Гай Светоний Транквилл прямо указывал, что до Клавдия (10 г. до н. э. – 54 г. н. э., правил с 41 г.) на Британию после Юлия Цезаря никто не посягал. Что же там происходило такого, начиная со смерти Коммия, что в итоге заставило римлян пересмотреть свое отношение к Альбиону? Ясно, что завоевание Британии столь же смехотворно объяснять личными желаниями Клавдия, как и, чуть ранее, ревностью Октавиана Августа к подвигам дяди Юлия. Клавдий был далеко не так беспросветно глуп[51], как пытались показать сплотившиеся вокруг его волчицы-жены Агриппины[52] и ее зловещего пасынка Нерона его недоброжелатели, в числе которых – знаменитый философ Сенека, спровадивший отравленного Клавдия на тот свет сатирическим трактатом «Отыквление» (параллельно-уничижительное от «Обожествление», суть придворного остроумия в том, что по смерти Клавдий стал не богом, как принято у цезарей, а тыквой). Судьбу Британии решила, как это и следовало предполагать, экономика, концентрированным выражением которой, по мудрому выражению В.И. Ленина, является политика. Неурядицы в Британии, начавшиеся по смерти Коммия, в конце концов привели к угрозе обвала взаимной торговли и, как следствие, сокращению доходов империи, показавшемуся Риму более катастрофичным по сравнению с затратами на завоевание и связанными с ним издержками удержания покоренной страны.

Ранее уже было отмечено противостояние бриттских белгских племен небелгским, в итоге сыгравшее на руку Цезарю. Но мало того что эти трения никуда не исчезли, междоусобный «разлом» произошел вдобавок среди самих белгов, власть над которыми стали оспаривать потомки Коммия и Кассивеллауна. У Коммия были три сына – Тинкомм (Тинкоммий), Эппилл и Верика, из которых наследником стал Тинкомм[53], – известно, что противники (или собственные братья) изгнали его, так что он в 7 г. н. э. был вынужден бежать в Рим и просить помощи у Августа (тот сам отмечает в своей знаменитой биографии, высеченной на плитах малоазийского храма Августа в Анкаре: «Ко мне прибегали с мольбой… цари британов Думнобеллаун и Тим…» (или «Тин…») – в последнем и видят Тинкомма); наследником Кассивеллауна был его сын или внук (мнения ученых расходятся) Таскиован. Интересно, что он – первый из бриттских королей, начавший чеканить монеты со своим именем и титулом «рикон», фактически – «самодержец», в противоположность королям атребатов на южном побережье, покорившимся Риму и получившим за это иноземный титул «rex» (на реверсе чеканилась божественная лошадь Эпона). Поскольку имеются редкие монеты Таскиована, отчеканенные не в его столице Веруламиуме, а в Камулодунуме, это делает возможным предположение о захвате города – «вотчины» своих предков – этим королем, однако всего лишь на время; Н.С. Широкова предполагает, что это могло случиться в 17 г. до н. э., когда римляне потерпели тяжелое поражение на Рейне, чем немедленно воспользовался бриттский король, однако появление лично Августа в Галлии привело к тому, что Таскиован предпочел вывести свои войска из Камулодунума. Но прецедент нарушения клятвы Юлию Цезарю уже был налицо!

Таскиовану между 5 и 15 гг. н. э. наследовал его сын Кунобелин (прототип шекспировского Цимбелина). Вновь нарушив обещание деда, данное Цезарю, он со своими катувеллаунами напал на триновантов и овладел Камулодунумом[54]. К тому времени это был уже важный торговый центр, владением им фактически давало контроль на рейнским экспортом. Река Темза стала пограничной меж внуком Кассивеллауна и сыновьями Коммия. Несмотря, однако, на противостояние сторонников этих двух династий, а также на подчинение ряда мелких королевств (как все тех же триновантов Думновеллауна (Дубновеллауна), второго беглеца к Августу) вместе белги оттесняли прочих бриттов к Уэльсу. Демонстрируя, с одной стороны, вполне независимое от римлян поведение, Кунобелин, тем не менее, не шел на осознанное обострение – например, в 16 г. н. э., видимо, именно он выручил попавших в беду на море воинов Германика, как о том упоминает Тацит: «Насколько Океан яростнее прочих морей и климат в Германии суровее, чем где бы то ни было, настолько и это бедствие выдавалось небывалыми размерами. Кругом были враждебные берега или такое бесконечное и глубокое море, что казалось, будто она на краю света и земли больше не будет. Часть кораблей поглотила пучина, большинство были отброшены к лежащим вдалеке островам; и, так как они были необитаемы, воины, за исключением тех, кого поддержали выкинутые прибоем конские трупы, погибли от голода. Только трирема Германика причалила к земле хавков; дни и ночи проводил он на прибрежных утесах или вдававшихся в море мысах, называя себя виновником этого бедствия, и приближенные с большим трудом удержали его от того, чтобы он не нашел себе смерть в том же море. Наконец, вместе с приливом и попутным ветром вернулись разбитые корабли с немногочисленными гребцами и одеждой, натянутой взамен парусов, иные – влекомые менее пострадавшими. Поспешно починив корабли, Германик отправил их обойти острова; благодаря этой его заботливости было подобрано немало воинов; многие были возвращены недавно принятыми под нашу власть ангривариями, выкупившими их у жителей внутренних областей; некоторые были увезены в Британию и отпущены тамошними царьками. И каждый, вернувшись из дальних краев, рассказывал чудеса о невероятной силе вихрей, невиданных птицах, морских чудовищах, полулюдях-полузверях – обо всем, что он видел или во что со страху уверовал» («Анналы», II, 24). Смерть Кунобелина, последовавшая в 40 г., ввергла его государство в смуту, что, однако, не принесло облегчения сыновьям Коммия.

Вообще это время характеризуется интересными изменениями в бриттском обществе, и произошли они не без влияния Рима. Помимо расцветшей буйным цветом торговли, наблюдается тенденция к укреплению династической наследственности; если до того власть переходила из рук в руки к самым доблестным, теперь вожди и короли стремились закрепить наследование своими отпрысками, для чего начали посылать их в Рим! Очевидно, что не только «в науку» и не для приобретения имперского лоска, но и чтобы заручиться поддержкой тамошних влиятельных людей в случае смут в своем владении. Так эта тенденция накладывалась на экспансионистские стремления Кунобелина, подмявшего в итоге под себя практически весь юго-восток Британии, а также на амбиции отпрысков Коммия.

Светоний рассказывает о том, как один из сыновей Кунобелина, изгнанный отцом, решил искать поддержки против него у римлян в правление Калигулы (12–41 гг. н. э., правил с 37 г.): «Войной и военными делами занялся он (Калигула. – Е.С.) один только раз, да и то неожиданно… Ему… пришло в голову предпринять поход в Германию… Однако за весь этот поход он не совершил ничего: только когда под его защиту бежал с маленьким отрядом Адмоний, сын британского царя Кунобеллина, изгнанный отцом, он отправил в Рим пышное донесение, будто ему покорился весь остров, и велел гонцам не слезать с колесницы, пока не прибудут прямо на форум, к дверям курии, чтобы только в храме Марса, перед лицом всего сената, передать его консулам» («Жизнь двенадцати цезарей», IV – «Гай Калигула», 43–44). Вроде бы Калигула всерьез готовился было к походу в Британию, однако то ли отменил решение по свойственному ему капризу, хотя штабная работа велась уже вовсю, то ли тому воспрепятствовало волнение в войсках, однако убийство сумасбродного императора на пару лет сделало этот вопрос вообще неактуальным. В изложении Диона Кассия эта авантюра выглядит следующим образом: «К этому времени Гай уже потратил практически все деньги, какие только мог достать в Риме и в остальной Италии, и, поскольку здесь нельзя было найти сколько-нибудь надежный и значительный источник доходов, а расходы его чрезвычайно угнетали, он отправился в Галлию под тем предлогом, будто бы взволновались недружественные германские племена, на деле же – с целью извлечь деньги из богатств и изобилия Галлии, а также Испании. Он, однако, открыто не объявил о том, что отправляется в поход, но уехал сначала в одно из поместий, а затем неожиданно покинул Рим, взяв с собой толпу актеров, многочисленных гладиаторов и женщин. Прибыв на место, он никому из врагов не нанес никакого ущерба, ибо, продвинувшись за Реном на некоторое расстояние, он вернулся назад, а потом выступил в новый поход, как будто бы намереваясь вторгнуться в Британию, но непосредственно от берега Океана повернул назад, причем сильно рассердился на тех своих военачальников, которые добились некоторых успехов…

Дойдя до Океана, якобы с намерением начать вторжение в Британию, и выстроив все войско на берегу, он взошел на борт триремы, однако, отплыв на небольшое расстояние, вернулся обратно[55]. После этого, усевшись на высоком помосте, Гай подал воинам сигнал, как будто к началу сражения, подгоняя их в атаку звуками труб, а затем неожиданно отдал приказ собирать раковины на берегу. Собрав такие трофеи (ясно ведь, что он нуждался в добыче, которую надо было показать во время триумфа), Гай весьма гордился собой, как будто он покорил сам Океан, а воинам раздал немалые подарки. Раковины он привез с собой в Рим, чтобы и жителям Города показать свою добычу. А сенат не знал, как ему поступить по этому поводу: как можно было проявить безразличие после известия о том, насколько сам Гай горд своими деяниями, и как, с другой стороны, можно было воздать ему хвалу? Ведь если ты превозносишь кого-нибудь до небес и жалуешь чрезвычайными почестями за деяние ничтожное либо вообще несуществующее, то навлекаешь на себя подозрение в том, что издеваешься и насмехаешься над этим поступком. Тем не менее, вступив в Город, Гай едва не перебил весь сенат за то, что сенаторы не удостоили его почестей, подобающих богам. Зато простым людям, собрав народ, он стал разбрасывать с некоего возвышения золотые и серебряные монеты в большом количестве, при этом многие погибли в схватках за золото и серебро, тем более что Гай, как сообщают некоторые, перемешал монеты с маленькими кусочками железа. Благодаря такому своему бесстыдству он неоднократно провозглашался императором и, словно покоритель всей Германии и Британии, получил почетные имена Германика и Британика» («Римская история», LIX, 21, 1–3; 25, 1–5).

О раковинах повествует и Светоний, добавляя одну существенную деталь, задавшую работу любителям порассусоливать, – о маяке: «Наконец, словно собираясь закончить войну, он выстроил войско на морском берегу, расставил баллисты и другие машины, и, между тем, как никто не знал и не догадывался, что он думает делать, вдруг приказал всем собирать раковины в шлемы и складки одежд – это, говорил он, добыча Океана, которую он шлет Капитолию и Палатину. В память победы он воздвиг высокую башню, чтобы она, как Фаросский маяк, по ночам огнем указывала путь кораблям. Воинам он пообещал в подарок по сотне денариев каждому и, словно это было беспредельной щедростью, воскликнул: “Ступайте же теперь, счастливые, ступайте же, богатые!”» («Жизнь двенадцати цезарей», IV – «Гай Калигула», 46). Мнения некоторых английских историков насчет того, что действия Калигулы с маяком имели какой-то особый, чуть ли не ритуальный смысл (типа он ритуально-символично осветил путь к завоеванию римлянам Британии), кажутся (а точнее – являются) полной ерундой; они б еще про раковины порассуждали бы в этом же ключе. Гораздо логичнее концепция Ч. Старра, который видит в этом факте указание на расширение и благоустройство Булони как военной гавани с целью использовать ее как базу для флота вторжения в Британию. Но и эти труды были не напрасны: ими прекрасно воспользовался Клавдий!

По смерти Кунобелина двое его сыновей – Каратак и Тогодумн – атаковали отпрысков Коммия, и уже тем, в свою очередь, пришлось бежать в Рим (по крайней мере, точно – Верике, свергнутому брату свергнутого еще раньше Тинкомма, причем, извиняемся за тавтологию, считается, что своего среднего брата, Эппилла, Верика ранее сам сверг), уже к Клавдию. Один этот факт позволяет предполагать, как это и делает К. Дэниел, что сыновья Кунобелина занимали антиримскую позицию. Тогда-то и пошла торговля Рима с Британией терпеть убытки, тем более что эта ситуация начал распространяться и за пределы Британии, на континент, где молодые бриттские принцы стремились найти себе союзников. Вместе с тем известно об учиненной в Британии резне галло-римских купцов. Клавдий решил, что настало самое время вмешаться и окончательно наложить руку на богатства Британии, уже, как говорится, гарантированно, вне зависимости от капризов рынка и разного рода вождей. Кроме того, скорее всего, у него «под рукой» могли находиться определенные части потребных для этого войск, собранных было для отмененного британского похода Калигулы.

Вторжение осуществила сорока- или пятидесятитысячная римская армия, состоявшая из 4 легионов – II Августа (из Страсбурга), XIV Сдвоенного (из Майнца), XX Валериева (из Кёльна) и IX Испанского (из Паннонии) и примерно стольких же вспомогательных войск из провинциалов под командованием римских офицеров; как видим, большую часть ее составляли отведенные с правого берега Рейна войска (ситуация позволяла, учитывая просто перегруженность тамошнего, довольно замиренного региона римскими войсками). Особо примечательно большее количество вспомогательных войск по сравнению со второй экспедицией Цезаря: поскольку это были, по большей части, конники-варвары (по Ф. Хэверфилду, примерно до 70 г. н. э. основу пеших римских легионов составляли уроженцы Апеннин), значит, римляне учли опыт Юлия, которому в схватке с британскими всадниками и колесничими явно не хватало конницы (также подмечено, что, за исключением места решающей битвы, кампания 43 г. словно велась «по стопам» второго похода Цезаря). Армия римлян переправилась из Галлии (как всегда, из Булони) в Кент; нарождающийся римский британский флот из типичных средиземноморских трирем и либурн осуществлял постоянные перевозки частей и грузов через пролив (Булонь была связана с дорогой, ведущей к Рейну, и римский британский флот базировался на ней со времен Клавдия до VI в., там найдены многочисленные круглые флотские штампы), проводил разведывательную деятельность и, вероятно, поддерживал наступавшие части с воды там, где это было возможно. Общепринято, что римляне высадились в южной и восточной частях Кента тремя подразделениями – в Ричборо (Сануидж, в нескольких милях от места второй высадки Юлия), Дувре и Лимпне (меж Фолкстоном и Садгитом), дороги из всех трех пунктов сходились в Кентербери; однако против этой канонической версии свидетельствует отсутствие соответствующих археологических военных артефактов из всех поименованных пунктов, кроме первого, где действительно обнаружены остатки большого римского лагеря эпохи Клавдия в форме полумесяца длиною более 700 ярдов, «рога» которого уходят в море. В общем, если б не свидетельство Диона (см. ниже), можно было бы предполагать единое место высадки (как это и делает Р. Коллингвуд) и только позже – удар от него по трем направлениям. Археология также свидетельствует, что кельты поспешно пытались привести в порядок свои укрепления на холмах, но не успели: отсюда вывод, что вторжение было внезапным, что делает честь его организаторам. Более того, известно, что молниеносный удар был нанесен сразу в трех направлениях – на запад, северо-запад и север. Весь юго-восток страны был быстро захвачен, поскольку небольшая воинско-аристократическая прослойка бриттов вкупе с основной массой ополченцев явно не могла оказать достойного сопротивления римским войскам, которые применили слонов – эти «танки Античности», и разнообразные полевые метательные орудия вроде «скорпионов» (археологи доныне находят их «жала» в черепах и позвоночниках бриттов), а многие племена были только рады вторжению, подорвавшему засилье потомков Кассивеллауна, – сыновья Кунобелина были разбиты при реке Медуэй Рочестера (Тогодумн погиб чуть позже, а с Каратаком нам еще предстоит встретиться), римляне форсировали Темзу и подчинили себе множество городов и селений (Камулодунум капитулировал), и летом того же 43 г. на остров «на все готовое» пожаловал лично Клавдий[56] в сопровождении преторианцев и воинов VIII легиона из Паннонии, чтоб принять капитуляцию 11 бриттских вождей, – об этом сообщала ныне утраченная надпись на триумфальной арке в Риме, подчеркивая, что Клавдий сделал это без потерь и первым привел под власть римского народа варварские племена за Океаном – CIL VI. 920 = ILS. 216. Вот как она, частично реконструированная, приведена в хрестоматии Айрлэнда (пер. с англ. Е.С.): «Тиберию Клавдию Цезарю Августу Германику, сыну Друза, Верховному Первосвященнику, в 11-й год обладания властью Трибуна (51 г. н. э. – Е.С.), 5 раз Консулу, 22 раза провозглашенному Императором, Цензору, Отцу Отечества, Сенат и Римский Народ (посвятили эту арку. – Е.С.), потому что он подчинил 11 бриттских царей, разгромив без какого-либо ущерба, и был первым, кто привел варварские племена за Океаном под римскую власть». Н.С. Широкова полагает, что в число этих 11 входили царь регнов Когидубн (его подданные обитали в совр. Западном Суссексе), царь иценов Прасутаг (с территории позднейших т. н. Восточных графств) и царица бригантов Картимандуя, предавшая римлянам Каратака (об этом – позднее; бриганты жили на огромном пространстве между реками Хамбер на юге и Тайн на севере). Император весьма эффектно обставил свой триумфальный въезд в Камулодунум, поскольку привлек для этой цели привезенных в Британию слонов.

Прискорбно, что соответствующие книги «Анналов» Тацита утрачены, он мог бы сообщить много интересных деталей о завоевании острова, судя по тому, что сохранилось от его описания последующих событий в Британии, однако довольно приличный по объему и весьма связный рассказ (единственный, дошедший до нас с античных времен), оставил Дион Кассий; он ценен не только своими подробностями, но и, в частности, дает полезную информацию о древней тактике боя, подчеркивая роль германцев в римском завоевании Британии; в принципе, ничего необычного в последнем нет – и до римлян (например, персы, македоняне), и после (монголы, турки) – вспомните янычар! – Наполеон, англичане (сикхи, гурки, АНЗАК), русские контингенты уже покоренных народов участвовали в покорении других:

«Авл Плавтий, видный сенатор, предпринял поход в Британию в связи с тем, что некий Берик, изгнанный с этого острова в результате смуты, убедил Клавдия послать туда войска. Приняв командование при таких обстоятельствах, Плавтий столкнулся, однако, с трудностями при отправке войск из Галлии, ибо его солдаты стали возмущаться тем, что им предстоит воевать за пределами известного мира. Повиновались они Плавтию лишь после того, как посланный Клавдием Нарцисс, поднявшись на трибунал командующего, попытался обратиться к ним с речью. Разгневанные из-за этого еще больше, чем прежде, они, не дав Нарциссу сказать ни слова, неожиданно прокричали хором известный возглас «Ио, Сатурналия!» (имея в виду, что рабы справляют Сатурналии, переодевшись в одежды господ)[57] и тотчас добровольно и дружно последовали за Плавтием. Итак, с некоторым опозданием из-за этой задержки войска выступили, разделившись на три части, чтобы не встретить такого отпора, который ожидал бы их, если бы вся армия высадилась в одном месте. В море они сначала пришли в замешательство, так как их суда чуть было не развернуло назад, но потом, воодушевленные тем, что вспыхнувший на востоке свет устремился на запад – туда, куда они плыли, войска все же пристали к острову, не встретив при этом никакого противодействия. Видимо, британцы, полагаясь на имевшиеся у них сведения, не ожидали прибытия римлян и поэтому не сосредоточили заранее свои силы. Однако и потом они не стали вступать в открытое сражение, а укрылись в лесах и болотах, надеясь, что римляне только напрасно потратят время и, как это уже было с Юлием Цезарем, так и уплывут ни с чем.

Плавтий, со своей стороны, приложил немало усилий, разыскивая британцев, но когда все же их обнаружил, то одного за другим разбил Каратака и Тогодумна, двух сыновей уже умершего к тому времени царя Кунобеллина (британцы ведь не управляли сами собой, а находились под властью разных царей). После того как оба эти вождя бежали, Плавтий привлек на свою сторону часть добуннов (на территории Глостершира; ими, судя по найденным монетам, правил царь Бодуок. – Е.С.), подвластных катуэлланам. Заключив с ними соглашение и оставив у них гарнизон, он устремился дальше и вышел к какой-то реке (Медуэй в Кенте. – Е.С.). Варвары, считая, что римляне не смогут переправиться через нее без моста, в полной беспечности расположились на противоположном высоком берегу. Однако Плавтий отрядил для переправы германцев, которые умели в полном вооружении легко преодолевать вплавь самые бурные потоки. Внезапно атаковав противника, они не стали целиться в людей, а принялись наносить раны лошадям, которые влекли неприятельские колесницы, из-за чего поднялась такая суматоха, что даже бойцам на колесницах не оставалось пути к спасению. Тогда Плавтий послал на тот берег Веспасиана Флавия (того самого, который получил впоследствии императорскую власть), назначив ему в помощники его брата Сабина. Переправившись через реку каким-то образом, они перебили множество застигнутых врасплох варваров. Впрочем, уцелевшие враги не стали спасаться бегством, но на следующий день снова вступили в бой[58]; и сражение шло с переменным успехом, до тех пор пока Гней Госидий Гета (пропретор, в 42 г. воевал в Мавретании, сменив там Светония Паулина – будущего наместника Британии, победителя Боудикки в 61 г. – Е.С.), который вначале чуть было не угодил в плен, но нанес им сокрушительный удар, одержав столь блистательную победу, что получил за нее триумфальные украшения, несмотря на то что еще не был консулом. После этого британцы отступили к реке Тамесе, в то место, где она впадает в Океан и, разливаясь, образует заболоченное озеро, и без труда переправились через нее, прекрасно зная броды и удобные проходы в этих местах. Римляне же, попытавшиеся их преследовать, потерпели неудачу в этом предприятии. Лишь после того, как германцы снова преодолели реку вплавь, а некоторые другие отряды перешли через нее по мосту немного выше по течению, они одновременно с разных сторон напали на варваров и многих уничтожили, но в ходе опрометчивого преследования остальных неприятелей угодили в непроходимые болота и понесли серьезные потери.

Вскоре после этого погиб Тогодумн, однако британцы не сдались, но, напротив, еще теснее сплотились, чтобы отомстить за него. Это [обстоятельство], как и потери на реке, испугало Плавтия, и он, прекратив дальнейшее наступление, сосредоточился на удержании уже захваченных земель и вызвал Клавдия, ибо имел приказ поступить таким образом, если он встретит особенно упорное сопротивление. На этот случай для похода были загодя приготовлены в большом количестве силы и средства, в том числе и слоны. Получив это известие, Клавдий доверил управление делами внутри страны, включая и командование войсками, Луцию Вителлию, который был его товарищем по консульству (ему он позволил исполнять обязанности консула наравне с самим собой в течение целого полугодия, а сам отправился на войну. Спустившись по реке до Остии, он оттуда проследовал в Массалию, а затем, совершая путь то по суше, то по рекам, прибыл к Океану и, переправившись в Британию, присоединился к легионам, ожидавшим его на берегах Тамесы.

Приняв над ними командование, он перешел через реку, вступил в сражение с варварами, которые при его приближении объединили свои силы, разбил их и взял город Комулодун, столицу Кунобеллина. После этого, приведя к покорности многие племена – одни с помощью мирных переговоров, другие силой, – он был несколько раз провозглашен императором вопреки обычаю предков, согласно которому это звание нельзя получить за одну и ту же войну более одного раза. Разоружив покоренные племена и подчинив их Плавтию, он поставил ему задачу покорить также и остальные области, а сам поспешил обратно в Рим, куда уже отправил со своими зятьями Магном и Силаном (мужем Октавии, дочери Клавдия, впоследствии изгнанного из сената и покончившего с собой. – Е.С.) весть о победе.

Узнав о его свершениях, сенат дал ему почетное прозвище Британика и предоставил право отпраздновать триумф. Сенаторы также приняли решение установить по случаю победы ежегодное празднество и воздвигнуть триумфальные арки – одну в Городе, другую в Галлии, [в том месте,] откуда он отплыл, направляясь в Британию. Такое же почетное имя даровали и его сыну, которого поэтому стали называть просто Британиком. Мессалине же была дарована привилегия пользоваться двуколкой и право занимать на зрелищах то же почетное место в переднем ряду, какое имела в своем время Ливия. Таких вот почестей сенат удостоил членов императорской семьи…

Итак, часть Британии была тогда завоевана, как описано выше. Вслед за тем, когда консулами уже стали Гай Крисп во второй раз и Тит Статилий [44 г.], Клавдий прибыл в Рим, где отсутствовал в течение шести месяцев (из которых в самой Британии он находился всего лишь шестнадцать дней), и справил свой триумф, исполнив при этом и различные установленные обычаем обряды. В частности, он на коленях взошел по ступеням на Капитолий, причем его поддерживали с обеих сторон зятья. Триумфальными украшениями он наградил также и лиц сенаторского звания, сопровождавших его в походе, причем не только бывших консулов [, но и прочих]. Такого рода награду он вообще присуждал очень щедро и по самым незначительным поводам, а Руфрия Поллиона, префекта [преторианской гвардии], он наградил статуей и правом сидеть на особом месте в сенате всякий раз, когда он сопровождал императора на сенатских заседаниях. Чтобы не казалось, будто он вводит какое-то новшество, он заявил, что еще Август поступил таким же образом в отношении некоего Валерия Лигура. Более того, такими же почестями, а вдобавок еще и знаками консульского достоинства он отличил Лакона, который прежде командовал ночной стражей, а в то время был прокуратором Галлий.

Покончив с этими делами, Клавдий устроил празднества по случаю триумфа, приняв для этого некоторые полномочия консула. Празднование проходило одновременно в двух театрах, поэтому во время зрелищ сам он часто отсутствовал и вместо него распоряжались другие лица. Он объявил, что конные заезды будут проведены в таком количестве, сколько можно успеть за день, но состоялось их не более десятка, поскольку в перерывах между заездами устраивались травли медведей и состязались атлеты, а приглашенные из Азии мальчики исполнили пиррический танец. Еще один праздник, также в честь победы, устроили с согласия сената актеры. Так были отмечены успехи в Британии» («Римская история», LX, 19–22 (1–3), 23 (1–6). Эпитома LXIII книги сообщает, что «Плавтий за свое умелое и успешное ведение войны в Британии удостоился от Клавдия похвал и получил овацию… В гладиаторских боях участвовало большое число людей – не только отпущенники из чужеземцев, но и британские пленники. Клавдий очень гордился тем, что использовал в этом виде зрелищ столь огромное множество бойцов» («Римская история», LXIII, 30 (2–3).

Позднеримский историк Евтропий (320–400 гг.) добавляет следующие подробности триумфа и называет имя еще одного участника покорения Британии: «Он (Клавдий. – Е.С.) объявил войну Британии, до которой никто из римлян после Цезаря не добирался, и, победив ее через Гая Сенция и Авла Плавция, мужей знатных и выдающихся, отпраздновал он пышный триумф. Также некие острова, расположенные в Океане за Британией, присоединил он к Римскому государству. Потому и сына своего назвал Британиком. И столь доброжелателен он был в отношении некоторых своих друзей, что во время триумфа знатного мужа Плавция, который совершил много славного во время похода в Британию, сам он шел сзади за его колесницей к Капитолию вместе со всеми зрителями» («Краткая история от основания Рима», VII, 13, 2–4).

Разного рода подробности сообщает Светоний: «Поход он (Клавдий. – Е.С.) совершил только один, да и тот незначительный. Сенат даровал ему триумфальные украшения, но он посчитал их почестью, недостойной императорского величия, и стал искать почетного повода для настоящего триумфа. Остановил свой выбор он на Британии, на которую после Юлия Цезаря никто не посягал и которая в это время волновалась, не получая от римлян своих перебежчиков. Он отплыл туда из Остии, но из-за бурных северо-западных ветров два раза едва не утонул – один раз у берегов Лигурии, другой раз близ Стойхадских островов. Поэтому от Массилии до Гезориака (Булони. – Е.С.) он следовал по суше; а затем, совершив переправу, он за несколько дней подчинил себе часть острова без единого боя или кровопролития, через несколько месяцев после отъезда возвратился в Рим и с великой пышностью отпраздновал триумф. Посмотреть на это зрелище он пригласил в столицу не только наместников провинций, но даже некоторых изгнанников. На крышу своего палатинского дворца он среди остальной вражеской добычи повесил и морской венок рядом с гражданским в знак того, что он пересек и как бы покорил Океан. За его колесницей следовала жена его Мессалина в крытой двуколке, следовали и те, кто в этой войне получил триумфальные украшения, все пешком и в сенаторских тогах – только Марк Красс Фруги, удостоенный этой почести вторично, ехал на разубранном коне в тунике, расшитой пальмовыми ветками… (Позже) на Марсовом поле он дал военное представление, изображавшее взятие и разграбление города, а потом покорение британских царей, и сам распоряжался, сидя в плаще полководца… Из вольноотпущенников особенное внимание он оказывал евнуху Посиду, которого при британском триумфе даже пожаловал почетным копьем, словно воина»[59] («Жизнь двенадцати цезарей», V – «Божественный Клавдий», 17–18, 21, 28).

Из жизнеописания Гальбы (5 г. до н. э. – 69 г. н. э., правил с 68 г.) узнаем еще одну небольшую деталь, касающуюся Британского похода Клавдия: «При известии об убийстве Гая (Калигулы. – Е.С.) многие советовали ему воспользоваться случаем (занять трон. – Е.С.), но он предпочел остаться в стороне. Этим он снискал великое расположение Клавдия, был принят в круг его друзей и достиг такого почета, что из-за его внезапной и тяжкой болезни был отсрочен даже поход в Британию» («Жизнь двенадцати цезарей», VII – «Гальба», 7).

Биография Вителлия (15–69 гг. н. э., правил в 69 г.) сообщает касательно его отца Луция, подтверждая сведения Диона: «При императоре Клавдии он еще два раза был с ним консулом и один раз цензором, а во время его британского похода принимал на себя заботу о государстве» («Жизнь двенадцати цезарей», VII – «Вителлий», 2).

О Веспасиане (9—79 гг. н. э., правил с 69 г.) Светоний также упоминает, добавляя интересные подробности о протекции вольноотпущенника Нарцисса и о том, что Веспасиан участвовал в завоевании Британии с самого начала похода, еще при Плавтии: «В правление Клавдия он по милости Нарцисса был направлен в Германию легатом легиона, а потом переведен в Британию, где участвовал в тридцати боях с неприятелем и покорил два сильных племени, более двадцати городов и смежный с Британией остров Вектис (совр. Уайт. – Е.С.), сражаясь под началом то Авла Плавтия, легата консульского звания, то самого императора Клавдия[60]. За это он получил триумфальные украшения, затем вскоре – два жреческих сана и, наконец, – консульство: в этой должности он был два последних месяца в году. После этого до самого своего проконсульства жил он на покое и в уединении, опасаясь Агриппины, которая была еще в силе при сыне и ненавидела друзей уже умершего Нарцисса» («Жизнь двенадцати цезарей», VIII – «Божественный Веспасиан», 4). От свидетельства Ксифиллина, пересказывавшего несохранившиеся части труда Диона, следует отказаться ввиду того, что сын Веспасиана Тит, хотя и действительно одно время сражался в Британии (об этом позже приведем свидетельство Светония), но не вместе с отцом, ибо в 43 г. ему был всего порядка 4 лет, отчего и не мог совершить то, что ему приписывает пересказчик Диона: «Когда однажды Веспасиан в Британии был окружен варварами и находился на волосок от гибели, его сын Тит в тревоге за отца с удивительной отвагой прорвался сквозь кольцо врагов, а затем преследовал и уничтожил обратившегося в бегство неприятеля» (эпитома LXI книги «Римской истории», 30, 1) – впрочем, никто не утверждает, что Веспасиан действительно не мог тогда подвергнуться подобного рода опасности[61], но, повторим, участие в этом эпизоде Тита из-за его почти младенческого возраста невозможно, что, к сожалению, упускает из внимания Н.С. Широкова, цитируя Диона. Иосиф Флавий (37—100 гг. н. э.) относится к Веспасиану с большим личным уважением (в благодарность за свое спасение им во время Иудейской войны) и, поминая его подвиги в Британии, пишет о нем как о «человеке, выросшем и поседевшим в сражениях… возвратившем Риму потрясенный германцами Запад, подчинившем силой оружия римскому скипетру неведомую до той поры Британию и доставившем, таким образом, отцу[62] Нерона, Клавдию, триумф, не заслуженный им собственными подвигами» («Иудейская война», III, 1, 2). Конкретно Веспасиан командовал II Августовым легионом и частью вспомогательных войск на западе и юго-западе Британии. Вообще за британскую службу он пользовался всеобщим уважением, как сообщает Дион: «Люди ведь были настроены к нему (Веспасиану. – Е.С.) весьма благожелательно, ибо и приобретенная в Британии известность, и слава, пришедшая к нему в связи с нынешней (Иудейской. – Е.С.) войной, и его справедливость, и благоразумие в замыслах – все это склоняло людей к его правлению» («Римская история», LXIV, 8 (3–6).

Тацит передает беседу, состоявшуюся в 47 г. у Клавдия с Луцием Вителлием (отцом будущего императора, упомянутым чуть ранее Светонием) насчет Публия Валерия Азиатика, вдохновителя убийства Калигулы (41 г.), консула 46 г., любовника Поппеи Сабины – матери тезки жены Нерона. Он владел садами Лукулла, на которые позарилась развратная Мессалина – третья жена Клавдия, и потому Азиатик был обречен. Из этого разговора выясняется его участие в покорении Британии: «Но когда Клавдий спросил Вителлия, не оправдать ли им Азиатика, тот, упомянув об их давней дружбе, о том, как они оба окружали мать принцепса Антонию своими заботами, перечислив даже заслуги Азиатика перед Римской державою и указав на его участие в последнем походе против британцев и еще кое-что другое, что, казалось, должно было бы привлечь к нему милосердие, кончил тем, что предложил предоставить ему самому избрать для себя род смерти, и Клавдий подтвердил дарование ему этой милости. Немногим друзьям, убеждавшим его тихо угаснуть, воздерживаясь от пищи, Азиатик ответил, что отказывается от оказанного ему принцепсом благодеяния; проделав обычные гимнастические упражнения, обмыв тело и весело пообедав, он напоследок сказал, что для него было гораздо почетнее погибнуть от коварства Тиберия или от вспышки ярости Гая Цезаря, чем из-за того, что его оболгали женщина и мерзостный рот Вителлия, и затем вскрыл себе вены, осмотрев, однако, до этого свой погребальный костер и приказав перенести его на другое место, дабы от его жара не пострадала густая листва деревьев: таково было его самообладание в последние мгновения перед концом» («Анналы», XI, 3).

Завершая сбор крупиц сведений античных авторов о завоевании Британии, вновь следует возвратиться к Диону, который отметил одну важную деталь, повествуя об антиримском восстании Боудикки 60–61 гг. н. э., что «поводом… к войне стала конфискация тех денежных сумм, которые еще Клавдий ссудил вождям британцев, и теперь их надлежало, как утверждал Дециан Кат, прокуратор острова, вернуть назад. Поэтому-то они и подняли восстание» («Римская история», LXII, 2, 1). Хотелось бы знать об этом больше; можно предположить, что ссуда, судя по римскому обычаю закабаления новых территорий, была небеспроцентной, да и Кат «прославился» серьезным выколачиванием недоимок; доказательства можно извлечь из следующего за этим сообщения о том, что «Сенека в расчете на хорошую прибыль одолжил островитянам по их просьбе десять миллионов [денариев], а потом потребовал сразу всю эту сумму и прибег к насильственным мерам для взыскания долга» («Римская история», LXII, 2, 1). Следует обратить серьезное внимание на слова, что наш философ-моралист одолжил бриттам деньги «в расчете на хорошую прибыль». Это характерно для превращения римлянами Британии в очередную дойную корову, оно объясняет и цель захвата, и отчаянное сопротивление захватчикам, последовавшее за завоеванием.

Интересен дошедший до нашего времени памятник победе Клавдия над Британией, причем искать его надо совсем не в тех частях света, где ожидалось бы: он находится не в Британии и не в Риме, а на западе Малой Азии (ныне – Турция), в археологическом музее древнего города Афродисиас. Последний вообще славился своей скульптурной школой, равной пергамской (с ее алтарем Зевса) и родосской (из ныне существующих памятников можно вспомнить знаменитейшие статуи Лаокоона, казнь Дирки и Нику Самофракийскую). И вот там доныне стоит мраморный Севастион – украшенный трехэтажными портиками священный путь, ведущий к храму Афродиты (легендарной прародительницы Юлия Цезаря) и всех императоров его рода (Августа, Тиберия, Клавдия и Нерона, трое последних этот грандиозный памятник и возводили). Разумеется, он был чрезвычайно роскошно украшен статуями и барельефами, прославлявшими культы их личностей и даже культы без личностей, как это чаще бывает. Статуи и 80 обнаруженных при раскопках барельефов (из общего числа 200!) перенесены для сохранности в специально оборудованный при раскопках музей (на Севастионе установлены копии). И вот на одном из них изображен император Клавдий, все одеяние которого составляют шлем, плащ и перевязь (и более ничего). В левой руке он держит круглый щит, а правой замахивается – очевидно, мечом, ныне утраченным – на полулежащую у его ног Британию. Левой рукой, на которой она возлежит, она пытается прикрыть наготу своей левой груди, в то время как правая грудь совсем открыта, а правая рука – протянута к Клавдию в мольбе о пощаде. Лик ее скорбен (у Клавдия, правда, не лучше, словно он только что ел лимон), волосы распущены, тело облачено в тунику. Под барельефом красуется греческая подпись, не оставляющая сомнения в том, какие персонажи изображены, – ΤΙΒΕΡΙΟΣ ΚΛΑΥΔΙΟΣ ΚΑΙΣΑΡ и ΒΡΕΤΑΝΝΙΑ.

Есть там еще один интересный барельеф, косвенно отражающий ту же тему: Клавдий – повелитель Земли и Моря (достаточно вспомнить славословия ему, приведенные выше, по поводу овладения Океаном). Император наг, стоит, широко расставив ноги, одной из них попирая сушу, другой – воду, которые персонифицированы соответственно одетой женщиной, которая протягивает ему наполненный всяческими плодами рог изобилия, и нагой русалкой-тритонидой с шикарной прической, протягивающей Клавдию руль корабля. Обе богини коленопреклоненны (если можно говорить о коленях у русалки, ну там роль ног выполняет столь же преклоненный раздвоенный хвост), и по этой причине император вдвое выше их. Вздымающийся за фигурой полукругом плащ изваян не просто так, в нем можно увидеть прообраз византийской мандорлы – круга божественного света, в который иногда включаются Христос или Богоматерь. Считается, что подобное изображение Клавдия, да вдобавок с присутствующими богиньками, – это образ вселенского спасителя, божественного защитника. Но лик его при этом, увы, все столь же кислый. Как и на барельефе с Агриппиной, его четвертой – и последней женой, но там хоть понятно, что от супруги ему нечего ждать чего-то хорошего, разве что знаменитых отравленных грибов.

Итак, можно четко датировать начало завоевания и довольно успешный первый его этап, завершившийся слоновьим триумфом Клавдия. Ввиду утраты части труда Тацита, который продолжает свое повествование с 47 г., обычно эта дата и указывается как окончание завоевания Британии Клавдием. Иногда – 45 г. В обоих случаях это неоправданно, и можно лишь условно говорить о некоей первой фазе завоевания, ибо дальнейшая история Британии даже в ближайшие годы, описанная Тацитом, представляет нам лишь череду военных кампаний римлян, то завоевательных, то карательных по отношению к уже, казалось бы, завоеванным землям. Не говоря уж о восстаниях Каратака, Боудикки, тяжелом поражении при Адриане, приведшем к созданию знаменитого вала… Общая картина между 43 и 47 гг. еле-еле вырисовывается. «Легкой прогулки» у римлян явно не получилось, Дион Кассий упоминает (см. выше) о боевых действиях Веспасиана и захвате им острова Уайт. Его противниками в 44–45 гг. выступили дуротриги. Долгое и упорное сопротивление римлянам при их движении на запад оказала большая (площадью 45 акров) и сильная крепость в Дорсете, известная ныне как Мэйден Касл, но в конце концов пала и она. Как и другая мощная крепость – Ход Хилл. Грозным очагом сопротивления стал остров Англси (Мона) – гнездо друидов, тем более опасное, что, как было показано в первой главе, именно эти могущественные жрецы были в состоянии объединить враждебные друг другу племена бриттов против римлян. Другой вопрос – почему все же не смогли и дождались кровавого прихода римлян в 60 г., но об этом – позже. К 47 г. римляне прошли до реки Северн на западе и Трента в центре; они вышли на линию Северный Уэльс – Хамбер, где им оказали сильное сопротивление горные племена, в то время как многие жители юго-востока предпочли массово эмигрировать в Ирландию. Особенно упорно сражались валлийцы (силуры и ордовики) под началом сына Кунобелина Каратака, иначе – Карадока. Появление его в Уэльсе было обусловлено, конечно, тем, что лишь там он мог найти себе верное войско: на юго-востоке часть царьков поддержали римлян, а среди многих тамошних племен жесткая завоевательная политика предков Каратака не могла не оставить черной памяти, так что они вряд ли бы поддержали его. Кроме того, сам по себе гористый Уэльс был природной крепостью, о которую, как свидетельствует история, веками разбивались усилия самых разных завоевателей – римлян, англосаксов, нормандцев… Так мы снова входим в период «писаной истории», предоставляя слово Тациту. Но перед этим отметим, что далеко не все бритты предпочли смерть, эмиграцию или партизанские действия. Многие, что называется, нюхнули римской жизни, смогли сговориться с завоевателями, а те, в свою очередь, проводили активную политику романизации – практически с самого что ни на есть начала. Лондонский акведук, снабжавший город питьевой водой, распределявшейся затем по трубам, например, датировался 43 г. Удачное расположение города на важной речной артерии было мгновенно оценено и купцами, и администраторами; немедленно из Лондиниума, как из центра паутины, пошли расходиться по подвластной части Британии знаменитые римские дороги – истинные артерии государства. Главные вели в два других больших города – Камулодунум и Веруламиум. Один из «милевых камней», отмечавших расстояния от этого города, был обнаружен во время разборки руин храма Святого Свитина, уничтоженного фашистскими бомбардировками, теперь он известен как Лондонский камень. Город на Темзе все больше становился торговым центром провинции, хотя административным оставалась прежняя столица Кассивеллауна – Камулодунум; правда, прокуратор Классициан, назначенный в 61 г., умер и был похоронен уже в Лондиниуме, что свидетельствует о постепенном «переползании» туда управленческого аппарата, да и местная надпись второй половины I в. свидетельствует о местопребывании в Лондиниуме совета провинции. Самый первый форум, уничтоженный потом Боудиккой, располагался на месте нынешнего Лиденхоллского рынка. Расцветали и прочие города. К 50 г. Веруламиум, один из прежних бриттских «оппидов», настолько разросся, приняв в свои недра колонистов, купцов и т. п., что получил право римского муниципия, что означало самоуправление и предоставление его жителям римского гражданства – еще не обесцененного Каракаллой. К этому же времени относится начало освоения – вернее, окультуривания – римлянами термальных источников в Сулии, ныне известном как Бат (а ведь Bath означает по-английски не что иное, как баню!). Высшие классы, и прежде не чуждые римского духа и имперской роскоши, немедленно стали коллаборационистами, и Британия начала покрываться сетью грубых подобий римских вилл, которыми властвовали местные «господа» под сенью римского орла. Клавдий инициировал появление верных себе «королей-клиентов» на подвластных и приграничных территориях – так, бывшим королевством Верики на юге овладел некий верный римлянам иценский вождь Когидубн, он же Когидумн (пожалованный римским гражданством и титулом «Царь и легат Августа в Британии», принявший смешанное римско-британское имя Тиберий Клавдий Когидумн, выстроивший в своей столице (Чичестере) храм Нептуна и Минервы, где предписал молиться о здравии и спасении императорского дома[63], и отстроивший себе в Фишборне шикарный дворец[64]), ицены с территории совр. Норфолка получили статус «союзников», королева бригантов Картимандуя гарантировала завоевателям помощь в отражении атак с севера (о них всех скоро поведает Тацит). Подчеркнем еще раз, что все это произошло всего через 7 лет после высадки Плавтия.

Прекрасные администраторы, римляне тут же привнесли этот свой талант на прежде девственную от засилья бюрократии британскую почву, причем опять же создавая штаты управленцев, активно пользовались коллаборационистами из местных. Племена реформировались в своего рода общины (civitates), знать которых формировала управленческий совет и органы местного самоуправления. Во главе новой провинции стоял пропретор – императорский наместник, первым из которых стал победоносный Плавтий; довольно большими полномочиями обладал прокуратор Британии (procurator provinciae, можно сказать, военно-финансовый секретарь), непосредственно подотчетный лишь императору и надзиравший за множеством важных для Рима вещей – переходом земель по вынужденным завещаниям и открытым конфискациям, действиями монополий, военных, судей, политикой местных вождей и др.

Заподозрить в римском завоевании лишь некую цивилизаторскую миссию было бы крайне смехотворно: как любая захваченная территория во все времена, Британия была обречена стать «дойной коровой». К 47 г. на государственном уровне были налажены добыча и вывоз полезных ископаемых, в первую очередь, естественно, металлов (пример – госконтроль на серебряных рудниках Мендипса, где серебро добывалось из залежей среброносного свинца). Все в том же году, как рассказывает Тацит (см. ниже), начались активные вылазки непокорных бриттов на территорию Римской Британии и ее сателлитов, в ответ новый наместник Осторий Скапула пошел на такую меру, как разоружение бриттов. Поскольку в категорию неблагонадежных попали все местные обитатели без исключения – включая т. н. союзников, это вызвало у местных друзей Рима серьезные вопросы, приведшие к недовольству. Восстали ицены – и были разбиты. К 49 г. XX легион (впоследствии – Валериев Победоносный) был выведен из Камулодунума – нужны были силы для решающего удара на запад, по Каратаку – и заменен отслужившими свое ветеранами – таким способом римское правительство планировало усилить свое влияние в провинции, превратив ее столицу (отныне именовавшейся «Клавдиевой победной колонией») в центр императорского культа (умершие благочестивые императоры объявлялись божествами, чье чествование сопровождалось возведением им храмов, назначением жрецов и жриц, установлением различных празднеств, совершением жертвоприношений и т. п., что якобы консолидировало общество – в общем, почти то же, что сейчас у нас, с одной небольшой, но важной разницей – до упадка империи только калигулы и домицианы объявляли себя богами при жизни), и кроме того, на случай мятежа ветераны были бы более действенной силой, нежели рядовые легионеры[65]. Дополнительный импульс им давало осознание владения землей, которой их наделило правительство, – каждый получал 50 югеров, что равняется 12,59 га. До наших дней оттуда дошли два уникальных памятника – сильно поврежденный 40-летнего дупликария (воина на двойном жалованье) Первой алы галло-фракийцев Лонгина, сына Сдапецематига из Сардики (совр. Софии), который невозможно датировать, и захоронение центуриона Марка Фавония Фацилиса, поставленное его вольноотпущенниками Верекундом и Новицием примерно в 50–60 гг. Сохранилась не только его статуя, изображающая воина с непокрытой головой, но в доспехах, с мечом и кинжалом на поясе, и держащего в руках виноградную палку (витис) – символ власти центуриона, которой он колотил своих подчиненных; сохранилась сама урна с его прахом и вотивная чаша. По всем признакам, захоронение было совершено еще до восстания Боудикки (некоторые исследователи, например Н. Филдс, полагают, что полученное памятником повреждение, от которого он раскололся надвое, было нанесено повстанцами Боудикки). Забегая немного вперед, отметим, что также до 60–61 гг. явно были выстроены храм почившего в 54 г. Клавдия, курия, театр, проведен акведук, вымощены дороги, выстроены дома в средиземноморском стиле, устроены мастерские, гончарные печи и т. д. А вот укрепления, разрушенные при взятии города в 43 г., отстроить как раз не успели… К сожалению. Но об этом – в соответствующем месте.

Теперь же обратимся к Тациту. Уже было отмечено, что часть его «Анналов» утрачена, однако в жизнеописании своего тестя Агриколы он дает кое-какую интересную информацию по интересующим нас вопросам: здесь и оценка британской политики Цезаря и его преемников, а также деятельность римских правителей Британии (в цитируемом отрывке – до восстания Боудикки). Подчеркнем особо, что информация Тацита заслуживает тем больше доверия (по сравнению с Дионом, например, которому мы в дальнейшем будем несомненно предпочитать Тацита), что он мог получить ее практически из первых рук – своего тестя, римского наместника Британии, начавшего свою военную службу на острове еще при наместнике Светонии Паулине, разбившем Боудикку:

«Итак, первым римлянином, вступившим с войском на землю Британии, был божественный Юлий, и хотя, выиграв сражение, он устрашил ее обитателей и захватил побережье, все же в нем следует видеть не столько завоевателя этой страны, сколько того, кто указал на нее потомкам. Затем последовали гражданские войны, когда вожди партий подняли оружие на республику, и о Британии, даже после установления мира, надолго забыли: божественный Август называл это государственной мудростью, Тиберий – наказом Августа. Хорошо известно, что о вторжении в Британию помышлял Гай Цезарь (т. е. Калигула. – Е.С.), и такая попытка была бы предпринята, если бы не его легко воспламеняющаяся и так же быстро остывающая душа и оказавшиеся бесплодными огромные приготовления против Германии. Божественный Клавдий задумал и осуществил повторное завоевание этого острова: он переправил туда легионы и вспомогательные войска и привлек к участию в походе Веспасиана, что положило начало будущему его возвышению: были покорены народы, пленены цари и всесильным роком впервые замечен Веспасиан.

Первым правителем Британии был назначен бывший консул Авл Плавтий; непосредственно за ним ту же должность занял Осторий Скапула, оба – выдающиеся военачальники; ближайшая к нам часть Британии, претерпев преобразования в управлении, в конце концов стала римской провинцией, и в ней была основана колония ветеранов. Некоторые племена были отданы в подчинение царю Когидумну (еще на нашей памяти он хранил безупречную верность по отношению к нам) в силу древнего и давно усвоенного римским народом обыкновения – иметь и царей орудиями порабощения. В дальнейшем Дидий Галл удержал завоеванное предшественниками и продвинул вперед весьма небольшое число укреплений, рассчитывая снискать себе похвалу за выполнение большего, чем требовалось его обязанностями. Преемником Дидия стал умерший в том же году Вераний. Далее здесь в течение двух лет кряду успешно действовал Светоний Паулин, покоривший несколько племен и усиливший укрепления; понадеявшись на них и напав на остров Мону, откуда оказывалась помощь еще не укрощенным народам, он тем самым создал в своем тылу благоприятную обстановку для мятежа» («Жизнеописание Юлия Агриколы», 13–14).

Далее – подробный рассказ Тацита из «Анналов» о деятельности римского пропретора Остория и борьбе Каратака (параллельный рассказ Диона Кассия практически не сохранился, за исключением одного фрагмента).

«Назначенный пропретором Британии (вместо Плавтия. – Е.С.) Публий Осторий нашел ее охваченною брожением, ибо враги, сочтя, что новый военачальник, не ознакомившись со своим войском и ввиду наступившей зимы, не решится противодействовать им, с тем большей дерзостью вторглись в пределы наших союзников. Но Осторий, хорошо зная, что страх или самоуверенность в неприятеле порождаются успешностью или неудачею первых боевых действий, незамедлительно устремляется во главе легковооруженных когорт на противника; истребив оказавших сопротивление и преследуя разбежавшихся, дабы они снова не собрались вместе и ненадежный мир не угрожал постоянными осложнениями полководцу и воинам, он решает отобрать оружие у подозрительных и, разбив лагерь, держать в узде область между реками Авоною и Сабриной. Первым воспротивилось сдаче оружия сильное племя иценов, не испытавшее разгрома на поле битвы, ибо оно добровольно заключило с нами союз. По их наущению обитавшие по соседству народы, задумав сразиться с нами, избрали местом расположения своего войска огороженное земляной насыпью поле с настолько узким проходом в него, что он был недоступен для нашей конницы. Римский военачальник, невзирая на то что вел за собою лишь отряды союзников и не имел при себе основных сил легионов, подступает к вражеским укреплениям с намерением овладеть ими и, расставив когорты для приступа, велит и всадникам изготовиться к бою в пешем строю. Затем по данному знаку его воины преодолевают насыпь и приводят в смятение неприятеля, стесненного своими же заграждениями. Понимая, что их ждет заслуженное возмездие за мятеж, и так как пути к бегству были для них отрезаны, они свершили тут много доблестных и славных деяний. В этой битве сын легата Марк Осторий заслужил боевое отличие за спасение римского гражданина»[66] («Анналы», XII, 31).

В Кембриджшире археологами раскопано бриттское укрепление близ Стоуниэ Кэмп, и Н. Филдс допускает, что оно могло быть тем самым, что со своими легковооруженными воинами штурмовал Скапула в 47 г. Там обнаружена не только иценская монета, но и в большом числе человеческие останки со следами рубящих ударов на костях, и в том числе размозженные детские черепа – страшные свидетели жестокой бойни. Так усмиряли иценов!

«Поражение иценов образумило тех, кто колебался между войною и миром, и Осторий повел войско на декангов. Были опустошены их поля, захвачена повсюду добыча, но враги так и не решились на битву, а сели и пытались порою исподтишка нападать на наш походный порядок, то их коварство не оставалось без наказания. И наши уже приблизились к морю, омывающему остров Гибернию (Ирландию. – Е.С.), когда вспыхнувшие у бригантов раздоры принудили римского полководца повернуть вспять, ибо он твердо решил не предпринимать новых завоеваний, пока не закреплены старые. Бригантов удалось усмирить, истребив небольшое число взявшихся за оружие и даровав прощение остальным; но ни строгостью, ни снисходительностью нельзя было удержать от открытых военных действий племя силуров, и для его подавления нужно было располагать находящимся поблизости укрепленным лагерем. Стремясь возможно скорее достигнуть этого, Осторий под прикрытием значительного отряда ветеранов выводит на захваченные им земли колонию в Камулодун, чтобы создать оплот против мятежников и внушить союзникам покорность законам» («Анналы», XII, 32). Кроме того, считается, что знаменитый Фосс Уэй, дословно – путь земляного рва (или ям), дорога, идущая меж римских фортов от Бристоля до Хамбера, – плод трудов Остория. Впрочем, эти форты с гарнизонами по 500 человек были неплохи для несения спокойной пограничной службы, но противостоять потоку повстанцев с Уэльса, а тем более остановить его, оказались явно не в силах. Поэтому уже после открытия военных действий линия была усилена рядом мощных крепостей, таких как Глостер (построена ок. 50 г. н. э. для размещения в ней целого легиона – II) и Линкольн, позволивших частично парализовать активность Каратака, перенаправив ее в северную часть Уэльса.

Дело в том, что довольно успешные походы римского правителя против отдельных племен или их союзов и создание им «засечной линии» привели в итоге к консолидации бриттского сопротивления вокруг потомка Кассивеллауна – Каратака, которому и Тацит отдает должное в рассказе о его сопротивлении: «Затем был предпринят поход против силуров, чью воинственность поддерживали надежды на силы Каратака, которого выдвинули многочисленные, не завершившиеся нашей победою битвы и столь же многочисленные успехи в действиях против нас, так что он затмил своей славою остальных полководцев Британии. Превосходя нас в том, что вследствие пересеченности местности мог использовать ее в своих целях, но уступая нам в силе войска, Каратак переносит войну в страну ордовиков и, соединившись с теми, кто страшился установления мира с нами, готовится дать решительное сражение, избрав для него место, подход к которому и отступление от которого, равно как и все прочее, были неудобны для нас и выгодны для его воинов: с одной стороны его прикрывали крутые горы, а где, продвигаясь по более отлогому склону, на них можно было взобраться, там он навалил камни наподобие вала; с другой стороны перед нами протекала река с ненадежным руслом и за укреплениями стояли толпы вооруженных врагов.

К тому же вожди племен обходили своих с увещаниями, укрепляли их дух, стремясь рассеять в них страх и воспламенить их надеждою и боевым пылом; сам Каратак носился взад и вперед, провозглашая, что этот день, эта битва положат начало либо отвоеванию ими свободы, либо вечному рабству; при этом он называл имена предков, изгнавших диктатора Цезаря, тех, чья доблесть избавила их от римского топора и от податей и сохранила им неоскверненными тела их жен и детей. И когда он говорил это и подобное этому, толпа отвечала ему криками одобрения и каждый клялся верой своих отцов, что ни копья, ни раны не заставят его отступить.

Это воодушевление в стане врага смутило римского военачальника; вместе с тем его страшили и преграждавшая ему путь река, и вновь возведенное неприятелем укрепление, и нависавшие над головой горы – все это, казавшееся ему грозным препятствием и обороняемое многочисленными защитниками. Но римские воины рвались в бой: они кричали, что доблесть все преодолевает; им вторили префекты и трибуны, укрепляя в войске боевую решимость. Тогда Осторий, определив на глаз, что действительно неприступно и где можно пройти, ведет за собою воодушевленных отвагой воинов и без труда переправляется через реку (исходя из этого, Р. Коллингвуд предполагает, что римский полководец разделил свои войска на несколько штурмовых колонн. – Е.С.). Когда наши подошли к валу и пока бой велся при помощи метательных копий и стрел, наши потери ранеными и убитыми превышали потери врага; но, после того как, построившись черепахою, они раскидали кое-как сложенные и лишенные связи каменные завалы и разгорелась рукопашная схватка в равных условиях, варвары начали отступать на горные кручи. Но и туда устремились наши застрельщики и тяжеловооруженные воины, одни – осыпая противника стрелами, другие – наступая сомкнутым строем, между тем как ряды британцев, не прикрытых ни панцирями, ни шлемами, пришли в расстройство; если они оказывали сопротивление воинам вспомогательных войск, их разили мечи и дротики легионеров; а если оборачивались к легионерам, их поражали обоюдоострые мечи и копья воинов вспомогательных войск. Победа была полной; наши взяли в плен жену и дочь Каратака и принудили его братьев сдаться на милость победителя.

Сам Каратак бежал к царице бригантов, по имени Картимандуя, рассчитывая найти у нее пристанище, но, так как поверженный беззащитен, он был закован в цепи и выдан победителям. Это произошло на девятый год после начала войны в Британии[67]. Отсюда молва о нем, перекинувшись на острова и распространившись в ближних провинциях, достигла также Италии, и здесь все хотели увидеть того, кто в течение стольких лет презирал наше могущество. Имя Каратака не оставалось безвестным и в Риме; и Цезарь (т. е. Клавдий. – Е.С.), превознося свой успех, тем самым возвеличил славу побежденного. Итак, созвали народ, словно его ожидало чрезвычайное зрелище: преторианские когорты в полном вооружении стояли на поле, простиравшемся перед их лагерем. Сначала провели клиентов царя, потом пронесли фалеры и ожерелья, добытые им в войнах с другими народами, затем показали его братьев, жену и дочь, и наконец его самого. Униженными были внушенные страхом мольбы всех остальных, но Каратак не взывал к милосердию ни опущенным взором, ни речами, но, когда подошел к трибуналу и встал подле него, сказал так:

“Если б я был, пока мне сопутствовала удача, столь же умерен в своих притязаниях, как знатен и взыскан судьбою, я бы прибыл в ваш город скорее в качестве друга, чем пленника, и ты бы, Цезарь, не погнушался заключить мир и союз с потомком прославленных предков и повелителем многих народов. И если мой нынешний жребий для меня унизителен, то тебе, напротив, он прибавил величия. У меня были кони, воины, оружие, власть; нужно ли удивляться, что всего этого я лишился не по своей воле? Если вы хотите всеми повелевать, то следует ли из этого, что все обязаны безропотно становиться рабами? Если бы я беспрекословно и сразу отдался под твою руку, то и моя участь не обрела бы известности и ты не обрел бы новой славы победою надо мной. Моя казнь вскоре будет забыта, но, если ты оставишь мне жизнь, я навеки стану примером твоего милосердия”. В ответ на это Цезарь даровал прощение и Каратаку, и его жене, и братьям. После того как с них сняли оковы, они те же хвалы и выражения благодарности, с какими перед тем обратились к принцепсу, воздали и Агриппине, которую увидели невдалеке на другой трибуне. Пребывание женщины перед строем римского войска было, конечно, новшеством и не отвечало обычаям древних, но сама Агриппина не упускала возможности показать, что она правит вместе с супругом, разделяя с ним добытую ее предками власть. Созванные затем сенаторы произнесли много высокопарных речей о захвате в плен Каратака, утверждая, что это событие не менее достославно, чем пленение Публием Сципионом Сифака, или Луцием Павлом Персея, или другими полководцами прочих царей, представших в оковах перед римским народом. Осторию определяются триумфальные отличия» («Анналы», XII, 33–38).

Как видим, передаваемая Тацитом речь пленного вождя местами не просто свободна, но даже дерзка. Можно предполагать, что, поскольку она была произнесена в Риме, да еще при стольких свидетелях, в ней есть больше исторического зерна, чем при иных подобных случаях (к вопросу аутентичности подобных речей следует вернуться позже, касаясь, например, патетического выступления Боудикки перед соплеменниками, «воспроизведенного» Дионом Кассием). Эта черта Каратака отражена в одном историческом анекдоте (в хорошем, подлинном смысле этого слова – как забавном или поучительном действительном случае или употребленном к месту изречении), существующем в двух вариантах: один – из эпитомы сочинения Диона[68], другой – более объемный, подчеркивающий заодно, что семья Каратака жила вместе с ним в Риме: «Предводитель британцев Каратак был взят в плен и отправлен в Рим. Его судил Клавдий, одетый в хламиду и восседающий на трибунале; тот, однако, получил помилование и жил в Италии со своей женой и детьми. Осматривая однажды Город и дивясь его размерам и великолепию зданий, он воскликнул: “Как вы, обладая столь огромными богатствами, можете зариться еще и на наши лачуги?”» (Petr. Patr. Exc. Vat. 42, p. 208 sq. Mai. = p. 191, 12–19 Dind.).

Сведений о его дальнейшей судьбе не сохранилось, ясно одно: он навсегда выбыл из игры, хотя события на его родине продолжали развиваться все более бурно и все менее благоприятно для римлян, так что, надо полагать, были б у него возможность и/или желание вернуться и возглавить сопротивление, он бы это сделал. Интересно, что память о нем не угасла на протяжении всех последующих веков. В более древние времена он был своеобразным мистическим героем валлийских сказаний под именем Карадога, сына короля Брана Благословенного и племянника исторического Кассивеллауна (который на самом деле приходится ему прадедом или прапрадедом). А в I Мировую войну один из английских легких крейсеров типа «Каледон» получил имя в его честь – в форме «Карадок» (служил в 1917–1946 гг., приняв участие в обеих Мировых войнах). Что интересно, он активно участвовал в интервенции против Советской России: на его счету – позорнейшее для нашего флота и руководства пленение на Балтике двух эсминцев – «Спартак» (с «красным адмиралом» Ф.Ф. Раскольниковым на борту) и «Автроил», на Черном море – обстрелы Каффской бухты, Феодосии, Николаева, Очакова, а на Азовском – боевые действия против махновцев.

Археология, как всегда, добавляет очень важные и живые детали к описываемым событиям времен Каратака: семьи белгских беженцев скрывались от римлян на западе Британии, доказательством чего стали многочисленные бытовые предметы, извлеченные из торфяника Ллин-Керриг-Бах, а также железная подставка для дров из Кейпел-Гармона и пивная кружка из Траусфинидда. Баснословная средневековая валлийская традиция приписала происхождение династии своих королей от рода Кассивеллауна, что, кстати, вполне можно связать с пребыванием там Каратака.

Однако пленение Каратака вовсе не означало прекращения бриттского сопротивления, даже наоборот: самоуспокоенность римлян, беспристрастно зафиксированная Тацитом, привела к ряду тяжелых и позорных поражений, в т. ч. – целого легиона; римляне с трудом удержали ситуацию под контролем, им даже пришлось спасать царицу-коллаборационистку, выдавшую им Каратака. Положение в начале этого этапа противостояния усугубило распыление сил II легиона, продолжавшего возводить форты и застигнутого врагом. Изложение событий 52–58 гг. н. э. у Тацита выглядит следующим образом:

«Его (Остория. – Е.С.) до этого успешные действия сменяются в дальнейшем частичными неудачами, то ли потому, что после устранения Каратака наши сочли, что война окончена, и повели ее не в полную силу, то ли потому, что, скорбя об утрате такого царя, враги возгорелись жаждою мщения. Они окружают префекта лагеря, оставленного вместе с когортами легионов для возведения крепостей на земле силуров. И если бы из ближних укреплений не отправили с известием об этом гонцов и осажденным не пришли спешно на выручку, они были бы полностью истреблены. Тем не менее в этих боях пали префект, восемь центурионов и наиболее отважные из рядовых воинов. Немного спустя неприятель снова разгромил наших, занимавшихся заготовкою продовольствия и фуража, и высланные для их поддержки отряды вспомогательной конницы.

Тогда Осторий бросил на помощь когорты легковооруженных, но и это не остановило бы бегства, если бы не вступили в бой легионы. Их мощь уравняла положение сражающихся сторон, и вскоре наши стали брать верх. Враги, понеся незначительные потери, ибо день был уже на исходе, бежали. С той поры следовали одна за другою бесконечные, чаще похожие на грабительские, набеги, стычки то среди горных лесов, то среди топей, куда кого приводили случай или отвага, опрометчивая попытка или продуманный замысел, жажда мщения или поиски добычи, по приказанию, а иной раз и без ведома военачальников. В этих схватках силуры дрались с невиданным дотоле упорством, ибо их распаляла распространившаяся молва о словах римского полководца, заявившего во всеуслышание, что, подобно тому как некогда было частью истреблено, частью переправлено в Галлию племя сугамбров, так должно искоренить даже самое имя силуров. Захватив врасплох две когорты вспомогательных войск, неосторожно увлекшихся грабежом из-за жадности начальствовавших над ними префектов, враги принялись щедро распределять трофеи и пленных и подстрекать другие народы к возмущению против нас; и случилось так, что именно в эти дни, не выдержав бремени тяжких забот, умер Осторий; его кончина немало обрадовала врагов, считавших, что, если это отнюдь не заслуживавший презрения полководец и не был умерщвлен в битве, его все же умертвила война.

Узнав о смерти легата, Цезарь, чтобы не оставлять провинцию без правителя, назначил вместо него Авла Дидия. Прибыв со всей возможной поспешностью, тот, однако, застал там тревожное положение, ибо, пока он находился в пути, враги нанесли поражение легиону, которым начальствовал Манлий Валент; молву об этом событии они всячески раздували, чтобы устрашить прибывающего к ним римского полководца, а он, в свою очередь, преувеличил дошедшие до него слухи, чтобы снискать себе большую славу, если ему удастся положить конец беспорядкам, и большую снисходительность, если они затянутся. Этот урон причинили нам те же силуры, и они наседали на нас во многих местах, пока не были рассеяны стремительным наступлением Дидия. После пленения Каратака наиболее сведущим в военном деле среди врагов был Венуций из племени бригантов, о чем я упоминал выше (в не дошедшей части «Анналов». – Е.С.), долгое время хранивший нам верность и поддерживаемый римским оружием, пока он состоял в браке с царицею Картимандуей, но после происшедшего между ними разрыва, а затем и войны ставший проявлять враждебность и в отношении нас. Впрочем, вначале борьба шла лишь между ними самими, и Картимандуя, прибегнув к хитрости, захватила брата и родственников Венуция. Это особенно распалило ее врагов, считавших бесчестьем подчиняться владычеству женщины, и отборные воины с их стороны предпринимают нападение на царский дворец. Мы предвидели это заранее, и высланные на помощь царице когорты вступили в ожесточенный бой с неприятелем, протекавший вначале с переменным успехом, но в конце концов увенчавшийся нашей победой. С таким же успехом сразился и легион, которым начальствовал Цезий Назика; и вообще, обремененный преклонным возрастом и осыпанный почетными наградами, Дидий полагал достаточным сдерживать неприятеля, действуя через своих подчиненных. Хотя сообщенное мною было выполнено в течение нескольких лет и двумя пропреторами, я объединил их деяния вместе, дабы, отдаленные друг от друга, они не подверглись незаслуженному забвению» («Анналы», XII, 38–40).

Переходя к описанию восстания Боудикки, Тацит дает еще некоторые сведения, предшествовавшие ему: «В консульство Цезенния Пета и Петрония Турпилиана (61 г. н. э. – Е.С.) нам пришлось понести в Британии тяжелое поражение; Авл Дидий, как я упоминал выше, сохранил в ней только старые приобретения, а его преемник Вераний, незначительными набегами разорявший силуров, умер, не успев расширить военные действия; пользуясь при жизни славою мужа строгих нравственных правил, он выказал себя в завещании суетным честолюбцем: расточив Нерону обильную лесть, он заявлял, что окончательно подчинил бы его власти эту провинцию, доведись ему прожить еще хотя бы два года» («Анналы», XIV, 29).