Широкова: «Что же касается религии, то когда римляне вырубали священные рощи друидов и уничтожали их святилища на острове Моне (Англси), они это делали не по религиозным, а по политическим мотивам: римляне считали, что центр друидизма на острове был оплотом политической оппозиции римскому режиму в Британии. Запрещение человеческих жертвоприношений друидов (сначала в Галлии – при императоре Клавдии, затем в Британии – после восстания Боудикки) тоже восходит к мерам политической безопасности, а не религиозной нетерпимости. Друиды, совершая человеческие жертвоприношения, совмещали религиозные функции с приведением в исполнение приговоров о смертной казни; по мнению же римлян, одна только римская верховная власть имела право распоряжаться жизнью и смертью людей».

Некоторые английские исследователи, кроме всего прочего и выше уже указанного, видят в экспедиции против Моны и экономическую составляющую, лишний раз подтверждая слова Ленина о политике как концентрированном отображении экономики. Энн Росс пишет: «Фокс, говоря о природе торговли и тех путях, по которым проходил обмен товарами, о факторах, которые определяли расположение кельтских мастерских в Британии, о том, что было причиной богатств иценов в Восточной Англии, и так далее, весьма четко это акцентирует. «Но есть и другая возможность, – пишет Фокс. – Не исключено, что торговля золотом по этим торговым путям была организована иерархией друидов в первую очередь для собственных ритуальных целей. Это отчасти может объяснить, почему отдаленный остров Мона оказался центром этого бриттского культа, и позволяет предположить, что порт для торговли золотом с континентом находился где-то в Норфолке. Фанатическая вражда к Риму, которая проявилась в пугающих сценах на Англси в 59 году, когда легионеры под командованием Светония уничтожали священные рощи, могла подпитываться не только религиозными и политическими, но и экономическими мотивами».

Тацит так описывает поход Паулина: «В описываемое время (61 г. н. э. – Е.С.) британцами правил Светоний Паулин, знанием военного дела и славой в народе, который для всякого находит соперника, состязавшийся с Корбулоном и стремившийся укрощением неприятеля сравняться в заслугах с покорителем Армении. Итак, он решает напасть на густонаселенный и служивший пристанищем для перебежчиков остров Мону и с этой целью строит плоскодонные корабли, не боящиеся мелководья и подводных камней. На них он и перевез пехотинцев; всадники же переправились, следуя по отмелям, а в более глубоких местах – плывя рядом с конями. На берегу стояло в полном вооружении вражеское войско, среди которого бегали женщины; похожие на фурий, в траурных одеяниях, с распущенными волосами, они держали в руках горящие факелы; бывшие тут же друиды с воздетыми к небу руками возносили к богам молитвы и исторгали проклятия. Новизна этого зрелища потрясла наших воинов, и они, словно окаменев, подставляли неподвижные тела под сыплющиеся на них удары. Наконец, вняв увещаниям полководца и побуждая друг друга не страшиться этого исступленного, наполовину женского войска, они устремляются на противника, отбрасывают его и оттесняют сопротивляющихся в пламя их собственных факелов. После этого у побежденных размещают гарнизон и вырубают их священные рощи, предназначенные для отправления свирепых суеверных обрядов: ведь у них считалось благочестивым орошать кровью пленных жертвенники богов и испрашивать их указаний, обращаясь к человеческим внутренностям; И вот, когда Светоний был занят выполнением этих дел, его извещают о внезапно охватившем провинцию возмущении» («Анналы», XIV, 29–30).

Итак, вот одна из составляющих восстания Боудикки: кровавая расправа с оплотом бриттского друидизма. Хотя в «Анналах» Тацит не проводит параллелей между этими двумя событиями, отчасти он это делает в биографии своего тестя, упоминая об отлучке легата (да еще с двумя легионами из Роксетера – XIV и XX) как одном из поводов брожения, – но этот фрагмент будет приведен позже, пока же рассмотрим деятельность прокуратора, которую Дион Кассий также представляет как одну из причин восстания: «В то время… на Британию обрушилось страшное бедствие. Два города подверглись опустошению, были перебиты восемьдесят тысяч римлян и их союзников, и остров был потерян для Рима. И случилось все это с римлянами по вине одной женщины, что само по себе покрыло их величайшим позором, а ведь божество наперед предвещало им несчастье. Так, из здания сената ночью доносились варварский боевой клич и хохот, а из театра – громкие вопли и причитания, хотя никто из людей не издавал ни звука, ни стона; в реке Тамесе видели какие-то дома, погрузившиеся под воду, а Океан между островом и Галлией однажды во время прилива окрасился в кроваво-красный цвет. Поводом же к войне стала конфискация тех денежных сумм, которые еще Клавдий ссудил вождям британцев, и теперь их надлежало, как утверждал Дециан Кат, прокуратор острова, вернуть назад. Поэтому-то они и подняли восстание. Еще одной причиной стало то, что Сенека в расчете на хорошую прибыль одолжил островитянам по их просьбе десять миллионов [денариев], а потом потребовал сразу всю эту сумму и прибег к насильственным мерам для взыскания долга. Но более всего к возмущению и войне против римлян подвигла туземцев Будуика (такая форма – у Диона. – Е.С.), британская женщина царского рода, обладавшая отнюдь не женским умом, которая была признана достойной начальствования и взяла на себя все военное руководство» («Римская история», LXII, 1, 2(1–2).

Итак, прокуратор взыскивал какие-то недоимки, причем неизвестно, справедливо ли, да и не он один активно тянул жилы из новой провинции. Более того – судя по всему, именно его бестолковая расправа и ограбление Боудикки подвигло последнюю на бунт. Пока же процитируем Тацита, как он отображает печальные размышления бриттов, зажатых, что называется, меж крокодилом и львом: «Осмелев в связи с отлучкой легата, британцы принимаются толковать между собою о тяготах рабства, обмениваться сообщениями о творимых римлянами насилиях и своими рассказами и пояснениями разжигать друг в друге негодование: от терпения ни малейшей пользы, больше того, не встречая отпора, римляне возлагают на них бремя, еще невыносимее прежнего. Раньше каждый имел над собой одного властителя, теперь над ним ставят двоих; легат свирепствует, проливая их кровь, прокуратор – грабя их достояние. Для подчиненных одинаково пагубны как раздоры между начальниками, так и единодушие их; прислужники одного – центурионы, другого – рабы, только и знают, что чинить насилия и надругательства. И уже ничто не ограждает от их жадности и любострастия. В бою снимает доспехи с поверженного более доблестный, а ныне чаще всего трусливые и малодушные изгоняют их из домов, отнимают у них детей, принуждают служить по набору в войске у римлян, как будто единственное, за что они не умеют отдать свою жизнь, – их родина. Не покажутся ли ничтожною горсткой переправленные к ним римские воины, если британцы сопоставят их с собственной численностью? Ведь Германия сбросила с себя римское иго, хотя ее ограждает не Океан, а река. Британцы ведут эту войну, защищая родину, жен и близких, римляне – побуждаемые алчностью и распутством. И как удалился божественный Юлий, так удалятся и остальные, лишь бы британцы отважились на состязание в доблести со своими предками. И пусть их не пугает неудачный исход одной, другой битвы: у одержавших успех больше воодушевления, у терпящих бедствия – больше упорства. Да и боги уже пожалели британцев: ведь это они услали прочь римского полководца, и они же удерживают его войско на другом острове, как если бы оно было отправлено туда в ссылку; а британцы между тем – что было труднее всего – начали размышлять; наконец, быть застигнутым на сходке такого рода еще опаснее, чем дерзнуть. Распаляя друг друга такими и подобными речами, они под предводительством женщины царского рода Боудикки (ведь применительно к верховной власти над войском они не делают различия между полами) все как один поднялись против нас» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 15–16).

Теперь же – главное, как королева оказалась во главе восстания. Тацит повествует: «Царь иценов Прасутаг, славившийся огромным богатством, назначил в завещании своими наследниками Цезаря и двух дочерей, рассчитывая, что эта угодливость оградит его царство и достояние от насилий. Но вышло наоборот, и царство стали грабить центурионы, а достояние – рабы прокуратора, как если бы и то и другое было захвачено силой оружия. Прежде всего была высечена плетьми жена Прасутага Боудикка и обесчещены дочери; далее у всех видных иценов отнимается унаследованное от предков имущество (словно вся эта область была подарена римлянам), а с родственниками царя начинают обращаться как с рабами. Возмущенные этими оскорблениями и страшась еще худших, поскольку их земля стала частью провинции, ицены хватаются за оружие и привлекают к восстанию тринобантов, а также всех тех, кто, еще не сломленный порабощением, поклялся на тайных собраниях отвоевать утраченную свободу, питая особую ненависть к ветеранам (поселенным в Камулодуне, административном центре Римской Британии. – Е.С.). И в самом деле, недавно выведенные в колонию Камулодун, они выбрасывали тринобантов из их жилищ, сгоняли с полей, называя пленниками и рабами, причем воины потворствовали своеволию ветеранов и вследствие сходства в образе жизни, и в надежде на то, что им будет дозволено то же. К тому же возведенный божественному Клавдию храм представлялся тринобантам как бы оплотом вечного господства над ними, а назначенные его жрецами разоряли их под предлогом издержек на отправление культа. Между тем восставшим казалось делом отнюдь не трудным уничтожить колонию, не имевшую никаких укреплений, ибо наши военачальники об этом не позаботились, думая более о приятном, чем о полезном (!!! – Е.С.). При таком положении дел статуя Виктории в Камулодуне безо всякой явной причины рухнула со своего места и повернулась в противоположную сторону, как бы отступая перед врагами. И впавшие в исступление женщины стали пророчить близкую гибель: в курии камулодунцев раздавались какие-то непонятные звуки, театр оглашался воплями, и на воде в устье Тамезы явилось изображение поверженной в прах колонии; Океан стал красным, как кровь, и на обнаженном отливом дне виднелись очертания человеческих трупов. Все это толковалось как знамения, благоприятные для британцев, зловещие для ветеранов» («Анналы», XIV, 31–32). Раскопки Камулодунума периода до его уничтожения Боудиккой частично подтверждают слова римского историка о невыносимом положении местных бриттов: они изготовляли в печах черепицу для покрытия крыш римских домов и общественных зданий, добывали камень для строительства, а в устрашение непокорных на кольях торчали отрубленные римлянами головы – изо рва крепости были выкопаны черепа шестерых бриттов, обследование которых показало именно то, что их головы были отсечены, а затем насажены на колья.

В отличие от Тацита, Дион приводит точную цифру восставших, заодно картинно описывая саму предводительницу: «Собрав войско почти в сто двадцать тысяч человек, она поднялась на возвышение, сделанное из земли на римский манер (трибунал. – Е.С.). Обладала она статью величавой, обликом грозным, взором пронизывающим, голосом грубым; густые ярко-рыжие волосы ниспадали ниже пояса; на шее было у нее огромное золотое ожерелье (т. е. торк. – Е.С.); поверх развевающейся туники надет плотный плащ, скрепленный застежкой. Она всегда одевалась таким образом. Теперь же, к всеобщему изумлению взяв копье, она сказала так…» («Римская история», LXII, 2 (3).

Несмотря на любовь автора данной книги к цитатам греко-римских классиков, на сей раз сочтено за благо длинную, на несколько страниц современного печатного текста, речь королевы опустить. По двум причинам, переходящим из одной во вторую. Во-первых, всем давно известно, что подобные речи исторических персонажей на 95 % создаются самими историками еще со времен Фукидида, который честно признался: «Речи составлены у меня так, как, по моему мнению, каждый оратор, сообразуясь всегда с обстоятельствами данного момента, скорее всего мог говорить о настоящем положении дел, причем я держался возможно ближе общего смысла действительно сказанного». Это все понятно. Но беда Диона в данном случае заключается в том, что его откровенно «понесло». Увлекшись, он полностью потерял из виду, кому адресована сочиненная им речь Боудикки. Разумеется, Дион писал для образованных греко-римлян – в то время как в реальности царица-то обращалась к бриттам железного века! Поэтому отдельные удачные патетические находки просто изничтожатся, когда варварская королева обращается к своим же варварам, рассуждая о древних царицах Нитокрии и Семирамиде, египтянах и т. п. Поэтому, в отличие от «нормальных» и сжатых речей, воспроизведенных Тацитом, эта будет пропущена (так же потом будет сделано с не менее длинной, в трех частях, речью Паулина). Единственное, что стоит отметить, – это действо с зайцем, прервавшее пленарное выступление Боудикки, и последовавшее затем ее обращение к кельтской богине войны: «Сказав это, она обратилась к гаданию и достала из-за пазухи платья зайца, и, когда тот пустился бежать в ту сторону, которая считается у них благоприятной, вся толпа восторженно закричала, и Будуика, воздев руку к небу, сказала: “Благодарю тебя, Андраста, и обращаюсь к тебе как женщина к женщине…”» («Римская история», LXII, 6 (1–2). Видимо, древнему автору стало несколько стыдно за свой возвышенной полет фантазии, и он отметил: «В таких примерно (!!! – Е.С.) словах обратилась Будуика к народу, после чего повела свое войско на римлян» («Римская история», LXII, 7 [1]).

Итак, хотя говорить о каком-то плане военной кампании со стороны Боудикки, пожалуй, не приходится, это был именно британский «бунт, безжалостный и беспощадный», первой целью восставших стал Камулодунум – центр ненавистной римской власти, хотя, по счастливому для наместника и прокуратора стечению обстоятельств, их обоих там не было – как отмечает Дион, «те (т. е. римляне. – Е.С.) в это время оказались без командования, потому что их командующий Паулин выступил в поход на Мону – остров, расположенный рядом с Британией. Это обстоятельство позволило ей (Боудикке. – Е.С.) разрушить и разграбить два римских города[72], учинив… неописуемую резню» («Римская история», LXII, 7 (1). Боевые действия, как повествует Тацит, начались с римских застав и крепостей: «Истребив рассеянных по заставам воинов и захватив приступом крепости, они ворвались в колонию (т. е. Камулодунум. – Е.С.), видя в ней оплот поработившего их владычества римлян, и, упиваясь яростью и своим торжеством, расправились с побежденными, не упустив ни одной из жестокостей, какие только в ходу у варваров» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 16). Об этом позже будет приведено свидетельство Диона. Совершенно не подготовленный к обороне город пал так: «И так как Светоний был далеко, (ветераны из Камулодуна. – Е.С.) обратились за помощью к прокуратору Кату Дециану. Тот прислал не более двухсот человек, и к тому же без надлежащего вооружения; стоял в Камулодуне и малочисленный отряд воинов. Уповая на храм (Клавдия. – Е.С.) как на неприступную крепость и встречая противодействие в осуществлении разумных мероприятий со стороны тех, кто был тайным сообщником восставших, они не провели вала и рва и не отослали женщин и стариков, с тем чтобы оставить при себе только боеспособных; и вот тьма варваров окружает их, столь же беспечных, как если бы кругом царил мир. Напавшие разграбили и сожгли все, кроме храма, в котором сосредоточились воины и который после двухдневной осады был также захвачен врагами» («Анналы», XIV, 32).

Немного данных археологии: фундамент храма Клавдия обнаружен вмонтированным в основание более позднего нормандского замка, стоящего доныне, хотя и сильно уменьшившегося с веками по высоте, – некогда он не уступал лондонскому Тауэру; также для его сооружения нормандцы использовали большое количество останков римских сооружений, в т. ч. опять же храма Клавдия. Исследования показали, что это был классический римский храм коринфского ордера, стоявший на подиуме размером 32×24,4 м, его фасад украшали 8 колонн высотой в 9 м[73]. К нему примыкал алтарь (хотя обычно его ставили отдельно, как в Пергаме, Эфесе, Приене и т. п.) – найдены его фундамент, а также одна из двух стоявших по его бокам статуй богини победы Виктории. Храм был окружен мощной стеной, образующей храмовый двор размером 180×160 м. Он-то и стал той самой единственной «крепостью», которую отчаянно обороняли ветераны. Более того, возможно, что бронзовая голова Клавдия от его конной статуи, найденная в 1907 г. в реке Альд и ныне хранящаяся в Британском музее, происходит из Камулодунума. Самое интересное в ней, что она была грубо отсечена (Н. Филдс предполагает, что как раз во время разорения города Боудиккой) и в «лучших» кельтских традициях собирания голов-трофеев доставлена в Рендэм (около Саксмундэма в Саффолке). Альд – река, очерчивающая одну из границ владений иценов. Уничтожение города было тотальным. Мощный слой пепла, перемешанный с разного рода останками и битой черепицей, известен у археологов как «горизонт Боудиккина уничтожения». Также были осквернены и разграблены захоронения – ранее было упомянуто о возможном преднамеренном разрушении надгробного памятника римскому центуриону Марку Фацилию, да и второй обнаруженный памятник, фракийцу Лонгину, дошел до нашего времени в сильно разбитом состоянии – на 6 частей, да еще без головы – по счастливой случайности в 1996 г. ее нашли и водрузили на место.

Однако у мятежных бриттов вторая удача немедленно последовала за первой: «Победители-британцы, выйдя навстречу шедшему на выручку Камулодуну легату девятого легиона Петилию Цериалу (он шел из Линда – Линкольна, где квартировал этот легион; был зятем Веспасиана, руководя частью его войск, в 69 г. взял Рим, что привело к воцарению его тестя; впоследствии – наместник Британии (71–74 гг.). – Е.С.), рассеяли его легион, перебив всех пехотинцев[74]; сам Цериал с конницей ускользнул в лагерь (в том же Линкольне или в Лонгторпе на реке Нин около Питерборо (расстояние от Линкольна до Питерборо небольшое, менее 100 км), где, как показали раскопки, внутри большего лагеря был возведен меньший – очевидно, чтоб вместить остатки легиона. – Е.С.) и укрылся за его укреплениями. Устрашенный этим разгромом и ожесточением провинции, которую его корыстолюбие ввергло в мятеж, Кат переправился в Галлию» («Анналы», XIV, 32).

Как видим, отчаянная и самоотверженная попытка командира IX легиона спасти Камулодунум, предпринятая им по собственной инициативе, не удалась, более того – с этого момента легион, потеряв большую часть своего состава (прочая охраняла лагерь), фактически вышел из игры. Если учесть, что потом II легион из Глостера проигнорировал приказ Паулина прибыть в Лондиниум (см. ниже), из 4 легионов в распоряжении Светония остались лишь 2. Наместник, разумеется, проявил себя совершенно иначе, нежели бежавший на континент прокуратор, хотя положение его было незавидным. Тацит отдает ему должное: «И если б Паулин, узнав о восстании в провинции, не поспешил к ней на помощь, Британия была бы нами потеряна. Одной удачною битвой он принудил ее к прежней покорности, хотя очень многие не сложили оружия, отчасти – так как сознавали тяжесть своей вины, а больше – из страха перед легатом, который, несмотря на врожденное великодушие, мог, как они полагали, отнестись к сдавшимся с высокомерной суровостью и подвергнуть их беспощадной каре, мстя за нанесенные как бы лично ему оскорбления» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 16). Однако не все было так просто и благостно – в частности, исходя из стратегической необходимости, наместник в итоге решил пожертвовать Лондиниумом. Н.С. Широкова считает, что первоначально у него, видимо, было иное намерение, ибо, понимая, что его воинство за неделю от Моны туда не дойдет, отправился в Лондиниум с конницей и заодно распорядился послать туда II легион из Глевума (Глостера), должный прибыть на место дня через 3–4; однако префект Пений Постум, видимо, не выполнил приказа, из-за чего потом покончил с собой – об этом несколько туманно повествует Тацит (см. позже; интересно, что он был третьим по старшинству в легионе, следовательно, легат и трибун, в котором Н. Филдс видит Агриколу, на месте отсутствовали). По крайней мере, такова реконструкция событий, и она кажется весьма убедительной. Так или иначе, в Лондиниуме, к которому уже приближался несметный враг, наместник со своим небольшим конным отрядом мог оказаться в ловушке, посему он оставил город, вполне по-кутузовски рассуждая, что с его потерей не потеряна Британия, зато собираемая им армия будет сохранена для будущих действий и не скована вражеской инициативой. Вопрос, насколько Лондиниум был укреплен и готов к обороне, дискутируется давно, рьяно и безрезультатно. Н.С. Широкова описывает его как широко раскинувшийся торговый город без стен. Так же считает Н. Филдс, полагая, что, подобно Камулодунуму, во время восстания город не был укреплен. Это с одной стороны. С другой – логично предположить, что, если наместник планировал его удерживать, город все же был защищен. Р. Коллингвуд предполагает, что хорошо укрепленным местом в Лондиниуме мог быть огромный продовольственный склад: он считает наличие в нем определенного гарнизона, ограждения из вкопанных кольев и траншей. Самый главный момент – рассчитывая сделать город базой для сбора войск, наместник имел бы превосходную возможность получать подкрепления с континента по Темзе. Так или иначе, город был фактически сдан. В Лондоне археологи также нашли пепельный «горизонт Боудикки», как и в Камулодунуме. При этом потеря Лондиниума повлекла за собой и потерю Веруланиума, к тому времени уже вполне романизованного муниципия, также практически неукрепленного. Считается, что на Веруламиум ее орда выступила, преодолев Темзу у нынешнего Вестминстерского моста. Излишне говорить, что и там нашли «горизонт Боудикки», но он несколько отличен от двух других – в частности, в нем не обнаружены зерно, монеты и т. д., что позволяет предполагать, что у жителей города было какое-то время на то, чтоб припрятать самое ценное и необходимое, что, однако, не спасло их самих от бойни.

Насколько тяжело далась римлянам потеря двух городов, читаем у Тацита: «Светоний, с поразительной стойкостью пробившийся среди врагов, достиг Лондиния, города, хотя и не именовавшегося колонией, но весьма людного вследствие обилия в нем купцов и товаров. Здесь, размышляя над тем, не избрать ли его опорою для ведения дальнейших военных действий, он, учтя малочисленность своего войска и пример Петилия, которому дорого обошлась его опрометчивость, решает пожертвовать этим городом ради спасения всего остального. Ни мольбы, ни слезы взывавших к нему о помощи горожан не поколебали его решимости, и он подал сигнал к выступлению, взяв с собою в поход пожелавших ему сопутствовать; те, кого удержали от этого пол или преклонный возраст или привлекательность этого места, были истреблены врагами. Такая же участь постигла и муниципий Веруламий, так как варвары, обрадованные возможностью грабежа и не расположенные к бранным трудам, обходя стороною крепости и гарнизоны, накидывались на то, что сулило особенно богатую добычу и недостаточно охранялось защитниками. Известно, что в упомянутых мною местах погибло до семидесяти тысяч римских граждан и союзников[75]. Ведь восставшие не знали ни взятия в плен, ни продажи в рабство, ни каких-либо существующих на войне соглашений, но торопились резать, вешать, жечь, распинать, как бы в предвидении, что их не минует возмездие, и заранее отмщая себя» («Анналы», XIV, 33).

Дион Кассий рисует все происходившее еще более черными красками: «Не было такого надругательства, которому бы не подвергли бритты захваченных в плен. Они творили самые бесчеловечные и ужаснейшие зверства: благороднейших и красивейших женщин вешали обнаженными, отрезали у них груди и пришивали к их устам так, чтобы казалось, будто они поедают их; потом насаживали тела своих жертв на острые колья, пронзавшие их насквозь по всей длине. Все эти [бесчинства] сопровождали они жертвоприношениями, трапезами и распутством в различных святилищах своих богов, более же всего – в священной роще Андаты. Так именуют они богиню победы, которой поклоняются с наибольшим усердием» («Римская история», LXII, 7 [1–3]). Это свидетельство дает, возможно, право видеть в бриттском восстании не просто грабеж и месть, но и своего рода «священную войну» против захватчиков, которую вполне могли возглавить некоторые уцелевшие друиды, коль скоро расправа с римлянами принимала вид кровавого священнодейства.

Правда, на это страшное свидетельство есть разные интересные точки зрения. Обвинения Диона в его фабрикации все же беспочвенны, и это рассмотрению подлежать не будет. Некоторые ученые (Н. Филдс, например), отмечая кровавое живописание им зверств над женщинами, полагают, что он умолчал о пытках мужчин, потому что ориентировался как раз на мужскую аудиторию – не в том смысле, что он «пожалел», но, напротив, считая, что мужчинам тогдашнего общества гораздо интереснее будет читать об издевательствах над женщинами. Это не какой-то садизм Филдса или Кассия – пусть читатель вспомнит, какое это было время и нравы, – один кровавый римский цирк чего стоит. Опять же интересна гипотеза, выдвигаемая Н.С. Широковой, представляющей это не как бессмысленное зверство или «священную войну», а как своеобразный ритуал, свершаемый для бриттской богини войны Андрасты: «М. Грин обращает внимание на то, что Дион Кассий ничего не рассказывает о том, что происходило с пленниками-мужчинами. По ее мнению, это означало, что женщины были отобраны как подходящие жертвы, которые женщина – военный лидер приносила женскому божеству. Изуверская жестокость, сопровождавшая убийство пленниц, представляла собой специфический кровавый ритуал, посвященный свирепой богине битвы… Существовала тесная связь между Боудиккой и Андрастой: в каком-то смысле они, кажется, представляли две грани одной и той же личности, одна из которых пребывала в мире сверхъестественного, а другая выступала как земной военный лидер» – более того, утверждается даже, что Боудикка считалась земным воплощением Андрасты, точно так же, как хитрая дипломатка царица Картимандуя – другой бриттской богини-правительницы, Бригантии».

Оба наших рассказчика, Тацит и Дион, имеют разные версии, приведшие Паулина к решающему столкновению с Боудиккой. Кассий представляет это как своего рода вынужденную меру: «Тем временем Паулин, к счастью, уже покорил Мону и, узнав о несчастье в Британии, тотчас же отплыл туда с Моны. Он, однако, не хотел немедленно вступить в бой с варварами, опасаясь их многочисленности и неистовства, но предпочитал отложить битву до более подходящего момента. Но когда Паулин, неотступно теснимый варварами, стал ощущать нехватку хлеба, то вопреки собственному замыслу он вынужден был вступить с ними в сражение» («Римская история», LXII, 8 (1). Тацит излагает дело иначе – как венец кутузовской политики пропретора: «Светоний перестал выжидать и решился дать сражение неприятелю лишь после того, как в его распоряжении оказались четырнадцатый легион с вексиллариями двадцатого и подразделения вспомогательных войск из размещенных поблизости – всего около десяти тысяч вооруженных» («Анналы», XIV, 34). Н. Филдс считает, что в распоряжении Светония было порядка 11 000 воинов – спорить с Тацитом бессмысленно, однако нас интересует распределение: Филдс «выделяет» наместнику около 7000 легионеров (шесть когорт) и 4000 человек из вспомогательных войск (2 алы), предполагая, что это были батавы[76] – впрочем, кого там только не было! Ранее упоминалась надпись, оставленная пунийским легионером, а Ф. Хитти упоминает пальмирских стрелков, служивших римлянам в Британии. «Для сражения он избирает местность с узкой тесниною перед нею и с прикрывавшим ее сзади лесом, предварительно уверившись в том, что враг только пред ним на равнине и что она совершенно открыта и можно не опасаться засад. Итак, легионеров он расставил сомкнутым строем, по обе стороны от них – легковооруженных, а на крайних флангах – конницу в плотных рядах. А у британцев в каждом отряде конных и пеших шло ликование; их было такое множество, как никогда ранее, и они были преисполнены такой самоуверенности, что взяли с собою жен, дабы те присутствовали при их победе, и посадили их на повозки, находившиеся у краев поля» («Анналы», XIV, 34).

Дион добавляет (примечательно, что он вновь приводит численность бриттов; другой вопрос, насколько она достоверна, но подавляющее их превосходство над римлянами, по-любому, несомненно): «Сама Будуика, имевшая войско до двухсот тридцати тысяч человек, выехала вперед на колеснице и расположила своих воинов отдельными отрядами. Паулин, лишенный возможности растянуть свой строй на всю ширину ее боевых порядков, – его воинов не хватило бы для этого, даже если бы он построил их в одну шеренгу: настолько римляне уступали в численности множеству врагов, – не решился нанести удар сразу всем своим войском из опасения быть окруженным и изрубленным на куски и разделил свои силы на три части, с тем чтобы одновременно вести сражение в разных местах, и уплотнил строй каждой части так, что его нелегко было прорвать» («Римская история», LXII, 8 (2–3). Следующая за этим у Диона речь наместника в трех частях здесь опускается, вполне достаточно будет ее краткого изложения Тацитом. Вот как он описывает последний бой Боудикки, произошедший где-то к северо-западу от Лондона (точное место установить не представляется возможным, предполагают, что это могло быть недалеко от Хай Кросс в Лестершире, в Мэнсеттере (древн. Мандуэссэдум – «место колесниц») в Уорикшире, у Каттл-Хилл или Чёрч-Стоув в Нортхэмптоншире, у Арбэри-Бэнкс в Хертфордшире, в долине реки Энкер у Уайт Фарм и т. д.):

«Боудикка, поместив на колеснице впереди себя дочерей, когда приближалась к тому или иному племени, восклицала, что британцы привыкли воевать под предводительством женщин, но теперь, рожденная от столь прославленных предков, она мстит не за потерянные царство и богатства, но, как простая женщина, за отнятую свободу, за свое избитое плетьми тело, за поруганное целомудрие дочерей. Разнузданность римлян дошла до того, что они не оставляют неоскверненным ни одного женского тела и не щадят ни старости, ни девственности. Но боги покровительствуют справедливому мщению: истреблен легион, осмелившийся на битву; остальные римляне либо прячутся в лагерях, либо помышляют о бегстве. Они не выдержат даже топота и кликов столь многих тысяч, не то что их натиска и ударов. И если британцы подумают, сколь могучи их вооруженные силы и за что они идут в бой, они убедятся, что в этом сражении нужно победить или пасть. Так решила для себя женщина; пусть же мужчины цепляются за жизнь, чтобы прозябать в рабстве.

Не молчал в столь решительный час и Светоний; убежденный в доблести своих воинов, он, тем не менее, обратился к ним с увещаниями и просьбами презреть вопли и пустые угрозы варваров; все видят, что среди них больше женщин, чем боеспособных мужей; малодушные, кое-как вооруженные, столько раз битые, они сразу же побегут, как только узнают доблесть и мечи своих победителей. Даже при большом числе легионов судьбу сражений решают немногие, и им достанется тем больший почет, если столь малый отряд покроет себя славою, выпадающей на долю целого войска. Только пусть они не расстраивают рядов и, метнув дротики, продолжают непрерывно поражать и уничтожать неприятеля выпуклостями щитов и мечами и не думают о добыче. После того как они одержат победу, все достанется им. Эти слова полководца вызвали такое воодушевление, и старые испытанные в походах воины с такой ловкостью изготовились метнуть дротики, что, уверившись в успешном исходе, Светоний подал сигнал к началу сражения.

Сначала легион, не двигаясь с места, стоял за тесниною, заменявшей ему укрепления, но, выпустив все свои дротики в подступивших на расстояние верного удара врагов, бросился на них в боевом порядке наподобие клина. Столь же стремительным был натиск воинов вспомогательных войск; ринулись на неприятеля и всадники с копьями наперевес, смявшие преграждавших им путь и оказывавших сопротивление. После этого остальные враги обратились в бегство, которому, однако, мешали расставленные повсюду и загромождавшие проходы телеги. Наши воины истребляли противника, не щадя и женщин; к грудам человеческих тел добавлялись и трупы пронзенных дротиками и копьями лошадей. Одержанная в тот день победа не уступает в блеске и славе знаменитым победам древности. Ведь было истреблено, как утверждают некоторые, немногим менее восьмидесяти тысяч британцев, тогда как мы потеряли лишь около четырехсот убитыми и не намного более ранеными. Боудикка лишила себя жизни ядом. А префект лагеря второго легиона Пений Постум, узнав об успешных действиях воинов четырнадцатого и двадцатого легионов, сразил себя мечом, ибо лишил свой легион той же славы, не выполнив, вопреки воинскому уставу, приказа полководца»[77] («Анналы», XIV, 35–37).

Дион в приводимом им описании скромнее, но это, вероятнее всего, из-за того, что данный раздел его труда известен только в извлечениях – эпитоме: «Он (Светоний. – Е.С.) подал знак к битве. Вслед за этим противники устремились друг на друга – варвары с громким криком и грозными песнопениями, римляне же в молчании и сохраняя порядок до тех пор, пока не приблизились к неприятелю на бросок копья. Тогда римляне, в то время как враги еще двигались на них шагом, по условному сигналу перешли на бег, атаковали их на полной скорости и, вступив в схватку, легко прорвали вражеский строй, но, окруженные множеством неприятелей, стали сражаться сразу на всех направлениях. И битва эта приобрела разные формы: легковооруженные обстреливали друг друга метательными снарядами, тяжеловооруженные бились с тяжеловооруженными, всадники сшибались с всадниками, а против варварских колесниц действовали римские лучники. Варвары опрокидывали римлян, атакуя их стремительным натиском своих колесниц, но, так как сражались они без защитных доспехов, их самих сдерживали выстрелы лучников. Конный опрокидывал пешего, а пеший сбрасывал наземь всадника; часть римлян, плотно сомкнув ряды, встречали колесницы, другие рассеивались перед ними; одни британцы, вступив в схватку с лучниками, обратили их в бегство, другие на расстоянии увертывались от их стрел. И все это происходило не в одном только месте, но одновременно на всех трех участках битвы. Так сражались они долгое время, причем обе стороны бились с равным рвением и отвагой. Но в конце концов, почти на закате дня, римляне одолели, уничтожив множество врагов в сражении, разгоревшемся возле повозок и в лесу, и многих захватили живыми. Впрочем, немалое их число спаслись бегством и готовы были сразиться снова. Однако в это время Будуика умерла от болезни. Британцы горько ее оплакали и устроили ей пышное погребение, но, решив, что теперь они и в самом деле потерпели поражение, разбрелись по домам» («Римская история», LXII, 12 (1–6).

Такой предстает история восстания Боудикки на основании трех сочинений двух авторов. Кроме них, можно обнаружить лишь крохи – например, свидетельство историка Светония о тех же двух уничтоженных городах, что упоминает и Дион, – Камулодунуме и Веруланиуме, даже не названных им: «К злоключениям и бедствиям, виновником которых был Нерон, судьба прибавила и другие: чуму, которая за одну осень тридцать тысяч человек внесла в погребальные списки; поражение в Британии, где два города были разорены и множество граждан и союзников перебито; бесславные дела на Востоке, где в Армении легионы прошли под ярмом, а Сирия еле держалась» («Жизнь двенадцати цезарей», VI – «Нерон», 39).

Гораздо интереснее, что некоторая информация по восстанию Боудикки сохранилась в сочинении древнего британского автора – Гильды Премудрого (500–570 гг.), и она, судя по всему, прошла мимо почти всех исследователей (кроме Н. Филдса, как убедился автор после своего открытия). По крайней мере, переводчик и комментатор Гильды Ю.Н. Чехонадская не ассоциирует упоминаемую Гильдой львицу с Боудиккой (отмечая, что источник этого эпитета неизвестен), хотя во всех прочих частях нижеприведенной цитаты видит отсылки именно к событиям 60–61 гг., в т. ч. избиение друидов на Моне, позволение некоторым царькам чеканить монеты и т. п. Тем более что в конце этого пассажа Гильда переходит к Рождеству Христову (прибегнуть к доказательствам заставляет то, что впоследствии Гильда именует львицей землю саксов, отправившую своих «детенышей» на завоевание Британии). Итак, Гильда пишет: «Когда цари римлян добились власти над миром и подчинили соседние области или острова по направлению на восток, они укрепили силами доброй славы первый мир с парфянами на границе индов. Когда это свершилось, почти по всей земле прекратились войны, однако некий непреклонный ход к западу блеска пламени нельзя было остановить или погасить бурей голубого океана, – но, переправившись на остров для его обустроения, они привезли законы и подчинили народ, невредный, но неверный, не столько железом, огнем и машинами, как другие народы, как одними только угрозами или судебными преследованиями, который только на поверхности, с нерешительным видом и со скорбью в глубине сердца, показывал свою покорность приказам. Но, когда они почти немедленно отправились в Рим, как говорили, тоскуя по родине и нисколько не подозревая восстания, правителей, оставленных ими для возвещения или более полного утверждения римского правления, истребила коварная львица (!!! – Е.С.).

Когда сенату возвестили, что они сотворили такое, то он поторопился с соответствующим войском отомстить «хитрым лисичкам», как они их называли. А те не подготовили в море флот, который мог бы мужественно сражаться за отечество, и не собрали на берегу какое-нибудь каре, правый фланг или другое военное построение, но вместо щитов в бегстве подставляли свои спины и шеи мечам, и «трепет холодный их пронизывал до костей» они по-женски протягивали руки (чтобы их связали), так что это разнеслось в поговорку и в насмешку далеко и надолго, что бритты ни в войне не сильны, ни в мире не верны (именно в этом эпизоде Ю.Н. Чехонадская подразумевает истребление женского «воинства» друидов на Англси. – Е.С.). Таким образом, римляне, истребив многих предателей и многих обратив в рабство и сохранив в качестве зависимых, – дабы земля не обезлюдела совершенно, – покинув отечество, не ведающее о вине и оливках, отбыли в Италию, оставив некоторых своих управителей, – плети для спин туземцев и ярмо для их загривков, намереваясь прилепить к почве имя римского рабства и не столько военной силой, сколько плетью собирались укротить лукавое племя, и, если дело того требовало, как говорится, меч, опустошив ножны, привесить сбоку, чтобы считалась она не Британией, а Романией и сколько бы она не могла иметь меди, серебра или золота, отмечалось изображением Цезаря.

Между тем как остров оцепенел от ледяного холода и словно очень дальним удалением земель не был близок к видимому солнцу, воистину не временное солнце с небесного свода, но с самой вышины небесной тверди, превосходя все времена, представляя всему миру пресверкающее солнце во времена, как нам известно, Тиберия Цезаря, при котором Его религия распространялась без всякого препятствия (принцепс при противлении сената угрожал смертью доносчикам на Его воинов), впервые пожертвовал Свои лучи, то есть Свои предписания, Христос» («О погибели Британии», 5–8).

В историческом смысле «коварной львице» все же повезло. С веками ее образ «перековался» из грубой варварки в патриотку, приобретя глубокий трагический оттенок из-за несчастья самой королевы и ее дочерей; особенно это ярко выразилось в правление королевы Виктории, когда услужливые историографы истолковали, что имя «Боудикка» переводится именно как Victoria на латынь, откуда и английская Victory. Доля правды в этом, кстати, есть, «победа» по-кельтски – «boudda», отсюда и современное валлийское имя Buddug. В 1905 г. Боудикке и ее дочерям был установлен памятник около знаменитого лондонского Биг-Бена, в чем прослеживается определенная трагическая ирония: национальная героиня получила памятник в городе, который сожгла, перебив его обитателей.

К прискорбию, научные степени, должности в университетах и изданные книги вовсе не могут гарантировать, что тот или иной современный автор не городит чепуху. Примеров много. Относится ли к их числу Майлз Рассел, старший лектор по археологии Бурнемутского университета, соавтор произведения «Неримская Британия: представляя миф о Британии», сказать сложно. Просто, всячески изучая творение Гальфрида Монмутского с целью представить его не таким вруном и фантазером, каким, собственно, он остался во всемирной памяти со своей «Историей бриттов», Рассел, среди прочего, на основании его текста в 2014 г. сделал вывод о том, что южнобриттские вожди помогли римлянам разбить Боудикку. Ход его мысли таков, что это восстание для Гальфрида – событие однозначно негативное, и вот он пишет, как бриттский король с типично римским именем Марий выиграл несколько сражений и убил Содерику – королеву скифов. Рассел без сомнений видит в Содерике Боудикку, равно как и ее ицены превращены всего лишь в шотландцев – исходя из того, что «скифы» Гальфрида – это «скотты»; наши ученые полагают, что Гальфрид вслед за Бедой Достопочтенным называет Скифией Скандинавию, так что особой натяжки в этом нет, да и переводе (см. ниже) говорится о пиктах – опять же шотландском[78] племени. Построение интересное, но вот незадача: в русском переводе королева Содерика «превращается» в короля Родрика, меняя при этом пол: «Позднее в правление этого Мария некий король пиктов по имени Родрик, прибыв с большим флотом из Скифии, высадился в северной части Британии, которая зовется Альбанией, и принялся разорять эту страну. Собрав свой народ, Марий пошел против Родрика и, вступив с ним в битву, убил его и одержал решительную победу» («История бриттов», 70). Разумеется, в рукописях возможны разночтения, но в итоге получается слишком уж зыбкое основание для того, чтобы строить на нем какую-то вразумительную версию.

Еще одна гипотеза происходит от эксперта по кельтскому фольклору Льюиса Спенса, выдвинута им в 1937 г.: основываясь на том, что лондонская станция Кингс-Кросс стоит на месте деревни Бэттл-Бридж, он утверждал, ни много ни мало, что тело Боудикки должно покоиться под железнодорожной платформой № 10. Согласно «памяти народной», битва произошла в той самой долине, которую занимают станции Кингс-Кросс и Св. Панкратия; там же Боудикку оплакали и предали земле.

Но вернемся от странных спекуляций к последствиям ее восстания: ее гибель и поражение войска еще вовсе не означали конец. Разъяренный Светоний считал, что надо и впредь действовать решительно, однако в Риме с течением непродолжительного времени возобладала иная точка зрения. Тезка полководца, историк Светоний, вообще отмечает насчет Нерона, что «даже из Британии он подумывал вывести войска, и не сделал этого лишь из стыда показаться завистником отцовской славы» («Жизнь двенадцати цезарей», VI – «Нерон», 18). И пока Паулин продолжал воевать с бриттами, получая поддержку от Нерона, «наверху» постепенно готовилось его низвержение, как об этом подробно пишет Тацит: «Затем для завершения войны все войско было сосредоточено в одном месте, где содержалось в зимних палатках. Цезарь усилил его, направив из Германии подкрепление – две тысячи легионеров, восемь когорт вспомогательных войск и тысячу всадников. Легионеры были использованы для пополнения девятого легиона, а когорты и конница размещены на зимовку во вновь устроенном лагере, и земли всех подозрительных или открыто враждебных народов римское войско подвергло опустошению огнем и мечом. Но больше всего британцы страдали от голода, ибо своевременно не позаботились о посевах, и потому, что и старые и молодые отправились на войну, и потому, что рассчитывали на захват наших продовольственных складов. И все же эти неукротимые племена затягивали сопротивление, так как присланный взамен Ката Юлий Классициан, неприязненно относясь к Светонию, из личной вражды препятствовал общему благу, сея слухи о том, что вскоре должен прибыть новый легат, который без злобы к противнику и свойственного победителю высокомерия милостиво отнесется к сдавшимся. Одновременно он писал в Рим, чтобы там не ждали скорого прекращения боевых действий, если не будет назначен преемник Светония, чьи неудачи он объяснял его непригодностью, а успехи – благоприятствованием судьбы» («Анналы», XIV, 38).

Н. Филдс полагает, что во главе присланных Светонию войск вполне мог стоять молодой Тит (39–81 гг., правил с 79 г.), сын Веспасиана. Действительно, историк Светоний пишет: «Войсковым трибуном он (Тит. – Е.С.) служил и в Германии и в Британии, прославив себя великой доблестью и не меньшей кротостью, как видно по статуям и надписям, в его честь в изобилии воздвигнутым этими провинциями» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Тит», 4).

Важно отметить, что еще при Паулине начинает свою деятельность в Британии Юлий Агрикола, столь часто поминаемый в данной книге тесть Тацита, оказавшийся впоследствии (не только своими действиями, но и, возможно, благодаря талантливому перу зятя) самым известным римским наместником Британии: «Свое военное поприще он начал в Британии и произвел настолько хорошее впечатление на Светония Паулина, полководца деятельного и осторожного, что тот отметил его и приблизил к себе. И Агрикола, вопреки обыкновению знатных юношей, превращающих военную службу в непрерывный загул, не распустился и не проводил времени в праздности, используя свое трибунское звание, чтобы предаваться утехам, и уклоняясь от дела под предлогом неопытности; напротив, он старался как можно лучше узнать провинцию, добиться, чтобы его знали в войсках, учиться у сведущих, следовать во всем самым лучшим; ни на что он не напрашивался из похвальбы, ни от чего не отказывался из страха и любое поручение выполнял осмотрительно и вместе с тем не щадя себя. В те дни Британия была охвачена смутою и положение в ней было тревожным, как никогда: ветераны перебиты, колонии сожжены, воинские части разгромлены; тогда наши сражались, чтобы спастись от гибели, несколько позднее – ради победы. И хотя все делалось в соответствии с решениями и под начальством другого, и слава за удачный поход и возвращение этой провинции досталась военачальнику, все же юный Агрикола вынес из этих событий знания, опыт и честолюбивое стремление выдвинуться, и его обуяло желание покрыть себя боевой славою, весьма неблагодарною в те времена, ибо все выдающиеся люди подозревались в самых злостных намерениях и благожелательная молва в городе была чревата не меньшей опасностью, чем дурная» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 5). После этого Агрикола отбыл в Рим, где женился, и продолжил свою деятельность в других землях империи, содействовав в том числе захвату Веспасианом власти, но и Британия еще не раз его увидит, только позже. Пока же возвращаемся к падению Светония:

«Итак, чтобы обследовать положение в Британии, туда был направлен вольноотпущенник Поликлит (один из самых ненавистных временщиков Нерона. – Е.С.), на которого Нерон возлагал большие надежды, рассчитывая, что его влияние сможет не только установить согласие между легатом и прокуратором, но и внести успокоение в непокорные души варваров. Поликлит не замедлил отправиться в путь; на Италию и Галлию он произвел впечатление пышностью и многочисленностью сопровождавших его, а переплыв Океан, внушил страх и нашим воинам: но враги, у которых тогда еще царила никем не стесняемая свобода и которым было неведомо могущество вольноотпущенников, смеялись над ним и поражались тому, что полководец и войско, завершившие такую войну, повинуются каким-то рабам. Однако обо всем он доложил императору в смягченных выражениях; за Светонием было оставлено руководство делами, но, так как после этого он потерял на берегу несколько кораблей с гребцами, что было сочтено свидетельством продолжающейся войны, ему было приказано сдать войско закончившему срок своего консульства Петронию Турпилиану (впоследствии – в 66 г. – Паулин стал консулом и счастливо пережил как террор Нерона, так и чехарду императоров 69 г., покомандовав армией у Отона и доживая свой век частным лицом. – Е.С.). Тот, не раздражая врагов и не тревожимый ими, пребывал в ленивом бездействии, которому присвоил благопристойное наименование мира» («Анналы», XIV, 38–39). За свою деятельность в Британии, однако, этот деятель получил триумфальные украшения, но позже казнен Гальбой в «год четырех императоров» (69 г.).

Однако в биографии своего тестя Тацит не столь ядовит по отношению к новому британскому наместнику, сообщая и о прочих: «И вот в Британию был прислан Петроний Турпиллиан, так как считалось, что, менее непреклонный и непосредственно не задетый преступлениями врагов, он проявит больше снисходительности к раскаявшимся. Восстановив былое спокойствие и ни на что помимо этого не отважившись, Турпиллиан передал власть над провинцией Требеллию Максиму. Тот, еще менее деятельный и в военном деле совершенно несведущий, удерживал провинцию благодаря своеобразному добродушию, с каким управлял ею. Варвары стали уже свыкаться с его столь приятными для них недостатками, да и возобновившиеся гражданские распри доставляли законное оправдание для его бездеятельности. Но положение осложнилось смутой в самом римском войске, так как длительная праздность развратила привыкших к походам воинов. Требеллий, бежав и надежно укрывшись, спасся от гнева возбужденного войска и в дальнейшем, после того как между ними было заключено своего рода молчаливое соглашение, по которому войску предоставлялось безнаказанно своевольничать, а полководцу обеспечивалась личная безопасность, обесславленный и униженный сохранял лишь видимость власти; что касается мятежа, то он заглох сам собою без пролития крови. В последующем и Веттий Болан из-за все еще не утихших гражданских войн не докучал Британии строгостью: такая же бездеятельность по отношению к неприятелю, такая же разнузданность в лагерях, и единственное отличие, пожалуй, лишь в том, что безупречно честный, не повинный ни в малейших злоупотреблениях и поэтому не возбудивший личной ненависти Болан все же снискал любовь, хотя и не внушил к себе должного уважения» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 16).

Видимо, в последнем случае Тацит не совсем справедлив – по крайней мере, существует свидетельство Стация о триумфе Волана над британцами в обращении поэта к сыну наместника, Криспину (пер. с англ. Е.С.): «Какая слава превознесет равнины Каледонии, когда некий старец из местных скажет тебе: “Таков вот был обычай твоего отца вершить правосудие; с этого холма он и направил свою конницу. Далеко и повсюду установил он наблюдательные посты – ты видишь их? – и стены эти обнес рвом. Вот дары, которые он посвятил богам войны, – ты все еще видишь их. Эти доспехи он сам надел, когда начал битву, а эти – снял с бриттскогго вождя”» («Сильвы», V, 2, 142—9).

Нужно сказать несколько слов и о прокураторе Гае Юлии Альпине Классициане, «свалившем» Паулина. Несмотря на то что Тацит описывает его довольно макиавеллистически, многие современные историки оценивают его деятельность весьма высоко (напр., П. Сэлуэй, Р. Коллингвуд, Н.С. Широкова), практически утверждая, что он спас Британию от большого кровопролития, сместив Светония и не позволив ему продолжать устраивать кровопролития, – по словам Колингвуда, он «противостоял Светонию в час его победы как защитник британского народа». Сам по происхождению варвар-тревер, Классициан был представителем новой, «служилой» римской аристократии, прекрасно знавшей нужды своих народов и умевшей отводить или хотя бы смягчать карающие и нередко слепые удары Рима. Характерно, что и его тесть, галл Юлий Инд, командовал конным подразделением – алой Индианой – в Британии. Классициан и умер на своем посту в Лондиниуме, его надгробие обнаружено и теперь хранится в Британском музее[79] – ранее уже было упомянуто, что это служит признаком постепенного переноса

в Лондиниум из Камулодунума хотя бы части управленческих институтов Римской Британии. У нас недостаточно данных, чтобы однозначно приписать ему в заслугу, что кровавая смута «года четырех императоров» практически миновала Британию, однако вполне вероятно, что так оно и было.

Правда, у Диона Кассия есть упоминание о восстании в Британии в 68 г., однако плачевное состояние данного раздела его труда заставляет с осторожностью относиться к этому известию, нигде и никем более не подтвержденному, – возможно, фрагмент просто «не на своем месте»: «Когда Нерон был еще в Греции, иудеи подняли открытое восстание, и он послал против них Веспасиана. Также и жители Британии и Галлии, угнетенные налогами, все больше негодовали и волновались» («Римская история», LXIII, 1-а). Есть мнение, что эти сведения могут относиться к волнениям в Британии 69 г., связанным с династическими проблемами в племени бригантов, потребовавших вмешательства вышеупомянутого наместника Марка Веттия Болана, но об этом позже.