Утверждение о том, что римские легионы были отозваны из Британии на защиту Рима, давно стало хрестоматийным, однако оно по существу неверно, хотя основано не на пустом месте. Прежде чем представить доказательную базу, проанонсируем: уход римских войск вовсе не был одномоментным; он не носил этакого полупарадного прикрытия военно-политического поражения вроде вывода советских войск из Афганистана; уход римлян представлялся явлением временным, более того – позже они вернулись, хотя и ненадолго, и потом бесхозная Британия, оставшись без прикрытия римской военной машины, еще почти полвека спустя слезно обращалась к своим бывшим хозяевам, моля их вернуться. А если добавить ко всему этому тезис о том, что римские британские войска пошли не защищать центральную власть, а захватывать ее в пользу очередного выдвинутого Британией узурпатора, тогда привычная доселе картина вообще меняется резко и непредсказуемо.

Как ни парадоксально, главным дезинформатором стал все тот же Гильда Премудрый, без сочинения которого «О погибели Британии» описать весь этот самый процесс гибели Римской Британии немыслимо. Но нельзя забывать – Гильду отделяет от «римского исхода» более века, поэтому сложно сказать, насколько на его произведение повлияла аберрация времени, устная традиция и т. п. Других аутентичных памятников британского происхождения подобающего времени просто нет, сравнивать не с чем. И в изложении Гильды уход римлян выглядит, как некая усталость от Британии: они кое-как обучили островитян военному делу, возвели очередной вал – и удалились навсегда: «Стало быть, римляне, заявив родине, что ни под каким видом беспокоить себя столь трудоемкими экспедициями более не могут и из-за невоинственных бродячих воришек римские знамена, такое и толикое войско, землей и морем изматывать, но, убеждая, что лучше, приучив лишь только себя к оружию и мужественно сражаясь, они могли бы всеми силами защищать страну, жалкое имущество, супруг, детей и, что важнее всего этого, свободу и жизнь и, если только не расслабятся от вялости и окоченения, никогда бы племенам сильнее себя, протянут уже никоим образом не безоружные – чтобы их заковали в оковы – руки, но вооруженные щитами, мечами и копьями, готовые к убийству, сочли и что необходимо оставить нечто для увеличения удобства народу – стену не как другую – за счет общественный и частный, взяв с собой злосчастных туземцев, протянули, построенную обычным образом прямым путем от моря и до моря между городами, которые были собраны здесь же (в основном из-за страха перед врагами), передали трусливому народу внушительные указания и оставили образцы оружия, которое надлежало завести. И на берегу океана у южного берега, который был под властью их кораблей, так как и отсюда надлежало бояться диких варварских зверей, через определенные промежутки ввиду моря, и попрощались, как люди, не намеренные более вернуться» («О погибели Британии», 18).

Посмотрим, каков был римский взгляд на вещи и о чем свидетельствует история. Действительно, готскую опасность для Римской империи в начале V в. преуменьшать никоим образом нельзя, ибо итог ее широко известен – падение Вечного Города в 410 г. (хотя, учитывая, что столицей уже была болотистая Равенна, взятие Рима было больше пропагандистско-трофейным событием, нежели реально стратегическим). Центральной власти в 402 г. пришлось отправить на очередную Готскую войну один легион из Британии, о чем свидетельствует поэт Клавдий Клавдиан, повествуя, как Стилихон собирал войска, что называется, с миру по нитке:

Тогда готско-кельтские орды были разбиты в Италии (где они появились не без подачи Восточной Римской империи, т. е. Византии, откупившейся от них), однако в 405 г. известный ирландский вождь Ниалл Девяти Заложников совершил нападение на южный берег Британии (которая потом десятилетиями будет страдать от него), а в 408 г. Стилихон, кстати говоря, женатый на кузине Гонория и сам отдавший ему в жены двух своих дочерей (посменно), был зарублен в итоге подковерной придворной борьбы – тем самым, выражаясь фигурально, Западная империя сама выпустила из своих ослабевших рук меч. Однако еще до его гибели, в 406–407 гг. пришли в движение центробежные силы в Британии, последовательно выдвинув трех претендентов на императорский престол Запада. Зосим пишет: «В царствование Аркадия, в седьмое консульство Гонория и второе Феодосия, легионы в Британии взбунтовались и провозгласили императором Марка (407 г.), повинуясь ему во всем, но, после того как он не выполнил их условий, его убили и выдвинули Грациана, которому дали пурпурную тогу, диадему и телохранителей, подобно настоящему императору» («Новая история», VI, 2, 1). Тот же автор объясняет причину этого возмущения британских войск: «Ранее, в шестое консульство Аркадия (его коллегой был Проб), вандалы в союзе со свевами и аланами перешли через Альпы и разграбили провинции по сю сторону от них. Они продвигались с таким кровопролитием и творили такие ужасы, что даже войска в Британии, которые тоже были укомплектованы варварами, под угрозой нападения выбрали себе узурпаторов – Марка, Грациана, а затем – Константина» («Новая история», VI, 3, 1).

Ученые нашего времени, А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер, несколько иначе показывают причину британского военного недовольства: «Когда к началу V в. войска Стилихона отошли от границы Рейна, чтобы защитить Северную Италию от вестготов Алариха и других племен, он потребовал для этой цели и легион из Британии. По-видимому, местная пограничная охрана функционировала на севере и западе, так как о новых нападениях мы вновь узнаем лишь к концу первого десятилетия V в. К тому же, как было указано, города Британии были обнесены прочными стенами, вследствие чего правительство в Равенне и сочло, по-видимому, возможным отвести оттуда войска. Римская армия в Британии восприняла это как пренебрежительное отношение к себе. В 406 г. выступили два узурпатора – Марк и Грациан, которые, однако, вскоре были убиты. К началу 407 г. произошло… серьезное нарушение границы на Рейне германскими и аланскими племенами. Британская армия вновь пыталась посадить на трон своего ставленника Константина. Утверждают, что он был простым солдатом. Этот претендент на трон императора – Константин III – привлек на свою сторону легионы Британии и весной 407 г. явился со всеми боеспособными частями армии в Галлию».

Орозий дополняет Зосима (пер. с англ. Е.С.): «Пока эти племена неистовствовали в Галлии, а Британии Грациан, гражданин острова, был незаконно сделан императором и [затем] убит. На его место был избран Константин – с нижайшего военного звания, исключительно из надежд, вселяемых его прославленным именем, а не по причине какой-либо его собственной доблести. Лишь только обретя власть, он переправился в Галлию. Там он бывал частой жертвой обмана со стороны варваров, заключавших с ним пакты, ставшие причиной большого вреда для государства» («Против язычников», VII. 40, 4).

Однако сочинение Зосима убеждает нас, что Орозий пристрастен. Впрочем, так же пристрастен язычник Зосим: это тот самый человеческий фактор, от которого никуда в истории не деться. Каждый излагает события со своей точки зрения, отсеивая не вписывающееся в его концепцию, поэтому ко всему надо относиться критически. Что Химке белое, то ему – рябое! Итак, Зосим довольно положительно оценивает деятельность узурпатора в деле отражения варварской опасности во всеимперском масштабе: «Через четыре месяца, будучи недовольными и Грацианом, (британские) солдаты сместили и убили его, а его преемником сделали Константина. После назначения Юстиниана и Небиогаста военными магистрами Галлии Константин оставил Британию и переправился на континент. Достигнув Бононии[130] в Нижней Германии, первого города после переправы через пролив, он задержался там на пять дней и за это время подчинил все войска вплоть до Альп, отделяющих Галлию от Италии. Таким образом Константин, казалось, получил прочную власть над империей, но Стилихон высылает против него магистра Сара со своими воинами. Последний вызывает на себя Юстиниана с его силами, разбивает большую часть его войска, убивает его самого и захватывает огромное количество добычи. Затем Сар осаждает Валенцию, так как он знал, что Константин считает ее гарнизон очень надежным, и задерживается там. Оставшийся в живых магистр Небиогаст делает Сару мирные предложения. Сар по-дружески принимает их. Впоследствии, когда этот магистр изменил своей клятве, Сар без промедления убил его без малейшего уважения к собственным обещаниям. Когда же Константин назначил новыми магистрами франка Эдобинха и бритта Геронтия, Сар, напуганный их военным опытом и храбростью, отступает от Валенции. Осада крепости продлилась лишь семь дней. Под яростными атаками магистров Константина Сар бежал почти голым, а все свои трофеи был вынужден оставить багаудам, с которыми столкнулся близ Альп, чтобы получить разрешение перейти в Италию. Вследствие этого, когда Сар благополучно ушел в Италию, Константин провел смотр своего войска и принял решение разместить равное количество солдат в каждом из проходов в Альпах. Таковых на пути их Галлии в Италию было три – в Коттийских, Пеннинских и Морских Альпах. Он полагал, что вышеупомянутые меры предосторожности было необходимо принять по следующим причинам (далее Зосим рассказывает о вторжении варваров, см. выше – VI, 3, 1)… В острых стычках с варварами римляне вышли победителями и убили множество врагов, но не преследовали тех, кто спасался бегством (в подобных случаях они должны были уничтожить их). Римляне позволили врагам оправиться от поражения, собрать множество сил и подготовиться к новым битвам. Вот по каким причинам Константин впоследствии установил гарнизоны для предотвращения свободного прохода варваров в Галлию. Он также полностью обезопасил Рейн, который был заброшен со времени императора Юлиана» («Новая история», VI, 2, 2–6, 3, 2–3).

Итак, читатель видел, сколько войск понадобилось Константину для его деятельности, и нет сомнения в том, что он привел их на континент из Британии, даже отмечено имя одного из бриттских полководцев – Геронтий. По мере того как развивались события, этот бритт восстал против сына узурпатора, заодно интересно, как Зосим объясняет отпадение Британии от Римской империи: «После устройства дел в Галлии Константин даровал тогу цезаря своему старшему сыну Константу и направил его в Испанию (408 г.). Константин страстно хотел добиться власти над всеми теми провинциями и в тех границах, на которые номинально распространялась его власть. Для этого нужно было победить полководцев Гонория. Последние, пребывая в страхе, собирали войско из местных солдат и собирались напасть на Константина за Пиренеями. Если бы после этого император Гонорий вывел войско из Италии, то Константин мог бы быть полностью окружен и разбит. Поэтому Констант перешел в Испанию с магистром Геронтием, назначил Аполлинария префектом претория… магистром оффиций, а также произвел назначения на другие гражданские и военные посты. Этим Констант вызвал гнев родственников императора Феодосия, которые были обеспокоены делами в Испании. В своей первой атаке противники Константа силами лузитанских отрядов превзошли себя. Затем они привлекли множество рабов и колонов и, хотя создали для Константа большую угрозу, их надежды были расстроены. В конце концов они вместе со своими семьями были пленены Константом. Когда их братья Феодосиол и Лагодий узнали о происшедшем, первый из них бежал в Италию, а другой – на Восток.

После таких успехов в Испании Констант возвратился к своему отцу Константину, выговорив себе выдачу Верениана и Дидима (родственников императора Гонория, см. позже. – Е.С.). На пути из Испании в Галлию Констант опередил магистра Геронтия с его галльскими гвардейскими легионами, а испанские легионы тем временем потребовали, чтобы их возглавил Констант как по обычаю, так и потому, что задача поддержания безопасности их страны не могла быть отдана на откуп чужеземцам. Верениан и Дидим, будучи приведены к Константину, были незамедлительно преданы смерти, а Констант был опять отправлен отцом назад в Испанию вместе с магистром Юстом. Обозлившись на Константа, Геронтий разбил его воинов и побуждал варваров в Галлии восстать против Константина. Последний не смог противостоять варварам, так как большая часть его сил ушла в Испанию. Это позволило варварам из-за Рейна совершать невозбранные вторжения.

Они нанесли жителям Британии и некоторым из галльских народов такой урон, что те отложились от Римской империи, более не повинуясь римскому закону, а вернувшись к своим племенным обычаям. Британцы, однако, вооружились своими силами и, показав много отваги, обеспечили собственную безопасность и свободу своих городов от набегов варваров. Тогда же вся Арморика и другие галльские провинции, следуя примеру британцев, таким же образом освободились своими силами, изгнав римских чиновников и установив такое правление, какого они хотели. Восстание британских и галльских провинций пришлось на время тирании Константина, потому что варвары воспользовались его бездарным правлением» («Новая история», VI, 4, 1–4; 5, 1–3; 6, 1).

Итак, прежде чем разбирать дело дальше, следует непременно отметить моменты, обрисованные Зосимом или намеки на которые можно извлечь из его труда, – что то, что узурпатор Константин определенно использовал британские войска для защиты Западной Римской империи от варваров и в то же самое время для овладения ею; что никаких намеков на вывод римских войск из Британии «на защиту Рима от готов» у Зосима не содержится; наконец, что британцы, а по их примеру и галлы, самостийно «отложились» от Римской империи в результате бунта, поднятого по причине слабости центральной власти и, естественно, это было сделать тем легче, чем меньше «правительственных войск» оставалось в Британии и Галлии, если вообще правомерно говорить о «правительственных войсках» на территориях, выдвинувших и поддерживающих узурпатора. Каково? Опровергнуты и Гильда, и все поколения, писавшие вслед за ним о мифическом уходе римлян стройными колоннами с несчастного острова «на защиту Рима». Безусловно, интересна также роль бриттского полководца с греческим именем, Геронтия, в восстании Константина и борьбе с ним. Геронтий «предал предателя», узурпатор пошел на переговоры с законной власть – и был признан, как повествует Зосим:

«Узурпатор Константин отправил евнухов к Гонорию просить извинений за присвоенную им, корону, сказав, однако, что он не отдаст ее для легитимного избрания, так как она дана ему силой солдат.

На это Гонорий, видя, что будет очень трудно начинать другую войну в тот момент, когда варвары Алариха стоят на волосок от власти, и, кроме того, помня о своих родственниках Верениане и Дидиме, находившихся в руках узурпатора, гарантировал выполнение его просьбы и отправил ему императорское одеяние в соответствии с установленным порядком, отправив назад евнухов. Эти его заботы о своих родственниках были, однако, тщетны, так их должны были убить еще до прибытия посольства» («Новая история», V, 43, 1–2).

«Когда очень умеренные требования Алариха были так оскорбительно отвергнуты, он со всеми своими силами двинулся на Рим, решив упорно продолжать осаду города. Именно тогда для встречи с Гонорием прибыл посол от галльского узурпатора Константина. Это был Иовиан, известный своей ученостью и другими достоинствами. Он спросил, может ли быть утвержден предварительно согласованный мир, и может ли быть гарантировано прощение для убийц родственников Гонория Дидима и Верениана. В качестве оправдания он ссылался на то, что последние были убиты вовсе не в правление Константина. Поскольку Гонорий колебался, Иовиан заявил, что императору было бы благоразумно пойти на уступки, так как он совершенно погряз в италийских делах. Кроме того, если бы Иовиану было бы позволено возвратиться к Константину и разъяснить ему положение дел, то последний мог бы подойти со всеми галльскими, испанскими и британскими легионами для помощи в разрешении кризиса вокруг Италии и Рима. На таких условиях Иовиану было разрешено отбыть» («Новая история», VI, 1, 1–2). В очередной раз доказывается, что британские войска находятся в Европе, причем ими совершенно волюнтаристски распоряжаются – что тоже могло, по идее, привести к антиримскому восстанию. К сожалению, на этом Зосим умолкает, но рассказ продолжается Орозием, демонстрирующем перемену позиции Гонория по отношению к Константину (пер. с англ. Е.С.):

«В 1165 год от основания Рима (410 г. н. э.) император Гонорий, видя, что с варварами никоим образом не справиться, пока вокруг столь много узурпаторов, приказал, чтоб именно их первым делом и низложили. Верховное командование для осуществления этой операции возложи на комита Констанция… (который) отправился в Галлию с войском и осадил Константина в Арле (новой столице Галльской префектуры. – Е.С.), взял его в плен и предал смерти (411 г.). Вместе с тем… Констант, сын Константина, был убит в Вене комитом Геронтием, человеком, более склонным ко злу, нежели к добродетели, и поставившим на место Константа некоего Максима. Сам Геронтий был убит своими же воинами» («Против язычников», VII, 42, 1–4).

Итак, подводя очередные итоги всему выше цитированному, видим, что, во-первых, авантюра Константина лишила Британию войск: опять же не всех – можно допустить, что узурпатор забрал легионы – два оставшихся, II Августа и VI Победоносный, полевые армии – но не все ж гарнизоны до единого человека! Поскольку это не было демонстративным «прощанием навеки», вполне можно разделить утверждение некоторых современных историков о том, что перед 410 г. римляне уходили вовсе не навсегда и имели холодный расчет вернуться! Вот, что пишет А. Мортон: «В 407 г. долгий период римской оккупации закончился двумя событиями. Первым был уход Константина, который с основными войсками находился в Британии, а теперь решил попытаться захватить императорский престол. Вторым был переход через Рейн в Галлию большого числа германцев, которые отрезали Британию от римского мира и помешали возвращению или замене отошедших легионов. Принято говорить, что 407 г. отмечает “уход римлян”, и в некотором смысле это правильно. Но все же у римлян не было никакого заранее обдуманного плана ухода из Британии. Константин только намеревался прибавить новые провинции к той, которой уже владел, и тот факт, что его легионам не удалось вернуться, можно рассматривать почти как случайность». То же – у П. Сэлуэя: «В Notitia Dignitatum содержится полный перечень всех военных и гражданских постов в Британии – по крайней мере на бумаге; и это наводит на мысль, что в имперских ведомствах возвращение Британии считалось само собой разумеющимся – как это не раз бывало в прошлом».

Затем остров немедленно подвергся атакам варваров и, если доверять Зосиму, восстал против римской власти – не важно, в чьем лице, узурпатора ли Константина (временно легализованного Гонорием), либо самого Гонория. Можно спорить, было ль это разумно – скорее это был жест отчаяния: британцы ничего этим не приобрели, хотя, по ходу дела, ничего уже не лишились. Помочь им было просто некому.

Важно, что Гильда, описывая нашествие варваров после «ухода» римлян, поминает приличное, хоть и бездействующее островное войско – а его можно рассматривать по-разному, и как сугубо местное ополчение, и, что кажется куда более верным, как романо-бриттские гарнизонные части, оставленные Константином на острове, – таково наше мнение (и примерно так же рассуждает Е.Е. Барсук, анализируя сведения Зосима, и Клиари тоже полагает, что гарнизоны вала Адриана и саксонских фортов были оставлены на месте): «Таким образом, когда те уехали восвояси, возникли наперегонки из курахов (примитивные кельтские суда из шкур на шпангоутах, описанные в 1-й главе данной работы. – Е.С.), которыми они были перевезены через долину Тефии, как будто грязные когорты червячков, когда Титан пылает зноем, из самых узеньких отверстий норок, – мерзейшие банды скоттов и пиктов, нравами отчасти разные, но согласные в одной и той же жажде пролития крови колодники, более покрывающие волосами лицо, нежели постыдные и к постыдным близкие части тела – одеждой. Узнав о том, что покровители (т. е. римляне. – Е.С.) вернулись домой и наотрез отказались приходить опять, они увереннее, чем обычно, захватили у туземцев всю северную и крайнюю часть земли до самой стены. При этом в высокой крепости было поставлено войско, ленивое в битве и неловкое в бегстве, ни к чему не способное со своими дрожащими поджилками, которые днями и ночами ослабевали в дурацком сидении на месте. Между тем не прекращали [действовать] крючковатые орудия обнаженных, которыми несчастнейшие граждане стаскивали со стен и сбрасывали на землю. Так, стало быть, наказание безвременной кончины приносило пользу тем, кого похищала такая погибель, ибо жалких и неминуемых страданий своих братьев и детей они избегали быстрой кончиною. Чего же больше?! Города и высокая стена оставлены – и опять бегство граждан, и опять рассеяния, более отчаянные, чем обычно, и опять преследования врагов, и опять умножаются еще более жестокие истребления; и, словно овечек, мясники раздирают бедных граждан на части враги, так что в своем существовании они уподобилось диким зверям. Ибо, разбойничая, они уничтожали и друг друга, и запас продовольствия несчастнейших граждан. И внешние несчастья усугубились домашними мятежами, поскольку таким образом из-за столь частых разорений весь народ лишился всей опоры съедобной, так что спасало только одно – охотничье искусство» («О погибели Британии», 19). В период этих массовых набегов пали крепости Хантклифф, Кейстор-на-Норвиче и многие другие.

Уникальное свидетельство Зосима позволяет предположить обращение британцев к Гонорию, так как известно о его ответе им: «Аларих осадил Бононию[131], но осада затянулась на много дней, и город он взять не смог. Поэтому он двинулся в Лигурию… Гонорий направил послания городам Британии, призывая их позаботиться о себе своими силами; свои же войска он наградил деньгами» («Новая история», VI, 10, 2). С одной стороны, видим, что бунтовщики обратились за помощью к законному к императору; с другой – что он им отказал. Вряд ли в этом стоит видеть какую-то недалекую месть ограниченного человека, скорее всего – просто бессилие. А.Г. Глебов и А.В. Медведев полагают, что ко времени этого послания в Британии не осталось твердой римской власти – в противном случае это послание должно было бы быть адресовано римскому главе острова – викарию (последние должностные лица этого ранга, управлявшие диоцезом между 395 и 406 гг., – Викторин и Хрисанф). Адресатом могли выступить единственные организованные сообщества – городские магистраты и советы цивитатов (сохранение их влияния прослеживается в том, что варварские королевства Британии – Дейра, Регед, Поуис, Кент и др., в основном, создались именно в их границах). Однако Зосиму просто могло быть не до таких тонкостей, тем более что «живого текста» послания он не приводит, лишь кратко передавая его суть.

П. Сэлуэй отмечает: «(Местные землевладельцы) утратили доверие к императору, бюрократии и армии как к самой надежной гарантии сохранения их достатка и благополучия. И жестокие политические гонения в Галлии, которые учинили офицеры Гонория после смерти Константина III, никак не поддерживали этого доверия».

Другое интересное соображение Глебова касается отсутствия на острове римских монет, отчеканенных в столице после 410 г. (П. Сэлуэй и М. Адамс вообще ограничивают этот вопрос 402 г.[132], А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер – 408 г.), т. е., если б там оставалось регулярное войско и администрация, им должны были бы обеспечиваться выплаты из центрального казначейства. Довольно логично, если не принимать во внимание особого положения островитян – помнится, при Юлиане Отступнике варвары и зерно-то из Британии в Германию не пропускали, вряд ли они пропустили б на остров деньги, особенно учитывая, что в 407 г. бургунды заняли Иберийский полуостров и преизрядную часть нынешней Франции, а пираты-саксы по-прежнему владели Ла-Маншем. Резонный тогда вопрос: разве нельзя было расплачиваться старыми?.. Наконец, монеты из Силчестера опровергают положение Глебова – они датируются вплоть до 420 г., тем самым подтверждая факт, обычно игнорируемый подавляющим большинством историков или игнорируемый ими: возвращение римлян в Британию!!! В эту же «копилку» следует добавить золотые монеты Гонория и Аркадия, а также серебряный брусок с официальным штампом[133], найденные в 1777 г. у речной стены Тауэра, подтверждающие продолжение функционирования римского лондонского казначейства, упоминаемого в позднеимперских документах. Предположили, что юго-восточный сектор Лондиниума, тот, где сейчас высится Тауэр, был спешно переоборудован в цитадель «последнего отступления». Запустение одного из местных особняков датируется первой четвертью V в. Весьма интересны записи в «Англосаксонской хронике», которая ДВАЖДЫ отмечает уход римлян с острова (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господне 409. В этот год готы штурмом взяли город Рим, и после этого римляне уже никогда не правили в Британии; и это случилось около 1110 лет после того, как он был построен. Всего же они правили в Британии 400 и 70 лет, с тех пор как Юлий Цезарь впервые обнаружил [эту] землю… (казалось бы, римлян «проводили» раз и навсегда – и вдруг! – Е.С.) Лето Господне 418. В этот год римляне собрали все сокровища, которые были в Британии, и что-то из этого зарыли в землю, так что до сих пор никто не может найти, а что-то увезли с собой в Галлию».

Р. Иглз просто сухо упоминает о пребывании римлян на острове в 417–426 гг., которое П. Сэлуэй называет единственной попыткой отвоевания Британии, датируя ее 425–429 гг. (А.Р. Корсунский и Р. Гюнтер близки к датировке Иглза – 417–429 гг.). Однако, на взгляд автора данной работы, именно это позволяет объяснить слова Гильды, иначе не поддающиеся толковому изъяснению, – о том, что впоследствии ситуация на острове несколько исправилась, так что и разбойные племена затаились. С чего бы иначе? Правда, принято считать, что упоминаемый им в начале фрагмента Агиций – это знаменитый «последний римлянин», государственный и военный деятель Аэций (390–454 гг.) – победитель Аттилы на Каталаунских полях (451 г.), бывший в третий раз консулом в 446 г., однако, во-первых, это мог быть и не он (хронология уже не вписывается, в Британии уже пора высаживаться англосаксам, поэтому М. Адамс в качестве альтернативы предлагает 432 г.; кроме того, в нем видят галло-римского вельможу Эгидия, объявившего себя королем Суассона – вот только консулом он ни разу не был), а во-вторых, Гильда уже мог попутать и хронологию, как-никак, через век писал: «Стало быть, опять посылают жалостные оставшиеся письма к Агицию, римскому государственному мужу, говоря так: “Агицию, трижды консулу – стон британцев”, и, немного ниже, жалуясь: “варвары гонят нас к морю, гонит море к варварам; мы зарезаны или утоплены между этими двумя родами погибели!”» Однако никакой помощи на это они не получили.

Между тем ужасный и позорнейший голод неотступно преследовал непостоянных и колеблющихся, так что многих из них вынудил безотлагательно отдать кровавым разбойникам побежденные руки, чтобы получить хоть немножечко еды для поддержания жизни. Другие же – никак, поскольку они предпочли из самих гор, пещер и ущелий, сплетенных терновников, продолжать сопротивляться. И тогда в первый раз врагам, которые многие годы совершали разбой, нанесли поражение, веря не в человека, а в Бога, согласно тому, что сказал Филон, «необходима помощь Божия, когда прекращается помощь людская». Наглость врагов на некоторое время утихла – но, однако, не порочность наших: отступили враги от граждан, а не граждане от своих преступлений.

Причем народ этот нравами был постоянен, как и теперь, так что был нетверд при сдерживании оружия врагов, а силен был в гражданских войнах, и в несении бремени грехов, нетверд, говорю, при стремлении к миру и знаменам истины и силен в пороках и лжи.

Значит, вернулись бесстыдные ирландские бродяги домой, чтобы возвратиться спустя недолгое время. Пикты тогда – впервые и навсегда – успокоились в отдаленнейшей части острова, совершая иногда набеги и разрушения.

Во время такого перемирия у опустошенного народа зажила жестокая рана. Но эта тишь проросла еще более свирепым голодом, потому что когда прекратились опустошения, остров затопило такое изобилие всего, что никогда прежде он не упомнит такого времени, и вместе со всем этим прирастала всевозможная роскошь. Она росла, таким образом, из могущественного семени, так что в то время с полным правом можно было бы сказать: «Есть верный слух, что у вас появилось блудодеяние, и притом такое блудодеяние, какого не слышно даже у язычников». И не только именно этот порок, но и все, чему свойственно случаться в человеческой натуре, и главным образом (что и теперь как-то в ней уничтожило положение всего хорошего) – ненависть к истине и исповедникам ее, и любовь ко лжи и делателям ее, принятие зла за добро, почитание подлости вместо благости, влечение к теням вместо солнца, принятие Сатаны за ангела света» («О погибели Британии», 20–21).

Отложим пока дальнейшие причитания Гильды по поводу погрязания в пороках бриттов того времени, отметим главное: выравнивание ситуации с варварами и их временное успокоение, которое наверняка надо связать с пребыванием на острове римлян. Стоит им уйти, теперь уж навсегда – и вновь начинается все то же самое, пусть читатель вспомнит, как св. Герман возглавил бриттские войска в деле против северных варваров в 429 г.

Однако вопрос, как именно происходил «праздник непослушания» «освободившихся от римского ига» бриттов и насколько роковым образом именно он повлиял на гибель Британии от рук англосаксов, далеко не прост. Причем настолько, что вызывает самые разнообразные, порой неоднозначные ответы, в каждый все равно не укладывается ряд каких-то фактов. Так, в целом, все вроде бы ясно и очевидно: ушли «хозяева» – «холопы» распоясались, иначе говоря, кот помер, мыши в пляс. «Восстал род на род», все стремятся побольше урвать за счет слабых и ближних – в общем, картина типичнейшая для всех времен и народов. Достаточно хоть Гильду Премудрого почитать – как раз с того самого места, где мы недавно остановились: «Цари помазывались не от Бога, а те, что выделялись жестокостью среди других, и немного позднее сами помазавшие убивали их без правильного следствия и избирали еще более убийственных. Если же кто-то из них был более кротким и, казалось, более благоволил к истине, то в него, как какого-то подрывателя Британии, без оглядки направлялись как всеобщая неприязнь, так и оружие всех. И все, что было неугодно Богу и что угодно, висело как бы наравне на чаше весов, если только неугодное [Богу] не получало лучший прием. Так что по заслугам Отечеству могло бы подойти это объявленное тому древнему народу [слово] пророка, сказавшего, что вы, дети, незаконно оставили Бога и до раздражения довели Святого Израилева: «Во что вас бить еще, продолжающие свое упорство? Вся голова в язвах, и все сердце исчахло. От подошвы ноги до темени головы нет у него здорового места».

Вот так они делали все, что было противно спасению, – как будто никакого лекарства не раздавал миру Истинный Врач всех. И не только люди века сего, но и само стадо Божие и пастыри его, которые должны бы быть примером всему народу, – большая часть их окоченели, расслабленные опьянением, словно от вина, и были уловлены упрямой спесью, волокитой судебных тяжб, завистью загребущих коготков, неразборчивостью в суждениях о добре и зле, так что явно (так же, как и теперь), изливая, казалось, презрение на князей, были «совращены их идолами» и блуждали «в пустыне, где нет путей».

Между тем, поскольку Бог желал Свое семейство, зараженное пагубой стольких зол, очистить и улучшить лишь слухом о несчастье, «напряженный слух» всех уловил как бы оперенный полет хорошо известной молвы, о том что вот-вот придет старый [враг], желая совершенно уничтожить и обычным способом захватить с рубежа и до границы всю область. Однако никакой пользы от этого им не было, но, подобно глупым упряжным лошадям, которые, как говорится, крепкими укусами еще укрепляют узду разума, катили по широкой дороге различных пороков, ведущей к обрыву смерти, оставив спасительный, хотя и узкий путь. Так что, следовательно, как говорит Соломон, «словами не научится раб <упрямый>» (порют дурня, а он и не чует!), и смертоносным образом поразило глупый народ чумное поветрие, которое в короткое время удаленным острием положило такое множество их, сколько живые не могли похоронить.

Однако народ не исправился, словно исполняя в этом слово пророка Исайи, сказавшего: «И Господь, Господь Саваоф, призывает вас в этот день плакать и сетовать, и остричь волоса, и препоясаться вретищем. Но вот, веселье и радость! Убивают волов, и режут овец, едят мясо, и пьют вино, <и говорят>: “будем есть и пить, ибо завтра умрем!”». Приблизилось, однако, время, в которое его нечестие, как некогда амореев, исполнилось. Ибо начинается тогда совет, которому надлежало определить, что будет лучше или безопаснее всего предпринять для отражения столь пагубных и столь частых вторжений и разбоя вышеуказанных племен» («О погибели Британии», 21–22). Далее у Гильды пойдет речь о роковом призвании саксов – как этаких «варягов» в наше Отечество, но об этом – позже.

Во-первых, вполне естественно, что в отсутствие императора и прежней системы власти нужно было как-то самоорганизовываться (по словам М.Е. Салтыкова-Щедрина, вполне применимым к данному предмету, «как в 1612 году, общество пыталось спасти себя само, без разрешения начальства»). П. Сэлуэй верно отмечает по этому поводу: «Нет никаких оснований полагать, что британцы когда-либо еще пытались избрать императора или восстановить какие-либо механизмы былой системы управления. Мало кто из них имел опыт подобного управления (в отличие от прежних чиновников, галло-римлян), но, помимо этого, если они разделяли взгляды, свойственные землевладельческому классу V столетия в целом, то вряд ли их обуревало желание вновь взвалить на себя бремя поддержания имперской администрации, от которого только что удалось избавиться. Убедить местную знать, что ей выгодно сотрудничать с Римом, – вот в чем заключался секрет успеха британских правителей I в., назначенных Флавиями». А теперь и Рим об этом забыл, и выгод совершенно никаких видно не было. Тот же автор продолжает: «На деле же военное вторжение в Британию (с целью ее возврата Римской империи. – Е.С.) было реальным только однажды, в короткий промежуток времени между 425 и 429 гг. Но к той поре другие группы обеспеченных римских провинциалов, особенно на огромной галльской территории, уже начинали устраиваться относительно удобно, нанимая варваров, заключая с ними союзы или подчиняясь их власти. Любой из этих вариантов устраивал знать больше, нежели прямое императорское правление, – при условии, что варвары останутся сговорчивыми. Но для ослабленного среднего класса и ремесленников, которые все сильнее зависели от армии, гражданских чиновников и городских церквей, способных предоставить им работу, покровительство и рынки сбыта, перемены должны были стать катастрофическими… Есть свидетельства, что после разрыва с Римом британцы жили под властью тиранов (tyranni), или узурпаторов (так их именует Гильда. – Е.С.); согласно наиболее убедительному толкованию могущественных местных уроженцев, которые заполнили вакуум, образовавшийся с исчезновением законной власти. Их происхождение разнородное: некоторые из них, вероятно, были землевладельцами, другие – военачальниками, римлянами или варварами, которые были приглашены, чтобы навести порядок, или захватили власть (добавим к этому списку еще одну, весьма сильную власть – церковную, когда местные епископы, в условиях анархии, не просто по необходимости осуществляли светское управление своей паствой, а захватывали королевскую власть! Дело тем более перспективное, что тогда местное высшее духовенство (даже епископы) бывало женатым и могло основать династию. – Е.С.). Богатое погребение воина в Глостере, по своему характеру скорее британское, нежели саксонское, могло принадлежать такому тирану либо кондотьеру, находившемуся на жаловании у местных жителей. А претенциозные деревянные строения V столетия в Роксетере, быть может, являлись резиденцией подобного лидера». Один из них, Вортигерн, начавший править, возможно, еще в 426 г., в середине века приведет страну к гибели.

Блестящий пример самоорганизации приводит М. Адамс на примере форта Бирдосвальд (Банна), что у вала Адриана: «Местность в окрестностях Банны не могла давать столько зерна, сколько требовалось полностью укомплектованному гарнизону. Припасы подвозили по Стейнгейту – их либо доставляли до устья Тайна через Корбридж, либо закупали у местных земледельцев с холмов Восточного Нортумберленда и плодородных прибрежных равнин. В силу негласных законов социального и экономического тяготения рядом с Банной, как и около ряда других военных крепостей, появилось гражданское поселение (vicus), прилепившееся к стенам форта с восточной стороны. Солдаты уходили патрулировать на север и на юг, собирали плату за въезд и за выезд, вершили императорский суд среди местного населения, женились на местных женщинах или сожительствовали с ними – и в конце концов полностью интегрировались в местное сообщество, подобно тому как сам вал стал частью местного ландшафта. После II века в пограничных войсках (limitanei) служили в основном местные уроженцы под командованием профессиональных офицеров с Ближнего Востока или из-за Рейна. Часто сын занимал в гарнизоне место отца.

В конце III или начале IV века преторий (praetorium, резиденция командующего гарнизоном) в Бердосвальде был кардинально перестроен с учетом архитектурных новшеств; это может объясняться тем, что командир гарнизона взял на себя дополнительные социальные, судебные и административные функции в качестве губернатора данной местности или региона. В последние годы IV века немалая часть полевых армий Британии была выведена с острова для участия в военных кампаниях различных узурпаторов; апофеозом стала галльская авантюра Константина в 407 году. Численность гарнизона Банны сократили до последнего разумного предела. После 410 года в провинции не осталось имперской администрации. Вал стал бесполезен – по крайней мере, с точки зрения далеких императоров. Но те, кому он давал средства к существованию и защиту, возможно, считали иначе.

Гражданские чиновники, потрясенные и беспомощные, заламывали руки, удалялись в свои сельские хоромы или бросая Британию… Или – что даже более вероятно – пытались сохранить контроль над меньшими и удобными для управления территориями – исконными племенными землями цивитатов или окрестностями крупных городов. Епископы, за которыми еще стояла власть если не императора в Равенне, то папы в Риме, могли сохранить позиции с одобрения покровительствовавших им богатых землевладельцев и интеллектуалов – своей духовной родни… Но что было делать командующему гарнизоном, когда перестали прибывать повозки с армейскими деньгами?… Похоже, бывшие римские форты стали центрами… территориально-административных единиц – так называемых виллов, возникших на месте бывшей границы.

Это объяснимо. Командиру гарнизона, который в какой-то момент (а тем более – регулярно) не может заплатить солдатам, грозят утрата власти, недовольство и бунт. Для того чтобы сохранить власть, он должен взять на себя именно те функции, которые в раннем Средневековье исполнял глава округа или поместья (собирание податей, отправление правосудия, устройство браков, пиров, защиту в военное время и т. п. – Е.С.). Ему нужно кормить своих подчиненных и находить им какое-то дело… убедить их, что он лучше всех подходит на роль предводителя. В противном случае, как на терпящем крушение корабле, каждый будет спасаться как может. Соблазн взбунтоваться и устроить резню… был, вероятно, весьма силен. Однако солдаты и командиры гарнизонов к концу IV века уже стали частью местного сообщества и были сопричастны его судьбе. Воины из гарнизона и местные жители поддерживали взаимовыгодные отношения, были связаны общими интересами, обязательствами и, скорее всего, семейными узами. Самые практичные и способные командиры нашли выход в том, чтобы собирать натуральный налог с близлежащих земель и за счет его обеспечивать гарнизон крепости, кормить их семьи, а взамен могли предложить окрестным жителям защиту и дальнейшую ассимиляцию – точно так, как это делали местные вожди раннего Средневековья».

И так мы подходим к другому вопросу: что же тогда с романизацией? Наследие завоевателей, в т. ч. культурное, – оно что, исчезло? И если да, то насколько быстро? Исследователи отвечают, что довольно скоро. Справедливо было отмечено, что конец Римской Британии связан с разрушением не ее зданий, а административной системы. Разумеется, строения стояли, а вот внутренне… Римские виллы, разворованные и заброшенные, зарастали травой-муравой и покрывались дерном, а бритты селились в считаных метрах от них в своих типичных жилищах из камня, дерева, а порой и торфа… Даже производство керамики прекратилось. Сокращение потребностей окончательно добило экономику – до такой степени, что к 430 г. бритты перестали чеканить собственные монеты; И. Ричмонд указывает, что какое-то совсем непродолжительное время в обращении еще ходят какие-то извлеченные на свет божий запасы тертых, обрезанных и пробитых серебряных монет, но потом исчезают из оборота и они. Как отмечает Г. Дэвис: «После падения Рима Британия представляла уникальный пример прежней римской провинции, полностью отказавшейся от использования чеканной монеты на протяжении почти двухсот лет… Это отсутствие монеты указывает на интенсивность упадка торговли и цивилизованной жизни». Мортон пишет: «Когда около 450 г. появился новый враг – англы и саксы, племена с германского побережья, уже внушавшие страх дерзкими набегами и намеревавшиеся завоевать страну и поселиться в ней, – многое из того, что было сделано римлянами, уже было уничтожено. Богатейшая и наиболее культурная часть острова, на которой англосаксы высаживались, была разорена еще до их прихода (!!! – Е.С.). Централизованное управление исчезло; его сменили слабые мелкие княжества, находившиеся под властью местных землевладельцев или магнатов, возглавлявших вооруженные отряды. Эти отряды были почти столь же опасны для своего народа, как и враги, охраной от которых они должны были служить. В значительной степени именно по этой причине следы римского господства в Британии так незначительны, а англосаксонское завоевание оказалось таким полным».

В том же ключе пишет и Д.М. Петрушевский, переходя от общего к частному: «Варвары не разгромили империи; она досталась им уже после того, как пришла в упадок от собственного внутреннего разложения. Можно даже сказать, что империя в интересах самосохранения постепенно впитала в себя варварские элементы, которые, проникнув в ее организм, довершили ее политическое и социальное перерождение… Не внезапная катастрофа, но постепенный процесс медленного перерождения Римского государства и общества, постепенно воспринявшего в себя варварские элементы, – вот факт, который вполне может быть констатирован при изучении смены Древнего мира средневековым. Британии тем легче было перейти к более элементарным формам жизни, что на острове этом романизация никогда не была так успешна, как в некоторых других провинциях империи; римская государственность всегда здесь была лишь крайне поверхностной надстройкой над национальными формами жизни, и распространявшиеся ею гражданственность и культура коснулись лишь верхнего слоя туземного населения, не пустив корней в глубину народных масс. И здесь, как и в других провинциях, появились римские дороги, облегчившие сношения между различными частями страны и сделавшие более возможным обмен между ними; и здесь возникли богатые города с изящными общественными и частными постройками, с римскими школами и другими проводниками римской образованности; и здесь возникла римская вилла, крупное поместье, с усовершенствованными способами земледельческой культуры, чрезвычайно продуктивно эксплуатировавшее плодородную почву страны и труд туземного населения и скоро превратившее Британию в одну из житниц империи. И, тем не менее, все это развитие было очень непрочно, всецело держалось на умении и навыке римских колонистов и на энергичном содействии римского правительства. Народная масса оставалась на прежнем культурном уровне, и лишь стоило ослабеть направляющей руке римской администрации, как все эти культурные приобретения подвергались серьезной опасности, не являясь естественным продуктом органического развития общественных сил, а всего лишь искусственным насаждением… (При англосаксонском завоевании) римские города, римские виллы, а также все другие продукты римской культуры и цивилизации в большей мере стали жертвой огня и разрушения».

Все это частично так, поскольку в последние годы есть тенденция несколько сгладить все, только что описанное: ни один римский город в Британии не стал жертвой уничтожительного пожара, не был покинут в спешке своими обитателями (иначе археология представила б нам в смысле обилия и разнообразия находок своего рода Помпеи) – жизнь медленно и постепенно прекращалась в них, порой ремонтировались и перепрофилировались прежние каменные строения[134], возводились новые – поперек прежних улиц, а порой, как Вироконий (Роксетер), строились по римской планировке, но из дерева! – пока наконец слои т. н. темной земли, обильно содержащие керамические черепки и разнообразнейший навоз, не покрывали полы прежних домов… В этом отношении вспоминается колоритное описание подземных хором Дядюшки Барсука и его философские рассуждения из книги К. Грэма «Ветер в ивах»:

«Барсук засветил фонарь и пригласил Крота следовать за ним. Они пересекли прихожую и двинулись по одному из главных коридоров. Колеблющийся свет фонаря на мгновение высвечивал по обеим сторонам разные помещения – то маленькие, величиной не больше шкафа, а порой такие просторные и впечатляющие, как парадная столовая в Тоуд-Холле. Узенький проход, шедший под прямым углом к главному, привел их к другому коридору, и тут все повторилось сначала. Крот был потрясен размерами и размахом всех этих ответвлений, длиной сумрачных переходов, толстыми сводами набитых припасами кладовых, солидностью кирпичной кладки, колоннами, арками, прочно вымощенными полами.

– Откуда же ты нашел силы и время все это построить? – вымолвил он наконец. – Это потрясающе!

– Было бы действительно потрясающе, если бы я все это построил сам, – ответил Барсук просто. – Но в действительности я этого ничего не делал. Я только расчищал коридоры и помещения по мере надобности. Их здесь вокруг еще гораздо больше. Я вижу твое недоумение и сейчас тебе все объясню. Видишь ли, давным-давно на том месте, где теперь шумит Дремучий Лес, задолго до того, как он вырос таким, каким ты его знаешь, тут был город – человеческий город. Здесь, где мы с тобой сейчас стоим, они жили: ходили, разговаривали, спали, занимались своими делами. Здесь они держали конюшни и пировали, отсюда они отправлялись на войну или уезжали торговать. Это был могущественный народ, они были богаты и умели хорошо строить. Строили они крепко, потому что верили, что их город будет стоять вечно.

– Что же все-таки с ними со всеми случилось? – спросил Крот.

– Кто знает? – сказал Барсук. – Народы приходят, живут, процветают, строятся, а потом уходят. Таков их удел. А мы остаемся. Здесь жили барсуки, я слыхал, задолго до того, как построился город. Мы можем на время уйти, переждать, перетерпеть, а потом появиться снова. Мы всегда будем.

– И что же случилось, когда люди отсюда ушли?

– Когда люди ушли, – продолжал дядюшка Барсук, – за дело взялись сильные ветры и затяжные ливни – терпеливо, не останавливаясь, день за днем, год за годом. Может быть, и мы, барсуки, как могли помогали – кто знает? Вниз, вниз, вниз опускался город, опускался, разрушался, исчезал. И тогда вверх, вверх, вверх потянулся лес. Постепенно проросли семена, молодые деревца вытягивались и крепли, на помощь им явились ежевика и папоротники. Листья опадали, становились перегноем, образуя почву, и покрывали руины. Весенние ручьи нанесли земли и песку, засыпали щели, и вот наш дом был опять готов, и мы переселились в него. То же самое происходило там, наверху. Явились звери, им здесь понравилось, они осели, устроились, стали расселяться, и жизнь вошла в свою колею… Возможно, люди опять сюда явятся, может статься, опять всего лишь на время».

Выбор бриттов между римским наследием и германской культурой англосаксов, несомненно, более близкой к кельтской, в пользу последней – был ли он исключительно насильственным? М. Адамс выдвигает весьма интересную теорию (этот автор вообще богат на них) своего рода «протестного голосования» – по его мнению, романизация была отвергнута сознательно: «Кардинальный поворот в истории Восточной Британии V века мог быть обусловлен не столько добровольным принятием или насильственным насаждением скандинавской и германской культуры, сколько отторжением того, что ассоциировалось с Римом: городской жизни, вилл, демонстрации собственного богатства и статуса, броской роскоши, непомерных налогов, военного правления, коррупции и хозяев, годами не посещавших своих владения. Недовольство имперской политикой, проводившейся в ущерб местным интересам, возможно, и стало основной мотивацией, определившей отношение жителей острова и их континентальных соседей… Политическое и культурное отторжение Рима не решило проблем, возникших в экономике и инфраструктуре Британии после прекращения монетного обращения, исчезновения государственного налогообложения, профессиональной армии и имперской администрации. Если на востоке Англии, в рамках небольших сообществ, в горниле истории постепенно зарождались политические реалии западного Средневековья, то в северных и западных регионах, где прежде антипатии к Риму были сильнее всего, латинская римская культура в итоге парадоксальным образом обрела вторую жизнь. Пути начали расходиться в V и VI веках». Впрочем, ничего парадоксального в этом нет – это тоже был своего рода протест, ибо как раз туда англосаксами были вытеснены недорезанные ими бритты. По сравнению с кровавым настоящим – и угнетенное прошлое становилось праздничным воспоминанием. Но это – дело несколько отдаленного будущего, пока еще мы говорим о просуществовавшей всего порядка 40 лет «свободной Британии».

Однако один элемент пришлой при римлянах (и с римлянами) культуры, поразительнейшей живучести, пока еще в Британии оставался, мало того – креп и давал плоды. Речь о христианстве.

Святые Илларий Пуатевинский (315–367 гг.), Иоанн Златоуст (347–407 гг.) и Иероним Стридонский с похвалой отзывались о христианах Британии. Сохранились имена и скудные данные о некоторых святых конца IV – начала VI вв. Для уведомления читателя кратко охарактеризуем «классы» святых, т. к. это поможет понять особенность их подвига, даже не прибегая к житиям. Апостол какого-то народа, или равноапостольный – святой, просветивший верой Христовой целый народ или страну, как например, святой Патрик – Ирландию. Святитель – святой высшего чина церковной иерархии (папа, митрополит, <архи> епископ). Преподобный – святой монашеского чина, максимально «уподобившийся» Христу (отшельник – живущий в уединении, игумен – настоятель монастыря); мученик – пострадавший за веру, обычно до смерти (возможны комбинации – например, священномученик – убитый священник или епископ, препободномученик – убитый монах или игумен), великомученик – соответственно, преданный чрезвычайным мукам; исповедник – пострадавший за веру, но оставшийся в живых; праведный – святой мирянин; благоверный – святой правитель; страстотерпец – убитый правитель (обычно своими); юродивый, он же блаженный – обличитель общественных язв в форме шутовства и безумства. В целом, все, теперь можно обратиться к примерам. Дева-мученица Ия (Ивес) Корнуолльская, происходившая из одного из многочисленных королевских родов Ирландии, сестра святых Эрта и Эуни, прибыла в Британию с 700 миссионерами и погибла в середине V в., вероятнее всего, от рук англосаксов. Мученик Герман Нормандский, уроженец Ирландии или Уэльса, был обращен в христианство св. епископом Германом Оксеррским во время одного из его посещений Британии, о которых было рассказано ранее; скончался мученически, проповедуя в Галлии. Преподобная Двинвена (Донвенне) Уэльская была дочерью местного короля св. Брихана; сестры Кейна, Эндельенда и Морвенна пошли по ее стопам, просвещая Корнуолл, а брат Нектан Хартлендский стал преподобномучеником – был отшельником в Девоне и погиб от рук разбойников. Та же участь постигла знатного бретонца Юстиниана Рамсийского, переехавшего в Уэльс и основавшего монастырь на острове Рамси; по другой версии, его убили собственные монахи, которых он заставлял работать. Другому юному бретонскому принцу, Мелору, дядя-узурпатор отсек руку и ногу; калека жил в Корнуолле, пока дядя не решил добить его. Святитель Герман Мэнский, возможно, приходился племянником св. Патрику – просветителю Ирландии, о котором будет большой отдельный разговор, и трудился вместе с ним, впоследствии став епископом на острове Мэн. Из той же плеяды – Колман Армасский, преподобная Аттракта Ирландская – постриженица св. Патрика и основательница многих женских монастырей, преподобный Беок Ирландский – основатель обителей Гласневин и на озере Лох-Дерг, преподобный Пиран Корнуоллский, начавший свой духовный путь отшельником, а затем основавший монастырь Ланпиран. Мученицу Тидфилу Мертирскую замучили язычники в Уэльсе так же, как и мученика Кинога. Святитель Тернан продолжил дело св. Ниниана, обучался у него в Уайтхорне, обращал язычников Шотландии, основал монастырь в Банхори; сам, в свою очередь, был учителем миссионера святителя Ирхарда Шотландского, которого посвятил в епископы и отправил на проповедь к пиктам. Нравы там царили суровые, о чем свидетельствует участь знатной шотландской девы-мученицы Колумбы: она бежала от нежеланного брака в Корнуолл, но разъяренный жених выследил ее и отсек ей голову. Святитель Кессог Ласский также принял смерть в Шотландии. Преподобный Бринах Уэльский, родом ирландец, был выброшен в шторм на берег Уэльса, где и остался проповедовать. Его соотечественницей, подвизавшейся в Корнуолле, была преподобная Буриана. Есть упоминания о преподобных отшельниках Юсте и Селеване Корнуоллских, ирландских святителях Дубтахе Армасском и Маканисии, крещенном св. Патриком. Была знакома с Патриком и Бригиттой Килдарской преподобная Моннена Ирландская, основательница монастыря в Килливи. Родственник короля Брихана, Клетер, сначала сам был королем, а потом оставил трон и стал преподобным отшельником в Корнуолле; его примеру последовали многие правители бриттов и их родичи – например, преподобномученик принц Кадок, основатель многих монастырей в Уэльсе, родственница Брихана Гладис и ее муж король Уэльса Гундлий, обращенный ею из язычества в христианство. Король-мученик Герайнт правил бриттами в Думнонии и пал в бою с саксами.

Из сонма святых-кельтов (англосаксов мы не берем), прославившихся на Британских островах примерно в это же или несколько более позднее время, можно вспомнить преподобного Иллтида Уэльского, преподобного Киерана – игумна Клонмакнойского, преподобного Энду – игумна Инишморского, преподобного Кадфана Уэльского, преподобного Сенана Ирландского, святителя Дифрига Уэльского, преподобного Финиана – игумна Клонардского, святителя Киби Уэльского, святителя Модомнока Оссорийского, мученика Теудрига – короля Гливисингского, преподобную Нонну Уэльскую, преподобномученика Гелерия Джерсийского, святителя Румона Тавистокского, святителя Тейло Уэльского, святителя Самсона Дольского – просветителя Бретани, преподобную Иту – игуменью Киллидскую, преподобного Брендана Бирского, мученика Константина Корнуоллского, убитого на проповеди в Шотландии, священномученика Альдата Глостерского, убитого саксами, преподобного игумна Финиана Мовилльского, святителя Даниила Старшего – епископа Бангорского, святителя Эда Макбрика Ирландского, святителя Блана Бьютского, преподобного Молуога Лисморского, апостолов пиктов преподобных игумна Колумбу (Колумбана Старшего, Коллума-Килле) Айонского и Эохода Гэллоуэйского, преподобного Кеннета – игумна Агабоусского, святителя Асафа Уэльского, преподобного Комгала – игумна Бангорского, преподобного Татана Уэльского, святителя Патерна Уэльского, преподобного Браннока Бронтонского, деву-мученицу Арильду Глостерширскую, преподобного Аустелла Корнуоллского, святителя Афана Уэльского, преподобного Барруга Уэльского, святителя Бранвалладера Джерсийского, преподобного Гована Уэльского, преподобного Дерфел-Гадарна Уэльского, преподобного Карантока Крантокского, святителя Катана Бьютского, святителя Кея Девонского, преподобного Конгара Кентерберийского, преподобного Маэлриса Бардсийского, мученицу Сативолу Эксетерскую и деву-мученицу Ютвару Девонскую, преподобного Сейриола – игумна Пенмонского, праведную Тенефу Шотландскую, святителя Махара Абердинского, апостола севера и Оркнейских островов Серфа Шотландского, преподобномученицу Уриту Читтлхэмптонскую, преподобного Элидия с островов Силли, архиепископа Давида Меневийского – покровителя Уэльса, преподобного Дростана Дирского, святителя Финбара Коркского, святителя Кентигерна Стратклайдского, преподобного Колумбана Младшего – игумна Люксейского, преподобномученика Доннана Эйггского, преподобного Кевина – игумна Глендалохского, преподобного Мевана Бретонского, святителя Айдана Фернского, преподобного Галла Ирландского – апостола Швейцарии, святителя Колмана Килмакдуахского, преподобного Финтана Мунну – игумна Тамонского, преподобного Беуно – игумна Клинног-Форского, преподобного Тисилио Уэльского, преподобную Мелангеллу Уэльскую, преподобного Фурсея Пероннского и его брата – преподобномученика Фойлана – игумна Фосского, святителя Айдана Линдисфарнского – апостола Нортумбрии, преподобную Хию Тадкастерскую, преподобного Бойсила Мелроузского, святителя Финана Линдисфарнского, святителя Кедда Ластингемского – апостола Эссекса, короля Уэльса Кадвалладера, святителя Чеда Личфилдского, святителя Колмана Линдисфарнского, святителя Наталана Туллихтского, преподобного поэта Кэдмона, преподобного Файльбе – игумна Айонского, преподобного Иви Линдисфарнского, преподобного Ультана – игумна Фосского и Пероннского, преподобную Бегу – отшельницу из Сент-Бис-Хэда, преподобного Ронана Шотландского, святителя Фланнана из Киллало, преподобного Адомнана – игумна Айонского, преподобномученика Декуманна – отшельника из Уотчета, праведного Дональда Огильвийского, апостола пиктов преподобного Маэлрубы Шотландского, святителя Фергуса Шотландского, преподобную Кентигерну Шотландскую, преподобного Филлана Шотландского, преподобную Самтану – игуменью Клонбронийскую, преподобного Комгана Шотландского, преподобного Маэлруайна – игумна Таллахтского, преподобного Брендана Мореплавателя – игумна Клонфертского, святителя Киерана Сайгирского, и многих-многих иных, включая нашего бесценного информатора, преподобного Гильду Премудрого[135]. Большая их часть – плоды древа, насажденного святым Патриком Ирландским, по рождению – бриттом.