Константин умер в 337 г., разделив империю меж своими сыновьями-Августами: средний, базилевс-арианин Констанций II (317–361 гг., правил с 337 г.) стал правителем Востока; младший, православный базилевс Констант I (320–350 гг., правил с 337 г.) – правителем Запада; был еще, разумеется, старший[119], Константин II (316–340 гг., правил с 337 г.), но мы потому не с него начали распределение владений, что он довольно быстро сошел с исторической сцены: ему достались было «в удел» Константинополь, Британия, Галлия и Испания, но он захотел большего, выдвинув претензии на Африку, которая тогда, с Римом вместе со всей Италией и Балканами, принадлежала младшему. Он захватил Италию, но вскоре был убит, и империя разделилась между оставшимися братьями более-менее поровну. Любви особой они друг ко другу вовсе не испытывали, что подстегивалось еще разностью вер (за преследование св. Афанасия младший вообще хотел пойти на старшего войной – по крайней мере, был предлог), и так продолжалось до 350 г., когда Констант был убит узурпатором Магненцием. Известно, однако, что до той поры Констант успел лично побывать в Британии. Причины, вызвавшие этот его визит посреди зимы 343 г., остались неизвестны, однако следует предположить, что они были важны – как правило, тогда навигация и в Средиземном море в зимнее время вообще прекращалась, что говорить о северных водах? Однако читаешь славословия современников (особенно Либания), и задумаешься: не из пустого ль хвастовства было затеяно это мероприятие?.. Юлий Фирмик Матерн (314–360 гг.) – уникальное сочетание астролога из Сиракуз и христианского фанатика – разглагольствует, обращаясь к императору (пер. с англ. Е.С.): «Ты победил твоих врагов; ты распространил свою власть, и, для того чтоб еще большая слава могла быть добавлена к твоим добродетелям, изменил порядок времен года и надсмеялся над ним, зимою поправ стопою вздымающиеся яростные волны Океана, дело, беспрецедентное в прошлом и [которое] никогда более не будет совершено в будущем. Под твоими веслами трепетали волны моря, все еще едва знакомого нам, и бритт трепетал перед лицом императора, [прибытия] которого не ожидал» («Об ошибочном религиозном заблуждении», 28, 6).

Не отстает и знаменитый оратор, антиохиец Либаний (314–393 гг.), учитель великого Иоанна Златоуста (пер. с англ. Е.С.): «Констант не стал сидеть на берегу в ожидании, когда придет весна и утихнут шторма Океана, но прямо посреди зимы со всеми ее облаками, холодом, волнением [воды], до крайности возмущенной погодой, он посадил на борт сто человек, как говорят, и пересек Океан – и тогда сразу все успокоилось. Тамошним городам он не послал предварительного предупреждения и никакого уведомления заранее о своем прибытии, видимо, желая произвести шумиху своими планами до завершения своего опасного приключения… Если б он рискнул отплыть на остров, охваченный восстанием, когда его обитатели взбунтовались, а власть сброшена, если б он был охвачен гневом, услышав такие новости, никто б не осмелился приписать это предприятие [исключительно] его амбициям. Более того, элемент принуждения, возникший бы от подобного восстания, лишил бы его большей части славы. А на самом деле в Британии все было стабильно» (Речь № 59, пп. 139 и 141). Так что зачем «царь-батюшка» такое учудил – загадка…

Впрочем, из иных свидетельств видно, что дела в Британии к середине IV в. были не блестящи, и в первую очередь – на южном, морском направлении. Знаменитый документ рубежа IV–V вв., Notitia dignitatum, т. е. «Список должностей», фиксирует новую должность, появившуюся в Британии, – «комит саксонского побережья». Р. Иглз как раз предполагает, что ее-то и учредил Констант во время своего визита 343 г. Аммиан Марцеллин фиксирует деятельность в Британии в конце 340-х гг. комита Грациана Старшего (отца будущего императора Валентиниана), Айрлэнд полагает, что он привел в Британию подкрепления – мобильные войска, comitatenses, на подкрепление британских легионов и лимитанов (воинов-земледельцев, расселявшихся на границах империи с целью ее охраны): «За свою телесную силу и искусность в борьбе на солдатский лад он стал многим известен и, пройдя звания протектора и трибуна, командовал в сане комита военными силами в Африке. Тут он был заподозрен в казнокрадстве и уволен со службы; много позднее в том же звании он командовал войском в Британии и, наконец, получив почетную отставку, вернулся на родину и жил там в полной тишине» («Римская история», XXX, 7, 3).

Согласно Notitia dignitatum, в распоряжении комита саксонского побережья в ранге «вир спектабилис» («высокородный муж», один из высших сенаторских титулов того времени) входили:

1. Препозит подразделения (нумера) Фортенсес в Отоне (Брэдвелл).

2. Препозит отряда тунгриканов в Дубре (Дувр).

3. Препозит подразделения (нумера) Турнаценсес в Леманисе (Лимпн).

4. Препозит далматской кавалерии в Бранодунуме (Бранкастер).

5. Препозит стаблезийской кавалерии в Гарианноненсес (Бург-Касл).

6. Трибун первой когорты бетазиев в Регулбиуме (Рекулвер).

7. Префект II легиона Августа в Рутупиях (Ричборо).

8. Препозит подразделения (нумера) Абульци в Андеритуме (Певенси).

9. Препозит подразделения (нумера) разведчиков в Портус Адурни (Портчестер).

В отличие от валов Адриана и Антонина, укрепления саксонского берега не были возведены одновременно и по одному определенному плану. Э. Клиари предлагает следующую типологию. Самые ранние – форты в Бранкастере и Рекалвере, построены по плану «игральной карты», с внутренними башнями, являя образец скорее раннего имперского архитектурного стиля подобных сооружений, нежели позднего. Форты Бург-Касла, Брэдвелла и, возможно, смытого морем Уолтона – переходных форм; у них закругленные углы и уже появляются внешние башни, в Бург-Касле выстроенные уже во время сооружения стен. Эти пять ранних фортов охраняли дельты рек и небольшие бухты. Архитектурная эволюция форта Ричборо уникальна: в I в. н. э. это был большой каменный монумент, возведенный в честь покорения Британии, в III в. его обнесли земляными укреплениями, «одетыми камнем» при узурпаторе Караузии. Так получился прямоугольный форт со внешними башнями, типичный для времен поздней империи. В таком же стиле в конце III в. были выстроены форты в Лимпне, Дувре и в Портчестере (последний – тоже Караузием). Форт Пивенси, возможно, чуть моложе. Все они фактически сконцентрированы для защиты Дуврских проливов. Возможно, тогда же были возведены форты на месте средневекового замка в Кэрисбруке на острове Уайт и в Биттерне, сторожевая башня у Лондиниума. На западном берегу тоже имелись позднеримские укрепления – в Кардиффе (позднее встроены в местный замок), Уэрри Уолл в Ланкастере, в Холихэде (в дополнение к прежним, что указывает на возросшую опасность со стороны моря).

Наряду со старым и уже архаичным делением на легионы и вспомогательные войска жизнь порождала новое подразделение армии. Верховным командующим пограничными войсками в Британии был «дукс Британорум», которому полагались весьма эффектные внешние знаки отличия, близкие к императорским. Кроме него и комита саксонского побережья, «Нотиция» упоминает комита Британии – самого главного из чинов островной администрации, еще следует добавить глав четырех (позже – пяти) британских провинций, и двух финансовых деятелей – контролера финансов диоцеза и его заместителя – препозита сокровищницы в Лондиниуме (налоги свозились в особые укрепленные казнохранилища в Гэткоме и Олчестере). Гарнизоны фортов и крепостей, или пограничные войска, все больше составлялись из лимитатов, которым плуг был столь же не чужд, как и меч. Другой разновидностью войск были легкие и мобильные войска комитов – комитатензес, на чью долю приходилось оказание помощи осажденным лимитатам, преследование и ликвидация прорвавшихся варварских отрядов, ответные рейды по вражеским тылам. В общем, это были полевые армии, служба в которых считалась более почетной и, соответственно, оплачивалась выше. Э. Клиари полагает, что всего в распоряжении властей на закате римской эпохи в Британии было порядка 12 000 воинов – вместо 53 000 при Альбине, например; но, исключая события 367 г. (т. е. «заговор варваров» с прорывом вала Адриана, см. ниже), этого для защиты диоцеза хватало. Две главные линии обороны острова в то время – вал Адриана и укрепления «Саксонского берега».

Перейдем теперь к дальнейшему изложению истории. Как было уже упомянуто, в 350 г. Констант пал жертвой заговора; его сплел некий придворный Марцеллин, но успехом воспользовался варвар Магненций, провозгласивший себя императором в Галлии – как говорится, пока умный думал, дурак речку перешел. Как и прежние галльские узурпаторы, он решил присоединить к себе Британию, по крайней мере, есть сведения Аммиана Марцеллина о репрессиях, которые император обрушил на сторонников узурпатора на острове (возможно, уже после подавления восстания, в 353 г.), – вряд ли этими действиями он возбудил к себе любовь бритто-римлян, тем более что их правитель покончил с собой – и не из-за вины, а от отчаяния: «(В толпе льстецов) выделялся нотарий Павел, испанец по происхождению; его гладкое лицо ничего не выражало, но он обладал удивительным умением выискивать тайные пути на погибель людям. Будучи послан в Британию, чтобы привезти оттуда некоторых военных людей, которые посмели принять участие в заговоре Магненция, будучи вынуждены к тому обстоятельствами, он свободно вышел за пределы своих полномочий, словно вздувшийся поток, подмыл благополучие многих и понесся, и за ним следовали разрушения и опустошения. Благородных людей он заключал в темницу, а иных из них заковывал в кандалы, насочинив множество преступлений, далеких от истины. Благодаря ему было совершено страшное злодеяние, наложившее на время Констанция пятно вечного позора. Управлявший за префектов теми провинциями Мартин[120] глубоко сокрушался о страданиях невинных людей и не раз умолял Павла пощадить ни в чем не повинных лиц; когда же его просьбы оказывались безуспешными, он угрожал, что сложит с себя свои полномочия, чтобы злобный сыщик, опасаясь хоть этого, перестал наконец подвергать очевидной опасности людей, настроенных самым мирным образом. Но Павел, видя в этом помеху своему служебному рвению, как большой художник в запутывании разных дел, откуда и дано было ему прозвище Катена (цепь), сумел распространить общие опасности и на самого викария, продолжавшего защищать подчиненных ему людей. Он стал настаивать на том, чтобы доставить в цепях в главную квартиру императора викария вместе с трибунами и многими другими лицами. Возмущенный этим и предчувствующий свою гибель викарий, выхватив кинжал, бросился на Павла; но поскольку слабость руки помешала ему ранить того насмерть, то он направил обнаженное лезвие в собственную грудь. Такой ужасной смертью окончил свою жизнь безупречный правитель, отважившийся облегчать тяжкие бедствия многих. После таких злодеяний обагренный кровью Павел вернулся к императорскому двору и привел с собою много людей, закованных в цепи, истомленных и отчаявшихся. К их прибытию расставили дыбы, и палач приготовил крюки и другие орудия пытки. Многие из них подверглись конфискации имущества, другие отправлены в ссылку, а некоторые были осуждены на смертную казнь» («Римская история», XIV, 5, 6–9).

Так был подавлен британский сепаратизм, а 28 сентября 351 г. меж Констанцием и Магненцием состоялась битва при Мурсе в Паннонии, где, по словам Евтропия, «Магненций был разбит… и едва спасся. В этой битве погибло огромное количество римлян (по Е.В. Федоровой – 54 000 человек. – Е.С.), которые, если были бы использованы во внешней войне, могли бы заслужить многие триумфы и обеспечить безопасность Римского государства… Магненций… побежденный во многих сражениях, покончил с собой у Лугдуна на 3-м году и 7-м месяце своего правления (353 г.). То же совершил и брат его, Децентий, который был послан к сенонам для обороны Галлии» («Краткая история от основания Рима», Х, 12, 1, 2). После победы Констанций справил триумф. Исходя из той же старой необходимости иметь помощника для управления столь огромной империей, он уже с 351 г. назначал себе цезарей; в 355 г. им стал его единственный родственник, Юлиан, будущий Отступник (331–363 гг., правил с 361 г.), которому он поручил защиту Галлии. Впрочем, злопыхатели утверждали, что император отправил туда его на верную смерть. Однако философ Юлиан показал себя еще и умелым воином, полководцем и администратором, так что не только уцелел, но и сумел решить ряд насущных задач, в т. ч. его деятельность была связана и с Британией, которая, учитывая постоянные войны и разорения на континенте, все более и более становилась имперской житницей.

В 359 г. Юлиан взялся на варваров, оккупировавших низовья Рейна и препятствовавших перевозке продовольствия в империю. Ряд античных авторов оставили следующие сведения об этой стороне его деятельности. Зосим пишет: «Когда пленные из сорока разграбленных городов были возвращены, цезарь не знал, что ему делать с ними, так как города были разрушены и земля не пахалась так долго, что вернувшиеся из плена сильно голодали от нехватки пищи, которую соседние города не могли им поставить, потому что сами подверглись варварскому набегу и лишились запасов. Дабы разрешить эту проблему, цезарь задумал следующее. От места, где Рейн впадает в Океан, в самой глубинной части Германии, до острова Британии расстояние составляло 900 стадиев. По берегам реки Юлиан срубил лес и построил 800 судов, превосходящих по размерам быстроходные галеры, которые перевозили из Британии на континент зерно. Благодаря небольшому расстоянию, непрерывно подвозя хлеб вверх по Рейну на речных судах, цезарь хорошо обеспечивал тех, кто возвратился в родные города, зерном для посева и пищей до получения своего урожая» («Новая история», III, 5, 1–2).

Аммиан Марцеллин добавляет: «Но прежде всего он считал необходимым занять, пока не началась война (с алеманнами. – Е.С.), давно разрушенные города, восстановить их стены и построить новые склады вместо сожженных, чтобы можно было разместить там запасы, которые обычно доставлялись из Британии. То и другое удалось ему осуществить, и к тому же быстрее, чем можно было ожидать» («Римская история», XVIII, 2, 3).

С несколько иной точки зрения события демонстрирует Евнапий (347–420 гг.) (пер. с англ. Е.С.): «Когда Юлиан завоевал вражескую территорию и хамавы попросили его пощадить их землю как дружескую, Юлиан согласился. Он приказал их царю приблизиться, и, когда он так поступил и Юлиан увидел его, стоящего на речном берегу, он сел в лодку, которую он довел до расстояния полета стрелы, и говорил с нее с варварами при помощи переводчика. Поскольку они готовы были исполнять его наказы, и Юлиан видел, что с его точки зрения мир был не только возможен, но и необходим, поскольку без помощи хамавов было невозможно перевезти зерно из Британии для римских гарнизонов, он по необходимости даровал им мир, затребовав заложников в подтверждение их дружеских намерений» (фрагменты, 12).

Либаний живописует (пер. с англ. Е.С.): «Он задумался о величайшем острове под солнцем, омываемом Океаном, и послал фининспекторов исследовать его расходы, которые теоретически предназначались для военных операций, на самом же деле являлись источником доходов для полководцев. Виновных в этом он приструнил, и вдобавок к этому осуществил еще одно, более великое благодеяние, особенно с точки зрения Галлии. Ранее зерно вывозилось с острова сначала в море, потом – по Рейну, но, поскольку затем варвары стали силой, с которой приходилось считаться, они заблокировали его перевозку, и грузовые суда, стоя на приколе у берега, постепенно гнили. Некоторые, впрочем, еще курсировали, но, поскольку им приходилось разгружаться в береговых портах, приходилось перевозить [оттуда] зерно в телегах по суше, а не по воде, что было весьма затратным делом. Юлиан, однако, возобновил прежнюю практику и считал весьма важным вернуть зерноперевозку к ее прежнему виду. Он быстро соорудил кораблей больше, чем прежде, и исследовал пути, чтоб можно было вновь открыть реку для транспортировки зерна» (Речь № 18, пп. 82–83).

Сам Юлиан лапидарен, в стиле Цезаря (пер. с англ. Е.С.): «После этого были второй и третий год кампании (358–359 гг. – Е.С.), все варвары были изгнаны из Галльской провинции, большая часть городов возвращены, весьма много кораблей приведены из Британии» (Письмо к афинянам).

В 360 г. пикты и скотты атаковали Римскую Британию; Аммиан Марцеллин пишет: «В год, когда Констанций принял консульство в десятый раз и Юлиан в третий, дикие племена скоттов и пиктов в Британии нарушили заключенный с ними мирный договор и, совершая набеги, стали опустошать пограничные местности. Ужас охватил провинции, истомленные целым рядом минувших бедствий. Цезарь, проводивший зиму в Паризиях, имел тогда много разнообразных забот и не решался идти сам на помощь за море – как сделал это некогда Констант, о чем я рассказывал в соответствующем месте (эта часть сочинения утрачена, но читатель уже знаком с этим вояжем из других, переведенных автором источников. – Е.С.), чтобы не оставить галльские провинции без правителя в то время, когда раздраженные алеманны все еще грозили войной. Он распорядился поэтому отправить туда Лупицина, состоявшего тогда магистром армии, чтобы тот уладил дело мирным путем или военной силой. То был человек боевой и опытный в военном деле; но он поднимал брови, словно рога, и выступал, как говорится, на трагическом котурне; преобладали ли в его характере корыстолюбие или жестокость, в этом долго сомневались. Двинув в путь легкие отряды, т. е. эрулов и батавов, а также два полка мезиаков, названный командир прибыл в Бононию[121], когда кончалась уже зима. Собрав корабли и посадив на них всех солдат, он дождался благоприятного ветра и пристал на противоположном берегу у Рутупий. Затем он направился в Лундиний, чтобы оттуда, составив план действий в соответствии с обстоятельствами, немедленно начать поход» («Римская история», XX, 1, 1–3).

О действиях этого мужа в Британии известий не сохранилось, а тем временем события разворачивались весьма стремительно: поскольку император, как и его прежде почившие братья, был совершеннейшим ничтожеством (о его всемогущем евнухе Евсевии придворные острили, что «Констанций II имеет у Евсевия большую силу»), в том же 360 г. войска провозгласили намного более дееспособного Юлиана Августом. Констанций двинул было на него войска, но заболел и умер – так Юлиан в 361 г. стал императором, прославившись безуспешной попыткой возродить язычество на государственном уровне. Лупицина вовремя обезвредили, о чем пишет Марцеллин: «Хотя Лупицин во время этих событий отсутствовал и все еще находился в Британии, но его боялись, как человека гордого и несговорчивого, допуская возможность, что, узнав за морем обо всем происшедшем, он может поднять знамя бунта. И вот был отправлен в Бононию[122] нотарий для строгого надзора за тем, чтобы никто не переправлялся через пролив в Британию. Благодаря этому запрету Лупицин вернулся в полном неведении обо всем случившемся и не мог вызвать никаких затруднений» («Римская история», XX, 9, 9). Также он упоминает в связи с Британией пару чиновников времен Юлиана: «Прежде всего они (Юлиан с сотоварищами. – Е.С.) приговорили к изгнанию в Британию Палладия, бывшего магистра оффиций, который только по подозрению обвинялся в том, что в бытность свою магистром оффиций при Цезаре Галле настраивал против него Констанция» («Римская история», XXII, 3, 3); «Спешное исполнение этого предприятия (восстановление Иерусалимского иудейского храма. – Е.С.) Юлиан поручил антиохийцу Алипию, который был до того вице-префектом Британии. Алипий усердно принялся за дело; правитель провинции (Палестины) оказывал ему содействие, но страшные клубы пламени, вырывавшиеся частыми вспышками близ фундамента, сделали это место недоступным для рабочих, так как их несколько раз обожгло. Так и прекратилось это начинание из-за упорного сопротивления стихии» («Римская история», XXIII, 1, 2–3). Позже, при Валенте, во время репрессий по процессу о колдовстве против этого императора, «в большую беду попал также и Алипий, бывший викарий Британии, человек кроткого нрава, вышедший уже в отставку, – и сюда протянула свои руки неправда. Вместе со своим сыном Гиероклом, богато одаренным юношей, он был обвинен в колдовстве. Обвинителем против него выступил только один человек низкого происхождения, некто Диоген. Его подвергли всяческим мучениям, чтобы добиться слов, угодных государю или, правильнее говоря, виновнику обвинения. Когда уже не оставалось на его теле живого места для пытки, он был сожжен живьем. А сам Алипий после конфискации имущества был сослан в изгнание. Счастливый случай спас его сына, которого уже вели на казнь, и возвратил отцу» («Римская история», XXIX, 1, 44).

В 363 г. Юлиан погиб на войне с парфянами, и с ним прервалась династия Константина; дела же в Британии шли своим чередом, все более катастрофическим: в 364 г., как пишет Аммиан Марцеллин, «по всему римскому миру, словно по боевому сигналу труб, поднялись самые свирепые народы и стали переходить ближайшие к ним границы. Галлию и Рэцию одновременно грабили алеманны, сарматы и квады – обе Паннонии; пикты, саксы, скотты и аттакотты терзали непрерывными бедствиями Британию; австорианы и другие племена мавров сильнее обычного тревожили Африку; Фракию грабили разбойнические шайки готов. Царь персидский пытался наложить свою руку на армян и прилагал все усилия к тому, чтобы опять подчинить эту страну своей власти» («Римская история», XXVI, 4, 5–6). В этом сообщении особо примечательно указание на совместное действие против Римской Британии северных горцев и саксонских пиратов.

Три года спустя все повторилось в еще более ужасающих масштабах, и здесь налицо не только содружество разнообразных варваров, но и ценные указания Марцеллина на наличие дезертиров; вместе с рабами они мародерствуют в сельской местности, но не в этом их главная вина: вступив в сговор с северянами, они пропускают их через укрепления вала Адриана!

«Выступив из Амбиан, (император) Валентиниан спешил в Тревиры. По дороге он получил тревожное известие, а именно, что Британия вследствие восстания варваров оказалась в крайней опасности, что Нектарид, комит морского побережья, убит, и дукс Фуллофавд попал во вражескую засаду. Эта весть повергла императора в большой ужас, и он послал Севера, бывшего тогда еще комитом доместиков, с поручением поправить дело, если судьба представит желанный к тому случай. Вскоре, однако, Север был отозван назад, и в те места отправился Иовин; он спешно послал вперед Провертвида, а сам был озабочен тем, чтобы набрать сильную армию, как того требовало трудное положение дел. Наконец, поскольку с острова непрерывно поступали тревожные известия, приказано было отправиться туда Феодосию, известному своими боевыми подвигами. Собрав храброе войско из легионов и когорт (оценивается примерно в 2000 воинов. – Е.С.), он отправился туда, и ему предшествовали блестящие надежды» («Римская история», XXVII, 8, 1–3).

Прервем ненадолго изложение античного историка, чтобы дать характеристику новому усмирителю Британии. Естественно, трудно было найти более подходящую кандидатуру. На общем кровавом фоне заката империи комит Феодосий выделялся как редкостный мясник. Позже, в 373 г., его в звании магистра, полученном за усмирение Британии, пошлют на усмирение восставшей Северной Африки, где он «прославится» повальным отсечением рук и сожжением заживо, о чем постоянно упоминает Марцеллин; не соблюдая никаких заключаемых им договоров и предоставляемых гарантий, он избивал варваров, «как скотину». Впрочем, африканская земля, которую он напитал кровью, впила своими алчными иссохшими устами и его собственную кровь: в последовавшей за смертью Валентиниана в ноябре 375 г. подковерной борьбе от него как вероятного претендента на престол очень быстро избавились: он был арестован, препровожден в Карфаген, где и казнен в начале 376 года. Его сын и тезка, будущий император, сопровождал отца в британском походе и вообще явно пошел в него, на его счету – не меньшее море крови, одна бойня мирного населения в Фессалониках – это от 7000 до 15 000 жертв, не говоря о казненных жрецах Афины Линдосской на Родосе и прочих многочисленных язычниках и еретиках. Но возвращаем слово Аммиану Марцеллину:

«В то время пикты, делившиеся на два племени, дикалидонов и вертурионов, а также весьма воинственный народ аттакотты и скотты, бродили повсюду и производили грабежи, а в приморских областях Галлии франки и соседние с ними саксы там, куда только могли прорваться с суши или с моря, производили грабежи и пожары, забирали людей в плен, убивали и все опустошали. Чтобы положить конец этим бедствиям, если поможет счастливая судьба, направился в эти крайние области земного круга хороший полководец и прибыл в Бононию, где галльский берег отделен от Британии узким проливом. Море в том месте то вздымается страшными валами, то выравнивается как широкое поле, открывая безопасный путь мореходам. Осторожно переправился он через пролив и прибыл в спокойную гавань противоположного берега Рутупии. Когда следом за ним подошли батавы, герулы, иовии и викторы, легионы, дышавшие уверенностью в своих силах, он выступил вперед и направился к старому городу Лундинию, который позднее получил имя Августы. По дороге он разделил свою армию на много отрядов и напал на грабительские шайки врагов, отягченные поклажей.

Быстро справившись с теми, которые вели связанных людей и гнали скот, он отнял добычу, достояние несчастного податного населения, и возвратил собственникам, за исключением небольшой части, предоставленной измученным солдатам. С триумфом он вступил в город, угнетаемый дотоле тяжкими бедствиями, но теперь воспрянувший в надежде на спасение более скорое, чем можно было ожидать. Удача придала ему бодрость для больших начинаний. Вырабатывая безопасный план действий, он оставался в нерешительности, так как показания пленных и перебежчиков убеждали его, что нельзя справиться с рассеянными на широком пространстве племенами, и притом совершенно дикими, иначе как неожиданными нападениями при помощи разных хитрых уловок. Наконец он издал приказ, которым звал под знамена дезертиров, обещая им безнаказанность, и многих других солдат, которые разбежались в разные стороны, пользуясь отпусками. По этому вызову вернулись очень многие; но, несмотря на это ободрение, его тревожили тяжелые заботы, и он попросил прислать к нему Цивилиса для управления Британией в звании префекта – человек то был жестокий, но твердо державшийся правды и справедливости, а также Дульциция, полководца, прославившегося отличным знанием военного дела» («Римская история», XXVII, 8, 5—10).

К этому периоду деятельности Феодосия С. Айрлэнд относит ряд античных источников, повествующих о военно-морской деятельности комита. Вот они (пер. с англ. Е.С.):

«И чтобы еще больше воспламенить тебя (императора Гонория, внука комита Феодосия. – Е.С.) пламенем любви к битве, он припомнит деяния твоего деда, перед которым трепетали берега иссушенной солнцем Ливии и Туле, [находящейся] за пределами досягаемости кораблей. Это он одолел ловких мавров и ловкоименных пиктов; он преследовал скоттов своим далекоразящим мечом, он расплескал гиперборейские волны своими веслами» (Клавдиан, панегирик на третье консульство Гонория, 51—6).

«Отсюда (из Испании) происходит твой дед, которого, торжествующего после своих северных побед, Африка увенчала лаврами, отвоеванными у массилов. Это он обустраивал лагерь среди морозов Каледонии, он ходил в броне в летнюю жару в Ливии, источник ужаса для мавров, завоеватель Британского побережья, равно опустошивший Север и Юг. Какая выгода (бриттам) от вечной суровости и холода их климата, или от не помещенных на карты морей? Оркнейские острова напоены [кровью от] бойни саксов, Туле потеплела от пиктской крови, и ледяная Ирландия оплакала груды мертвых скоттов» (Клавдиан, панегирик на четвертое консульство Гонория, 24–33).

«Припомнить ли мне, как Британия была опущена на колени битвами на суше? В этом случае саксы, обессиленные в морских схватках, также приходят на ум. Говорить ли мне о скоттах, загнанных обратно в их болота?» (Пакат, панегирик Феодосию, 5, 2).

Теперь снова обращаемся к Марцеллину: «Феодосий, именитый полководец, бодро начал поход из Августы, называвшейся прежде Лундиний, с отлично сформированной армией и оказал великую помощь угнетенным британцам. Повсюду он занимал удобные для засад места, опережая варваров, и не отдавал никакого приказания простому солдату исполнить что-либо, чего бы сам не начал со своей бодрой энергией. Таким образом, исполняя сам обязанности дельного солдата и отличного полководца, он разбил и изгнал разные племена, которые нагло нападали на римские области, сознавая свою безнаказанность. Он восстановил города и крепости, которые пострадали от многочисленных бедствий, и обеспечил им безопасность на продолжительное время в будущем. Пока он так действовал, случилось одно ужасное событие, которое могло бы привести к великим опасностям, если бы не было остановлено в самом начале.

Некто Валентин, брат жены Максимина, того ужасного викария, а позднее префекта, человек, способный на высокие замыслы, проживавший в Валерии, области Паннонии, был сослан за тяжкое преступление в Британию. Не вынося покоя, этот зловредный зверь стал замышлять восстание и питал гнев на Феодосия, понимая, что только он может подавить его преступные замыслы. Он выискивал тайком и открыто всякие способы для достижения своей цели: дерзкие замыслы его крепли и усиливались, и он начал агитировать среди сосланных и солдат, побуждая их к бунту обещанием наград в размерах, которые ему позволяли обстоятельства. Замысел уже близился к осуществлению. Но Феодосий вовремя получил сведения от своих агентов и со свойственной ему быстротой действий и твердой решимостью покарать ставшее ему известным злодеяние переслал Валентина с несколькими ближайшими соучастниками вождю Дульцицию для совершения над ними смертной казни. Его военная проницательность, которой он выделялся среди всех своих современников, побудила его, в предвидении будущего, запретить производство следствия о заговорщиках, чтобы не возбудить паники и не оживить только что успокоившихся тревог в британских провинциях.

Ликвидировав всякую опасность, он занялся проведением разных необходимых мероприятий. Всем было известно, что счастье не изменяло никаким его предприятиям, и он стал восстанавливать города и укрепления, как я сказал, обеспечивать границы стражей сторожевыми постами. Всем этим он настолько привел к прежнему виду провинцию, чуть не захваченную варварами, что по его докладу она получила законного правителя и по решению императора, который как бы справил триумф, называлась впоследствии Валенцией (речь идет об образовании пятой отдельной провинции в добавление к 4 уже существующим; далее в тексте – большая лакуна. – Е.С.).

…Ареаны, класс служащих, установленный с давних пор, о которых я кое-что рассказал в повествовании о Константе, стали мало-помалу позволять себе разные злоупотребления, и Феодосий устранил их с их постов. Они были изобличены в том, что, поддавшись соблазну полученной и обещанной им добычи, не раз сообщали варварам, что происходит у нас. Обязанности их состояли в том, чтобы совершать поездки в разных направлениях и сообщать нашим военачальникам о передвижениях соседних племен. После того как Феодосий столь блистательно завершил эти дела, как и те, о которых я говорил выше, он был отозван ко двору. Провинции он оставил в блестящем состоянии, и его прославляли за многие спасительные победы, как Фурия Камилла или Папирия Курсора. Всеобщее к нему расположение выразилось в проводах до самого пролива. Переправившись при легком ветре через море, он прибыл на главную квартиру императора, был принят с радостью и похвалами и назначен преемником Валента Иовина, состоявшего магистром конницы» («Римская история», XXVIII, 3, 1–4, 8–9).

Считается, что Феодосий воздвиг ряд сторожевых башен на побережье Йоркшира[123] от Файли до Хантклиффа через Скарборо, Рэйвенскар и Голдсборо, от одной из которых – из Рэйвенскара – до нас дошла полуграмотная надпись (пер. с англ. Е.С.): «Юстиниан, командир. Виндициан мастер (магистр? – в оригинале маловразумительное «masbier». – Е.С.) построил эту башню и форт от уровня земли». Эти башни сооружались на насыпях таким образом, чтоб они могли передавать видимые световые и дымовые сигналы не только друг другу, но и, что гораздо важнее, военной базе в Малтоне и легиону в Эборакум. Расстояние меж башнями составляло 51,8—66,6 км. Раскопки в Голдсборо показали, что башню защищала стена длиной в 30,5 м и толщиной 1,22 м, с одними воротами, в 9 м от укрепления был выкопан V-образный ров. В каждом углу укрепления располагалась круглая башня с баллистой. Найденные при работах останки римских воинов свидетельствуют, что башня была взята штурмом. Предполагается, что Феодосий мог предпринять последнюю починку вала Адриана, эпиграфика рассказывает о том, что вал чинили «всем миром» – дуротриги из Илчестера, думноны из Корнуолла, Тоссодион из Верудамиума, некто Виндоморук… Причем, как и во времена Адриана, каждый «подрядчик» отвечал за конкретный участок.

Был вновь занят ряд оставленных прежде фортов (например, Каэрнарвон в Северном Уэльсе, контролировавший местную добычу меди), большое внимание уделялось портам и военно-морским базам (например, упоминается судоремонтная в Бристольском канале – видимо, на мозаике в храме Нодонта, см. ранее), откуда, по меткому выражению Ричмонда, рука римлян еще могла разить.

Феодосий же способствовал еще большей варваризации местных гарнизонов, приведя отряды германцев, разрешив нести военную службу федератам[124] и активно привлекая к пограничной службе местное население. А что было делать, если северяне, можно сказать, проходили «насквозь» Британию сверху донизу, нередко появляясь в окрестностях Лондиниума? Кстати говоря, в IV в. этот город вполне уже можно было считать истинной столицей Римской Британии: самый большой (площадью в 235 акров уже во II в., он являлся крупнейшим «римским» городом по другую сторону Альп), самый мощно укрепленный, самый богатый; тогда там размещалось казначейство всего Британского диоцеза и резиденция гражданского правителя, главенствовавшего над руководителями 4 (позже 5) провинций.

Еще от Марцеллина дошли несколько интересных свидетельств о деятельности императора Валентиниана I (321–375 гг., правил с 364 г.) касательно Британии – например, о том, как в 372 г. он перевел в Британию германского предводителя, и заодно дает положительную характеристику варварскому подразделению в составе римских войск на острове: «Предав огню земли врага до пятнадцатого милевого столба, император, огорченный, вернулся в Тревиры (германский Трир. – Е.С.). Там он, как лев, от которого убежали олень или коза, скрежетал зубами и, пользуясь тем, что паника рассеяла варваров, поставил вместо Макриана царем буцинобантов, алеманнского племени, сидевшего напротив Могонциака, Фраомария. Вскоре, однако, поскольку недавний набег совершенно опустошил эту область, он перевел его в Британию и назначил в должности трибуна командиром алеманнского легиона, который в ту пору отличался многочисленностью и силами» («Римская история», XXIX, 4, 7). Еще о нем же: «Он имел дело с саксами. Этот народ дошел до безумной дерзости и беспрепятственно совершал неожиданные набеги во всех направлениях. Когда однажды саксы после похода в пограничные области возвращались назад, обогащенные награбленной добычей, он уничтожил их коварным, но успешным образом, отняв у грабителей их добычу. Точно так же британцам, которые не были в состоянии отбивать шайки одолевавших их врагов и теряли всякую надежду на лучшее будущее, он вернул свободу и спокойствие, не позволив почти никому из грабителей вернуться восвояси. С равным успехом он подавил бунт паннонца Валентина. Находясь в ссылке (в Британии), он пытался возмутить общественный покой в тех областях; но дело было потушено, прежде чем успело разгореться… К провинциалам он проявлял большую внимательность и повсюду облегчал бремя податей, своевременно воздвигал укрепления на границах государства, чрезвычайно строго держал военную дисциплину; грешил он только тем, что даже незначительные проступки солдат не оставлял без наказания, а преступлениям высших чинов давал простор разрастаться дальше и дальше, оставаясь иной раз совершенно глух к подаваемым против них жалобам. Здесь был источник беспорядков в Британии, бедствий в Африке, опустошения Иллирика» («Римская история», XXХ, 7, 8—10; 9, 1).

Остается сожалеть, как и в случае со многими историками Античности, что от труда Марцеллина доныне дошла только очень малая часть, ведь он свою «Римскую историю» рассматривал как продолжение сочинений Тацита и отличался не меньшим вниманием к деталям и подробностью изложения. Вместе с его утерянными книгами пропали и уникальные сведения о Римской Британии…

По смерти Валентиниана I империей в разных комбинациях правили его сыновья и брат – всех их постиг насильственный конец; Западом правил Грациан (359–383 гг., правил с 375 г.), и в 383 г. при нем в Британии разразилось восстание Магна Максима, человека, годом ранее, по выражению одной из ранних хроник (пер. с англ. Е.С.), «наголову разбившего пиктов и скоттов, совершавших набеги». Он провозгласил себя императором (М. Адамс указывает, что он – племянник комита Феодосия, вместе с ним участвовавший в походе 368 г.). Поскольку Грациан пребывал в Паризии, в Галлии, узурпатор переправился с войском на континент, где его радостно приветствовали восставшие войска Грациана, убившие своего императора. Более поздняя «Англосаксонская хроника» считает его местным уроженцем, относя восстание к 381 г., и описывает произошедшее следующим образом (пер. с англ. Е.С.): «Лето Господне 381. В этот год Максим император овладел империей; рожден он был в Британии, оттуда переправился в Галлию. И там он убил императора Грациана и изгнал из страны его брата по имени Валентиниан (II (371–392 гг., правил с 375 г.), соправитель Грациана. – Е.С.). И Валентиниан позднее собрал войско и убил Максима, и овладел империей. В те дни ересь Пелагия овладела миром» (важное замечание; поскольку Пелагий был британцем и наделал своей доктриной много шума в христианском мире, отдельный разговор о нем будет позднее).

Павел Орозий (380–420 гг.) предлагает иной взгляд на события, обрисовывая мятеж в Британии как инициативу собственно, войск (пер. с англ. Е.С.): «Максим, человек, решительный в действии, прямой и вполне достойный императорских почестей, если б он не нарушил свою клятву верности и не узурпировал власть – а так, он был провозглашен войсками в Британии императором почти что против его воли. Затем он переправился в Галлию. Там он предательски окружил и убил императора Грациана, который пришел в ужас от этого внезапного нападения и собирался бежать в Италию» («Против язычников», VII, 34, 9—10). И в этом его поддерживает Зосим, рассказывая о том, как Грациан принял в состав войска аланских дезертиров, предоставив им большое вознаграждение и важные должности, чем вызвал большое возмущение среди прочих войск – особенно в Британии; также он сообщает интересные сведения о предшествующей деятельности Максима в Британии: «Нестерпимые беды осаждали Грациана. Доверившись придворным, погрязшим во взяточничестве, он дал убежище аланским дезертирам, зачислил их в свою армию и щедро одарил их. Император действительно полагал, что только им стоит поручать самые важные задания, и пренебрегал остальными солдатами. В солдатах это породило ненависть к императору, которая, тлея и разгораясь, подстрекала их, особенно населяющих Британские острова и самых упрямых и жестоких, к мятежу. В этом их поддерживал Максим, испанец, участвовавший в британской кампании вместе с Феодосием (сыном кровавого усмирителя Британии и Африки, тогда – императором Востока, затем – всей империи (347–395 гг., правил с 379 г. как соправитель Грациана, с 394 г. – единолично. – Е.С.). Он был раздражен тем, что Феодосия посчитали достойным верховной власти, в то время как ему ее не досталось, что заставило его возбуждать в войсках ненависть к императору. Солдаты с готовностью подняли мятеж и провозгласили Максима императором [383 г.], вручив ему пурпур и корону, переплыв затем океан и бросив якоря у устья Рейна. Хотя войска в Германии восприняли это известие с радостью, Грациан приготовился к сражению, так как большая часть армии была еще на его стороне. Однако когда войска встретились, битва длилась всего около пяти дней, пока Грациан не увидел, что мавретанская конница предала его и признала Максима императором, и что остальные войска постепенно делают то же самое. В отчаянии Грациан бежал в Альпы с тремястами конных воинов. Обнаружив, что его воины фактически безоружны, он двинулся дальше в Рецию, Норик, Паннонию и Верхнюю Мёзию. Максим не оставил это без внимания, но послал в погоню Андрагафия, магистра всадников, своего сторонника, родом из района Понта, дав ему лучших коней. Андрагафий недолго преследовал императора и взял его в плен при попытке пересечь мост у Сингидуна. Смерть Грациана [25 августа] значительно укрепила власть Максима» («Новая история», IV, 35, 2–6).

Феодосий счел за благо признать узурпатора императором, но втихаря готовился к войне; впрочем, Максим тоже был не лыком шит и для вида примирился с Валентинианом (383 г.), опасаясь нападения Феодосия. Военные приготовления и дипломатические баталии продолжались до 387 г., когда Максим сам отправился навстречу своей судьбе. Существование Валентиниана II фактически по-прежнему громогласно объявляло всему миру, что он, Максим – узурпатор. Поэтому в итоге он отправился с войском в Италию, чтоб утвердиться в Риме как август Запада. В числе его воинов были, разумеется, и романо-бритты, как пишет Созомен (400–450 гг.): «Максим, собрав огромное войско из британцев, соседних галлов, кельтов и сопредельных им народов, пошел в Италию – под тем предлогом, чтобы не допустить никаких нововведений в отеческой вере и церковном чиноначалии, в самом же деле для того, чтобы отдалить от себя славу тирана, так как, домогаясь царства, он всячески старался, нельзя ли ему каким-нибудь образом показать вид, будто присваивает себе Римскую империю законно, а не силою» («Церковная история», 7, 13). Перепуганный Валентиниан бежал под защиту Феодосия в Фессалоники, тот выступил против Максима и разбил его при Аквилее (388 г.); узурпатор погиб, хотя память о нем сохранили не только античные писатели, но и валлийские легенды, которые помнят его как Максена Вледига (более того, он – самый первый из «кандидатов» на роль исторического прототипа короля Артура). Очевидно, XX легион, выведенный им из Британии, был вырублен полностью, т. к. более в списках не значится – впрочем, он мог быть расформирован как опозоривший себя оказанием помощи мятежнику. Е.Е. Барсук предполагает, что Максимом также были выведены силы из фортов Уэльса и с вала Адриана. Геральд Камбрийский вообще отмечал, что Магн Максим увел с острова лучших воинов, чем и объяснял последующую слабость романо-бриттов перед лицом варваров.

Британец Гильда Премудрый описывает, к чему привел вывод Максимом британских войск в Европу, из которой они не вернулись, усеяв костями поля Италии: «Пока росли чащи тиранов и почти что уже прорастали в огромный лес, остров, сохранивший имя римское, но не кровь и закон, вместо того чтобы отбросить семя своей горчайшей посадки, послал в Галлию Максима “впереди толпы многолюдной” сообщников, украсив его даже знаками императорского достоинства, которые он носил не прилично и не законным образом, но по тираническому обычаю и подучив бунтующее войско. Он, присоединив сначала хитростью, нежели добродетелью, к своему преступному царству некоторые пограничные районы или провинции против римского закона сетями клятвопреступления и лжи и поставив одно крыло в Испании, другое в Италии, и установив престол своей нечестивейшей империи в Тревах, был охвачен такой маниакальной ненавистью к [своим] господам, что двух законных императоров лишил: одного – Рима (Валентиниана. – Е.С.), а другого – и его благочестивейшей жизни (Грациана. – Е.С.). И, оградившись не стеною, а смертельной наглостью, у города Аквилеи потерял свою злосчастную голову, которая лишила трона славных глав всего мира. После чего Британия, лишившись всех вооруженных сил, военных гарнизонов, правителей, пусть и свирепых, и могучего юношества, каковое, пойдя по следам вышеупомянутого тирана, никогда не вернулось домой, и не ведавшая почти ничего о военном искусстве, сначала от двух заморских племен, ужасно свирепых, – приходивших скоттов с запада, пиктов с севера, – много лет была в беспамятстве и стенала. Из-за этих вражды и ужаснейшего угнетения она послала послов в Рим с письмом, слезными жалобами прося военной силы для отмщения за себя, клянясь подчиняться римскому владычеству всей душою, если только врагов отгонят подальше. Как только это было решено, не помня о прошлом зле, легион, достойно снабженный оружием, прибыл на родину через океан на барках и, вступив в бой с жестокими врагами и повергнув огромное множество из них, изгнал их всех из границ и освободил порабощенных столь жестокой мукой граждан от угрозы рабства. И [легион] приказал им построить между двумя морями через остров стену, которая могла бы служить для удерживания полчищ врагов и внушения им ужаса, а гражданам была бы защитой. Каковая тупым народом в отсутствии начальника была построена не столько из камней, сколько из дерна, и никакой пользы от нее не было» («О погибели Британии», 13–14).

Археология свидетельствует о повсеместном упадке, разорении и прерывании связей с далекой метрополией во второй половине IV в.: примерно 70 процентов обитателей вилл бросают свое роскошное жилье и перемещаются под защиту городских стен, римские монеты того времени начинают встречаться на раскопах вилл крайне редко, чтобы совсем исчезнуть в 410-е гг.

Косвенно о всеобщей панике свидетельствует спешное укрепление Лондиниума: найденные при раскопках монеты под выстроенной в то время новой стеной датируют начало ее сооружения 388–392 гг. Тогда весьма серьезной перестройке подверглись укрепления, выходящие на Темзу (у Лэнторнской башни): в 4 метрах к северу от старой стены была возведена массивная новая, шириной в 3,20 м, после чего старая была снесена. На расстоянии 14,50 м к западу от стены, смотрящей на сушу, она круто сворачивала на юг (под углом в 105 градусов), чтобы соединиться с более старой стеной. Таким образом, город надежно прикрывался от возможности атаки с реки.

Но это – с одной стороны, а с другой – многие форты и укрепления Британии оставляются воинами, особенно в 395–396 гг., когда по смерти Феодосия I единая империя окончательно была разделена меж его молодыми бесталанными сыновьями на Восточную (Византию) и Западную. Тогда опекун западного императора Гонория (384–423 гг., правил с 395 г.) вандал Стилихон (358–408 гг.) уделил Британии особое внимание. Отлично понимая, что он не в силах оборонять ее всю, он предпринял новый отвод войск с очередных рубежей, оставив форты в Валенции, на валу Адриана, в Ланкастере, Рибчестере, Бэйнбридже (т. к. они не упоминаются в росписи «Нотиции дигнитатум»); вместе с тем оставшиеся твердыни укрепляются, свидетельства чему – вновь Лондиниум. Довершение реконструкции его укреплений, о котором только что было упомянуто выше, связывается именно с деятельностью Стилихона и указом нового императора (396 г.) насчет того, что местным властям предписано использовать материалы из стоящих без использования языческих храмов и прочих общественных строений для починки укреплений. И лондонские стены того периода, выходящие на реку, являют прекрасный пример именно такого, массового использования бывших прежде в употреблении стройматериалов, которые римляне называли spolia. То же видно в двух бастионах, пристроенных к восточной «сухопутной» стене.

Меры Стилихона благоприятно отразились на обстановке в Британии – по крайней мере, такую превратную картину (т. к. Иглз пишет о кровавом прорыве вала Адриана пиктами и оставлении его римлянами в 400 г.) создает «придворный автор» Клавдиан, персонифицируя победы на суше и на море в таких словах и образах (пер. с англ. Е.С.): «Тогда Рома (богиня – персонификация Рима. – Е.С.) заговорила так: «Свежие факты вопиют, насколько велика теперь моя власть, когда ты (Гонорий) стал императором. С покорением саксов море стало более спокойным, Британия в безопасности, раз пикты сломлены» (398 г., «Против Евтропия», I, 391—3). «Затем заговорила Британия, облаченная в шкуру какого-то каледонского зверя, с татуированными щеками, а ее мантия цвета синего моря тянулась за ее стопами, как волна Океана: “Я тоже, когда была уже при смерти от рук соседних племен, нашла защиту в Стилихоне, когда скотты восстали по всей Ирландии[125], а море пенилось под вражескими веслами. Благодаря его заботам мне уже не надо бояться метательных снарядов скоттов, трепетать перед пиктами и не высматривать по своим берегам саксов, готовых приплыть при каждом попутном ветре”» («На консульство Стилихона», II, 247—55 (начало 400 г.). С. Айрлэнд полагает, что с этими победами можно ассоциировать следующий пассаж из сочинения Гильды:

«Когда легион вернулся домой с большим триумфом и радостью[126], эти прежние волки-враги (словно какие-то амброны), взбешенные от ужасного голода, “с пересохшими глотками”, врывающиеся в овчарню в отсутствие пастыря, прорывают границу, влекомые лопастями весел, руками гребцов и парусами, изогнутыми ветром, и нападают на всех, и что встречают в пути, словно созревшие хлеба, сжигают, топчут, уничтожают. И опять посылаются жалостные посланники с разорванными, как говорится, одеждами и посыпанными песком головами, требуя от римлян помощи, словно робкие крошки, забивающиеся под надежнейшие крылья отцов, чтобы уж совсем не уничтожилось бедное Отечество, а также имя римлян, которое звенело в их ушах одними словами и, опозоренное бранью иноземных племен, теряло цену. На что они, насколько это было вообще возможно человеческой природе, были подвигнуты историей таковой трагедии. И полетело, словно орлов войско на эту землю, ускоряя бег моряков в море, сперва неожиданно вонзают тогда в загривки врагов страшные острия когтей и свершают резню их, которую следует уподобить падению листьев в определенное время, как если горный поток, вздуваясь от бурь частыми ручейками и выходя из берегов звучным движением и взбороздив сзади и спереди поля, воздвигая, как говорят, волны до туч, и когда стекаются они, то зеницы вежд, пречасто мигая ресницами, ослепляются сочетающимися очертаниями катящихся трещин, чудесно пенясь, и одною волной «одолел на пути стоящие дамбы». И так войска противника от выдающихся помощников, как только могли вырваться, чрезвычайно поспешно убежали за моря, так как жадно ежегодную добычу безо всякого препятствия за морями нагромождали» («О погибели Британии», 16–18).

Прежде, чем перейти к описанию ухода из Британии римских войск, который вовсе не был одномоментным и разительно отличается от хрестоматийного утверждения, что «войска были выведены из Британии для защиты Рима» (для затравки спросим читателя: а как ему/ей глянется тезис о том, что романо-британские войска отправились не на защиту, а на захват центральной власти)[127], кратко поведаем о британском богослове Пелагии (360–420 гг.), ославленном еретиком; если он может показаться сравнительно малоизвестным, достаточно вспомнить имя того, кто боролся с ним, – это сам отец всего западного богословия, блаженный Августин Аврелий, епископ Гиппона Африканского (354–430 гг.), да не один, а вместе с учениками, Павлом Орозием и Марием Меркатором; также против Пелагия выступил Блаженный Иероним Стридонский (345–420 гг.), создатель знаменитого перевода Библии на латынь – «Вульгаты». Согласитесь, неизвестный доселе Пелагий как-то сразу вырос в ваших глазах? Кстати, его британское имя – Морган (оно означает «гений моря» (Mör-gan), а греческое Пелагий – практически то же, «морской»).

Как было сказано ранее, «Англосаксонская хроника» датирует начало распространения его учения 381 г. Не исключено, что дата не совсем верная, но хотя бы примерно показывает, к какому времени следует приурочить его выступление на историческую сцену (Проспер Тирон Аквитанский датирует обнародование доктрины Пелагием 413 г., однако и эта дата сомнительна, исходя из того, что собеседование с Блаженным Августином датируется 411 г, не говоря уж о том, что иногда, совершенно неверно и, по крайней мере, необоснованно, датой смерти Пелагия указывают 410 г., а не 420 г.). Беда пишет о 394 г.: «В год от воплощения Господа 394-й Аркадий, сын Феодосия, стал сорок третьим императором после Августа совместно со своим братом Гонорием и правил тринадцать лет. В то время бритт Пелагий распространил повсюду яд своей ереси, отрицавшей небесную благодать. Ему помогал Юлиан из Кампании, снедаемый желанием вернуть себе утерянное епископство. Святой Августин и прочие истинно верующие отцы опровергли их множеством цитат из Отцов Церкви, но не смогли смирить их безрассудство; что еще хуже, безумие, которое могло быть излечено обращением к истине, только сильнее разожглось обидой и чувством противоречия. Ритор Проспер (Аквитанский. – Е.С.) хорошо сказал об этом в героических стихах:

М. Адамс тоже склоняется к более ранней дате, предполагая, что Пелагий прибыл в Рим около 375 г., а уже в 396 г. епископ Руана Виктриций прибыл в Британию, чтобы положить конец спорам средь местных епископов – не исключено, что по поводу идей Пелагия. Так что есть все основания датировать пелагианство последней четвертью IV в. В чем же его суть? В Риме благочестивый бритт был поражен распущенностью нравов как мирян, так и священнослужителей, причем обычным делом была ссылка на немощь человеческую из-за наследия «первородного греха». Суть этой богословской теории, принятой официально, в том, что в Адаме и Еве, нарушивших заповедь о вкушении запретного плода от древа Познания Добра и Зла, метафорически пред Богом согрешило все человечество. Следовательно, все их потомки, включая нас с вами, и даже все еще не родившиеся, несут на себе последствия всех провозглашенных Богом кар – «Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою. Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: “не ешь от него”, проклята земля за тебя; со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3: 16–19). То есть в числе этих последствий – тяжкий труд, болезни, горести, похоть, рождение детей в муках, старость, смерть, а также заведомая склонность ко греху. Проклятие первородного греха и его передача потомкам (tradux peccati, своего рода наследственная смертельная болезнь) привели к тому, что даже праведники, до пришествия на землю Христа, томились в аду. Христовы страдания и смерть немного удовлетворили небесное правосудие, дав каждому человеку возможность через таинство крещения, праведную жизнь и страдания преодолеть проклятие первородного греха и попасть в рай. Важнейший момент доктрины: крещение не истребляет тлетворное воздействие первородного греха на человеческую природу, но ослабляет его посредством даруемой Богом благодати. Таково, очень кратко и без цитат авторитетных Святых Отцов, изложение доктрины первородного греха, которое поможет немного разобраться в богословской полемике Пелагия с его оппонентами.

В «Хронике» Проспера Аквитанского (390–463 гг.) учение Пелагия излагается следующим образом (пер. с англ. Е.С.): «В то время (413 г.) бритт Пелагий при поддержке Целестия и Юлиана выдвинул доктрину, получившую его имя, против благодати Христа, и ввел многих людей в свое заблуждение, заявляя, что каждый человек направляется к нравственности своим собственным выбором (волей) и получает столько благодати, сколько он заслуживает, поскольку грех Адама поразил его одного, а тех, кто пришел вслед за ним, не касается. В результате те, кто этого захотел, были бы свободны вообще от всякого греха; все дети рождаются такими же невинными, как и первый человек до грехопадения, и им не нужно креститься, для того чтобы отмежеваться от первородного греха, но разве что таким образом получить честь принятия в лоно церкви».

Даже из этого краткого сообщения следуют замечательные выводы: первородный грех – не что иное, как самооправдание грешников; человек рождается благим; грех – дело воли, а не рока, таким образом, его можно избежать собственным усилием.

Явной ошибкой Пелагия, возможно, вполне сознательной, было то, что он затронул не только вопрос свободы и силы воли в деле спасения, но и, тем самым, получается, отверг смысл таинства крещения, как его понимали в церкви, и обесценил теорию божественного Искупления человечества (через крестную смерть Христа) и божью благодать; также и вполне здравый вывод то ли Пелагия, то ли его ученика патриция Целестия насчет того, что смерть естественна для человека и не зависит от последствия первородного греха, так что и Адам бы умер, даже если б и не согрешил – являлся с канонической точки зрения ересью, т. к. противоречил словам Писания, приведенным выше. За это на Пелагия обрушились с двух сторон – во-первых, церковные греховодники, «алиби» которых он разрушил, во-вторых – вполне достойные богословы, в частности Блаженный Августин, который в запале полемики уклонился в фатализм и выпестовал довольно страшное учение – о предопределении, суть которого вкратце в том, что человек изначально уже предопределен Богом к блаженству рая или мучениям ада, и вся его земная деятельность только и ведет к тому, чтоб оказаться там, куда его «прописали» еще до его рождения. То есть вообще от него ничего не зависит! Это была другая крайность, всех нелепостей (выходит, Бог предопределяет человека ко злу?), опасностей (значит, можно жить и не делать ничего хорошего, полагая, что спасен, или творить зло, спокойно считая, что такова божья воля?) и последствий которой он не предвидел – и за которой поблескивали и костры инквизиции, и учение Реформации, как это ни парадоксально – учение Пелагия станет краеугольным камнем полемики Мартина Лютера с Эразмом Роттердамским о свободе человеческой воли. Упрощенно говоря, из процесса спасения, в котором теоретически совместно участвуют двое, Бог и человек, Августин «удалил» человека, а Пелагий – Бога. Великий галльский святой, Иоанн Кассиан Римлянин (360–435 гг.), ученик и друг св. Иоанна Златоуста и основатель галльского монашества (его мужской монастырь в Массилии насчитывал 5000 человек, а еще был женский, неподалеку, игумном которого он тоже был) пытался примирить доктрины Пелагия и Августина, выбрав их достоинства и устранив недостатки, но особо не преуспел, получая обильные шишки от сторонников обеих партий, а впоследствии объявленный «полупелагианцем». Пелагианство в его смягченной форме поддержал св. Гонорат, епископ Арльский, со своими монахами. Св. Герман Оксеррский, также ученик и друг св. Иоанна Златоуста и ближайший друг и сподвижник Кассиана, в этом отношении тоже безусловно относится к полупелагианам; позже они передадут эту традицию св. Патрику, а через него – всей ирландской церкви (см. позже); как видим, это совершенно не помешало всем четверым пребывать в сонме святых.

Впрочем, следует также отличать учение Пелагия от «творений» его учеников, некоторые были откровенными еретиками, подпортившими репутацию своего учителя; по крайней мере, когда Пелагий в 411 г. посетил Северную Африку и беседовал с Блаженным Августином, тот еще ни в чем его не заподозрил, а соборы палестинских епископов в Иерусалиме и Лидде, разбиравшие его «дело» в 415 г., вообще вынесли ему оправдательный вердикт. Дело было передано в Рим, где исследовалось не один год, и только под нажимом из Африки закончилось осуждением Пелагия, конфирмованным императором Гонорием (419 г.). Примерно в это время Пелагий умер где-то на Востоке – то ли в ссылке, то ли в поисках правды, но учение его продолжало жить, известно, что его приверженцы обратились за правосудием к византийскому императору. III Вселенский собор в Эфесе констатировал осуждение пелагианства, но гораздо интереснее понаблюдать, как оно развивалось в Британии и как ему был положен конец, хоть это несколько и выйдет за очерченные хронологические рамки этой главы.

Проспер Аквитанский пишет (пер. с англ. Е.С.): «(В 429 г.) пелагианин Агрикола, сын пелагианского епископа Севериана, разложил церковь Британии, внеся в нее свое учение» («Хроника»). Сильно сказано! И пожалуй, без преувеличения, коль скоро понадобилась присылка с континента самого св. Германа Оксеррского. Тот обрушился на пелагиан с духовным оружием в руках – впрочем, отдадим ему должное, ибо потом, в лучших традициях земной Церкви Воинствующей, уже оружие вполне земное он обратил и против пиктов, о чем содержится исчерпывающее сообщение в его житии авторства Констанция из Лугдунума; разумеется, это типичная церковная «клюква», в чем читатель сейчас и убедится, однако сообщение о военном столкновении с варварами все же заслуживает доверия, несмотря на свою отвратительную кисейность, ну на безрыбье – сойдет (пер. с англ. Е.С.): «В то же самое время (429 г.) прибыло посольство из Британии с вестью для галльских епископов о том, что пелагианская ересь охватила множество людей и широко распространилась по стране, и что им следует как можно скорее оказать помощь Католической церкви. По этой причине была собрана большая ассамблея, и по единодушному решению, подкрепленному их молитвами, были избраны [для этого дела] два ярких светоча веры, Герман и Люп, оба апостольские священники… (Невзирая на непогоду, они переправляются в Британию и укрепляют там католическую веру. – Е.С.)…Авторы злобного учения признали понесенный ущерб и, подобно злым духам, стонали о потере людей, бегущих из их когтей. Наконец, после долгого обдумывания, они снизошли до участия в прениях. Они выступили вперед, сверкая драгоценностями, разодетые в лучшие одежды, окруженные преизбыточествуемой лестью. Они предпочли подчиниться азарту публичных дебатов нежели понести потери от бесчестья молчания средь тех людей, которых они совратили, словно, промолчав, подвергли б этим самым себя проклятью. Воистину превеликое множество народа было приглашено, вместе с женами и детьми, и собралось там. Люди присутствовали там как наблюдатели и судьи, в то время как тяжущиеся стороны воистину являли из себя совершено разные [группы людей]: на стороне одних была божественная власть, на стороне других – человеческая самонадеянность; на стороне одних – вера, на стороне других – ересь; на одной стороне – учитель Пелагий, на другой – Христос. Благословенные священники дали своим оппонентам возможность первыми обосновать свое дело; это заняло много времени без особой пользы и наполнило уши не чем иным, как пустыми словами. Тогда достопочтенные епископы испустили из себя потоки красноречия, сопровождаемые [словесным] громом [слов] апостолов и евангелистов. Их речь была пересыпана отрывками из Писания, и они сопровождали свои устные заявления письменными свидетельствами. Тщеславие стояло побежденным, ересь – опровергнутой… (Принято считать, что диспут состоялся в Веруламиуме, причем для удобства и массовости мероприятия был выбран римский амфитеатр; далее повествуется о посещении гробницы св. Албания, о чем уже было рассказано ранее, и о том, как св. Герман совершает ряд дежурных для уважающего себя святого чудес. – Е.С.)

Тем временем пикты и саксы объединили свои силы и напали на бриттов, которые по таковой нужде собрались все в единый лагерь, и поскольку в страхе своем бритты не считали себя равными по силам врагам, то они обратились за помощью к святым епископам. Они, согласно обещанию, поторопились прибыть и дали им такое сильное чувство безопасности и уверенности, что можно было подумать, что [вместе с ними] прибыло великое войско. И так и было, что с этими апостольскими предводителями был в лагере и Христос ратующий.

Также приближались 40 дней Великого поста, который присутствие священников делало еще более святым, ибо народ, поучаемый ежедневными проповедями, охотно собирался стадом (обычная метафора для обозначения христианских овец под началом пастыря. – Е.С.) для принятия Святого крещения. Ибо большая часть войска жаждала воды спасения… Когда завершилось празднование Пасхи, большая часть войска, освеженная принятием крещения, была готова подъять свое оружие и изготовиться к войне. Герман провозгласил себя их вождем в битве, отобрал из них легковооруженных, обследовал окрестности и там, откуда он и ожидал прибытия врага, обнаружил долину, окруженную высокими горами. Там он и собрал войско под своим предводительством.

Вскоре до них дошли разъяренные орды врага, замеченные теми, кто находился в засаде. Тогда внезапно Герман, несший знамя, воодушевил своих людей и велел им повторять громким голосом за ним слова, враг же по небрежению своему полагал, что приблизился незаметным, когда священники трижды вскричали: «Аллилуйя!» Все единогласно подхватили это, и близрасположенные горы эхом отразили их крик. Вражеские силы были объяты ужасом и страхом, что даже горы и высота небес угрожают подавить их. Они едва верили в то, что быстрота их ног позволит им спастись от напавшего на них ужаса. Они бежали во всех направлениях, бросая оружие, и были рады спасти свои незащищенные тела от опасности… (разумеется, автор жития все извратил в елейном духе, нет сомнения в том, что Герман не просто был вдохновителем победы, но и, как талантливый стратег, задумал военную операцию и свершил ее (даже на это есть указания в житии), а то и, как было свойственно многим прелатам Средневековья, сам мечом помахал от души; откуда такая уверенность? В прошлом св. Германа, который был, ни много ни мало, дуксом, т. е. военным правителем провинции Галлии[128]. Далее, согласно житию, Герман и Люп возвращаются на континент, проходит 17 лет. – Е.С.).

В это время (446 г.) сообщили, что в Британии вновь посредством некоторых людей распространяется порочность пелагианства. И вновь мольба всех священников обращается к тому наисвятейшему человеку, чтоб он защитил дело Божие, в котором и ранее одержал победу. Он быстро согласился на их просьбу, коль скоро находил блаженство в использовании своей власти и радостно посвятил себя Христу… Вместе с Севером, епископом исключительной святости, он отправился в море, ведомый лишь воодушевлением Христа. Стихии мира вступил меж собой в заговор, чтоб воспрепятствовать ему пересечь (Ла-Манш; прибытие епископов, как и следовало ожидать, сопровождалось массовым чудотворством, убедившим бриттов в истинности римской веры. – Е.С.)… Затем он обратился к людям, призывая их покаяться в своих грехах, и по всеобщему согласию авторы этой гнусности были приговорены к изгнанию с острова, их привели к священникам, чтоб те увезли их вглубь континента, так что земля (Британии) была рада избавиться от них, а они сотворили бы достойный плод покаяния» («Житие св. Германа», 12, 14, 17, 18, 25, 27).

Итак, с одной стороны, как бы все замирилось, полупелагианин Герман подавил пелагианство в Британии – или все же нет?.. И.Ф. Морошкин пишет об императорских указах, направленных против пелагиан, что свидетельствовало о безуспешности духовных мер; более того, даже Беда Достопочтенный в свое время (VII в.) свидетельствовал об упреке римских пап британцам в этой ереси: «Еще папа Гонорий написал письмо к скоттам, ошибавшимся, как мы уже говорили, в дате празднования Пасхи, вновь убеждая их, чтобы они не считали себя, малых числом и расположенных у самого края света, мудрее древних и новых церквей Христовых всего остального мира[129] и чтобы они праздновали Пасху только в дни, указанные в пасхалиях и соборных декретах епископов всего мира. Также и Иоанн, который наследовал Северину, преемнику Гонория, сразу же после своего избрания папой отправил им письмо, дабы исправить их ошибки. Он ясно доказал, что Пасхальная неделя должна заключаться между пятнадцатым и двадцать первым днями лунного месяца, как то было установлено собором в Никее. В том же письме он увещевал их восстать против пелагианской ереси и отвергнуть ее, поскольку ему донесли, что она вновь появилась среди них. Вот начало этого письма:

«Возлюбленным и святейшим епископам Томиану, Колумбану, Кронану, Диме и Бетану, священникам Кронану, Эрниану, Лайстрану, Скеллану и Сегену, Сарану и всем ученым и аббатам скоттов – Гиларий, архипресвитер и блюститель святого апостольского престола с Иоанном, диаконом и папой, избранным именем Господним, Иоанном, секретарем и блюстителем апостольского престола, и Иоанном, слугой Божьим, советником апостольского престола. Среди посланий, полученных блаженной памяти папой Северином, остались те, на которые он не успел ответить вследствие своей смерти. Обратившись к ним, дабы устранить все неясности и темные места, мы обнаружили, что некоторые в вашей стране пытаются оживить старую ересь и в ослеплении, вызванном затмением ума, отвергают Пасху, в которую Христос был заклан за нас, и празднуют ее, подобно евреям, в четырнадцатый день лунного месяца».

Из начала письма следует, что эта ересь распространилась среди них недавно и не во всем народе, а только среди немногих. После изложения метода исчисления Пасхи в том же письме говорится касательно пелагиан:

«Также мы узнали, что вновь ожил у вас яд пелагианской ереси, посему увещеваем вас изгнать это вредоносное и преступное заблуждение из ваших душ. Вы не можете не знать, что эта гнусная ересь не только осуждена и искоренена еще два столетия назад, но и доныне проклинаема и запрещаема нами. Просим вас не раздувать угли от сожженного оружия. Как можно внимать надменным и беззаконным речам тех, кто уверяет, будто человек живет без греха и не по милости Божьей, а по собственной своей воле? Прежде всего глупо и достойно осуждения мнение, что человек может быть безгрешен; один лишь посредник между Богом и людьми, человек Иисус Христос пришел и ушел без греха. Все же другие рождаются с первородным грехом и несут знак падения Адама, даже если не грешат сами, по слову пророка: «Вот я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя» («Церковная история народа англов», II, 19).

Здесь следует обратить внимание, что послание адресовано скоттам – а не англосаксам, т. е. можно предположить, что захватчики не держались этой ереси, а она сохранялась еще у прежних – кельтских племен, о чем свидетельствует также более поздняя ирландская богословская литература VIII–IX вв., содержащая пелагианские идеи.