Имя вождя победного крестового похода Руси гремело по многим странам, владыки которых были весьма непрочь породниться с великим воином и самым сильным русским князем – и в это время среди родни Мономаха прибавились король Венгрии, принцы Норвегии и Дании. Начинали более пристально и благосклонно относиться к нему и большие люди русских княжеств: осенью победного 1111 года в Киеве, Чернигове, Новгороде, Смоленске горели дома, и погорельцы вместе с сочувствующими им грозились власти, обвиняя ее во всех грехах. Лишь один князь был люб на Руси – Мономах, вечный защитник земли (недаром потом его образ сольется в былинах с Владимиром Святым – тот защищал страну от Степи-печенегов, этот – от половцев). Тот, кто устроил после славной битвы 1103 года пир для всего Переяславля, чтобы знали все люди: не князь – победитель, но все они, за что им честь и слава.

Тот, кто перед следующим походом в 1007 году понял нужность этого дела и выбрал время для него – и приказал оковать золотом и серебром, украсить драгоценными камнями раку князей Бориса и Глеба в Вышгородской церкви, и сам трудился всю ночь со своими мастерами. Тот, кто некогда отказался от Киева, соблюдая заповедь деда, и кто пошел в свой последний поход в Степь, осененный крестом и под церковные гимны. Князь, любимый всеми и удобный всем, знающий много лучше других – и уже делом не раз противодействовавший этому, – что поток народного гнева начинается подобно горной лавине с единого камешка, и если дать ему упасть, то через минуту сотни и тысячи их будут лететь с грохотом и гулом, все сметая на своем пути.

Поэтому, когда в апреле 1113 года Святополк Киевский внезапно умер, лишь у немногих бояр возникла мысль послать гонцов об этом к Олегу и Давыду Святославичам – старшим в роду.

Большинство было за то, чтобы звать на великое княжение Мономаха. К этому подталкивало и то, что в Киеве, подобно 1068 году, началось восстание простого люда, задавленного скупым Святополком, примечавшим лишь своих сподручников, тянувших из народа чрезмерные дани, да ростовщиков, дававших в долг под непомерные проценты и скоро обращавших в рабов тех, кто не мог с ними рассчитаться.

По весьма конкретным слухам и сам князь Святополк не брезговал через посредников заняться ростовщичеством и что из-за этого сейчас за взятую гривну нужно каждый год отдавать – помимо основного долга – полгривны процентов, а если не сможешь, то не быть тебе свободным. Князь изобретал и новые налоги, включая один из самых тяжелых в ту эпоху – соляной.

К Мономаху и послали, но он, памятуя о праве Святославичей и не желая новых усобиц, отказался. Тем временем мятеж разгорался – красного петуха грозились пустить и боярам, и знатным купцам, и ростовщикам – своим, природным, и еврейским, находившимся под особым покровительством Святополка, и монахам Печерского и Выдубицкого монастырей, в которых люди видели сейчас лишь обманщиков и корыстолюбцев. Вновь пришло послание-просьба к Мономаху: «Пойди, князь, в Киев, если же не пойдешь, то знай, что много зла произойдет, это не только Путятин двор (Путята – киевский тысяцкий, т. е. воевода, глава городского ополчения. – Ю.Л.) или сотских, или евреев пограбят, а еще нападут на невестку твою (вдову князя Святополка. – Ю.Л.), и на бояр, и на монастыри, и будешь ты ответ держать, князь, если разграбят монастыри».

Второе послание выражало мнение всех, в том числе и вчерашних сторонников Давыда и Олега. И народа, которого пока утихомиривали обещаниями, что скоро Мономах придет в Киев и разберется со всеми неправдами. Получив письмо-мольбу, князь Владимир известил своих двоюродных братьев-претендентов, что более не может ждать их ответа и должен идти в Киев править. И тотчас же с сильной дружиной двинулся к столице Руси, прибыв туда на четвертый день после смерти великого князя.

Повстречавшись с горожанами, Мономах уехал в Берестово, где вместе со своими старыми сподвижниками создал новый закон Руси – «Устав Владимира Всеволодовича». «Устав» ограничивал аппетиты ростовщиков – уплатив полуторный долг, должник отныне был свободен. Годовой процент Мономах снизил с 50 до 20, разом сняв для большинства бравших в долг страх стать рабом. Объявил, что раб-должник имеет право уйти со двора господина, если открыто идет искать деньги на выкуп или с жалобой к судьям или князю.

Что он не отвечает за добро хозяина, если его расхищают другие.

Что его нельзя продавать подобно рабу-пленному, холопу и свершивший такое теряет все права на своего вчерашнего должника, вновь становящегося свободным.

Люди слушали новый закон, читаемый в разных местах Киева, и начинали верить, что они не зря хотели видеть Мономаха на киевском престоле, что они не ошиблись в своем выборе, и за новым князем, защитником всех, не пропадет. Мятеж утих, в город вновь пришла тишина, способствующая раздумьям и осмыслению пережитого.

Новый князь Киева понимал, что поступил правильно, остановив лавину в самом начале, хотя самые глупые и жадные и не довольны его «Уставом». Но пусть лучше они ищут новых путей к богатству, чем всем потерять нажитое и скопленное еще предками.

Во всем нужна золотая середина. Лишь понимающие это достойны власти. Мономах понимал, и вся Русь считала, что он по праву занимает великокняжеский стол. Так считал и он сам, прилагая все усилия к тому, чтобы и потомки не переоценили ныне это общее мнение.

Почти сразу же после успокоения Киева он идет войском против очередных половецких орд, почувствовавших, что ослабела киевская власть. Надлежало и Степь переубедить в этом ошибочном мнении, как уже переубедилась Русь. Степь все поняла без личной встречи, заочно – узнав, что против них вновь идет сам Мономах, половцы растворились в весеннем мареве исходившей паром земли.

По весне 1016 года подняло голову как всегда держащееся наособицу Полоцкое княжество – ныне уже при сыне Всеслава, князе Глебе. Пришлось идти на кривичей – Глеб, вторгшийся в смоленские земли, не желал мира, веря в свою удачу.

Узнав об общем походе против него, князь Глеб бежал в Минск и приготовился к штурму. Но Мономах не торопился, демонстрируя, что он пришел не для единого приступа, но для долгой осады, – это грозило половчанам полным разорением и позорным пленом.

Именно так понял Глеб, видя, что у стен Минска Мономаху ставят основательную избу, – и дрогнул. А дрогнув, смирился и покаялся.

Как вскоре также дрогнет перед осадой еще один князь-усобник – сын Святополка, Ярослав, князь владимирско-волынский. Их пример вразумил прочих – и больше при Мономахе княжьих усобиц почти что и не было.

Потом опять настал черед половцев, которых громили уже с печенегами, задыхавшимися под давлением половецких ханов. После них – чуди, беспрестанно тревоживших новгородские земли. По приказу Мономаха его сын Мстислав прошелся мечом по их землям до самой Балтики.

А вскоре Мстиславу последовал еще один приказ – оставить Новгород на подросшего сына, названного в честь деда Всеволодом, и сесть в Белгороде, поближе к Киеву. Как некогда отец, теперь, когда ему пошел уже седьмой десяток, Мономах решил все более опираться на первенца, оставаясь при нем главным советчиком и верховным судьей всего содеянного на Руси. Стараясь не вмешиваться без необходимости, понимая, что опыт приходит только с делами.

По весне 1119 года Мономах начал готовить поход на Византию, в поддержку своего другого внука, Василия, названного так в честь деда, также в крещении Василия, претендента на византийский престол. Рать готовилась мощная, и Константинополь ужаснулся, представив себе все последствия скорого похода и скорых битв с руссами. Следствием этого ужаса стало посольство из Царьграда в Киев, привезшее, как обычно, множество золота, драгоценных тканей, обещаний уступить земли в Северном Причерноморье, подписать выгодный договор. И впервые – императорский венец, императорскую же хламиду, драгоценный пояс, скипетр и яшмовую чашу: византийские святыни, свидетельствовавшие о признании Константинополем Мономаха не князем, но цесарем, царем.

Царь Мономах и его держава к этому времени достигли вершины, слагаемой из славы и силы – все земли были собраны в единое целое, князья забыли об усобицах и самовластии, на всех границах – поляки, булгары, чудь, половцы, Венгрия не тревожили страну ни набегом, ни пожаром, понимая, что противостоять им будет не дружина одного из князей, но войско могучей державы, конное и пешее, не раз доказавшее свою незаменимость в битвах против половцев, которые к 1120 году решили – самые далековидящие уйти от греха с границ Руси: часть их ушла в Грузию, часть к границам с Венгрией.

Владмир Мономах на киевском престоле. Лицевой летописный свод

Страна расцветала ремеслами и торговлей, земледелием и разведением скота, добычей меха, меда, воска, рыбы, каменным строительством и зарождающейся литературой – от житий первых русских святых до «Поучения» самого князя своим детям, где, обобщая свой опыт, он дает наставления сыновьям и как властителям, и как людям, коим суждено жить в этом мире в окружении прочих. Добро в жизни – вот основа, добро к людям, стране, тебя вскормившей. Ибо «молод был и состарился, и не видел праведника покинутым, ни потомков его, просящими хлеба».

Да, он состарился – все целиком было в руках Мстислава, который в мае 1125 года, после смерти отца на Альте, у небольшой часовни (в память святого князя Бориса), куда Мономах приехал специально, почувствовав приближение неминуемого, взошел на великое Киевское княжение.

Мстислав стал князем киевским в обход завещания Ярослава Мудрого – были живы и его дяди, и его двоюродные братья, дети от старших братьев отца. Но его приход к власти был естественен – никто не рискнул громко выступить против реального правителя последних лет, главного полководца объединенного русского войска.

Своей великокняжеской волей он оставил сына в Новгороде, одному из братьев, Ярополку, отдав Переяславль, а другому, Юрию, оставив Ростов. Там, где Ростово-Суздальская земля еще несколько лет назад навела Мономаха на раздумье, что в этих северных лесах, и тогда бывших под рукой Юрия, начинает зреть новая жизнь, непривычная для южной Киевской Руси. Без набегов степняков-кочевников, со своим укладом, со своими интересами, с каждым годом становящейся все более бойкой торговлей и искусными ремесленниками, со своими боярами, дружинами, вросшими в коренную жизнь земли, не меняющие города со своими князьями, но – князей, призванных, как в Новгороде, и должных все более приспосабливаться к земле. И что однажды эти северные земли, отгороженные Богом и природой от опаляющего дыхания Степи, могут не понять, зачем им нужен Киев с его широкой политикой и громогласными боярами, вольной дружиной и капризными князьями.

Или понять, что он нужен не им, а себе. Отец не чувствовал, что сыну его еще предстоит войти в историю с многозначительным прозвищем-характеристикой Долгорукий, хотя нечто похожее в характере сына Мономах уже подмечал. Но потомки многое простят этому князю, ибо в его владениях Вятичской земли еще в 1097 году существовало маленькое селение Москва, мимо которого пройдет брат Юрия Вячеслав, торопясь помочь брату Мстиславу в его борьбе с крестным отцом и дядей – князем Олегом.

Недолгое правление Мстислава (он умрет в 1132 г.), прозванного Великим (первым в нашей отечественной истории), во многом было прямым продолжением лет власти Мономаха, которому сын помогал долгие годы и заветы которого уже давно стали его собственными, выстраданными мыслями. С его восхождением на престол мало что изменилось – держава была также по прежнему крепка и уважаема за своими пределами. Во всех землях Киевской Руси сидели Мономаховичи под крепкой рукой старшего в роду.

Завещание Владимира Мономаха. Художник В.П. Верещагин

Почти во всех, ибо Черниговщину Мстислав оставил за сыном своего крестного – Всеволодом Ольговичем. Но Полоцк в 1127 году он присоединит к Киеву более тесно, введя туда свою рать и посадив кривичам своих посадников, не желая более терпеть постоянную страсть к усобицам полоцких князей. Или это правильнее назвать желание жить самостоятельной жизнью? Но к чему тогда вечное стремление половчан урвать кусок соседних земель? Мстислав через два года после взятия Полоцка, утомленный его неугомонными князьями, вышлет часть из них на долгие десять лет в Византию.

Со смертью Мономаха зашевелилась Степь, уверенная, что второго такого полководца на Руси быть не может. Но их разочаровал брат Мстислава Ярополк, которому было доверено Переяславское княжество, следовательно, роль застрельщика в организации противодействия половцам. И вскоре степняки убедились, что киевско-переяславская рать, предводительствуемая Ярополком, бьет их столь же успешно, как и при отце нынешнего военного вождя, и что молодой князь чересчур похож на поле брани на князя Владимира – не случайно современники говорили о Ярополке, что он – «благоверного князя корень».

Через четыре года после смерти Мономаха братья отобьют новый великий набег кочевников, а затем в последовавших один за другим походах по землям степняков выбьют их за Дон и Волгу: часть – в Закавказье, а часть – даже к реке Урал.

Смирил Мстислав и северо-запад, не раз ходя в военные походы против литвы и чуди, укрепляя границы всегда любимого им Новгорода, все более и более тревожимые по мере роста богатства этого города-мира.

Казалось, при молодом, деятельном, государственно мыслящем князе государство будет процветать еще долгие годы, но внезапно, не прокняжив и первого десятка лет, Мстислав умер. И после этой смерти, как отмечал один из летописцев, разодралась Русская земля, разодралась, как одеяло, которое вновь каждый начал тянуть на себя, передралась как компания-сход, где каждый доказывает, что он – главнее, старше и умнее всех прочих. С этого времени уже никто не захочет вспомнить, что он рвет на части завещанное предками единое целое – и сам, и с помощью тех, кто с удовольствием привык греться на чужом пепелище и, если надо, готов оказать тебе любую посильную помощь. Например, подпалив твой дом.

Мстиславу наследовал брат Ярополк Переяславский, и первые же его шаги породили новую волну усобиц. Но усобицы лежали на поверхности, внутри же, под спудом зрели иные процессы, дробившие не только Русь, но и всю Европу, все те страны Востока, кто в своем развитии достигал определенной стадии. И горе было достигшему, если рядом с ним жил народ еще пребывавший в счастливом и жестоком детстве – военной демократии, где каждый может и должен быть воином, и каждый воин равен всем прочим.

Его давили походя, радуясь легкости завоевания. Западу повезло – между ним и Востоком встанут Русь и Византия, своей силой измотав неведомые племена, а своим богатством – их частично насытив.

К моменту смерти Мстислава на Руси было полтора десятка княжеств, в большей степени схожих с землями старых племенных союзов. Ныне каждая эта земля, пройдя с общей Русской землей отмеренный ей срок, развилась торговлей, ремеслами, земными залежами в почти самостоятельные государства со своими князьями (если те могли и желали здесь усидеть достаточно долго), боярами, епископами, дружинами, лучшими купцами и богатейшими ремесленниками. Все они, кроме князей, хотели стабильности, хотели сохранить и приумножить свои достатки. Что было невозможно без твердой и властной руки князя – защитника лучших.

Киевский князь был далеко, его подручники иногда налетали на местные земли хуже любого степняка, гребя все попадавшееся под руку и выдумывая на ходу вины для всех, вины, за которые можно было взять большие штрафы-выкупы.

Всем лучшим людям хотелось своей, местной власти, которая пришла не на один день и, понимая это, защищает тебя, не сдирая тут же три шкуры. А желая и детям оставить не ободранных подданных. С годами и князья начинают понимать, что киевского стола на всех не хватит, и что лучше синица в руках, чем журавль в небе. Или, если вспомнить слова Юлия Цезаря, лучше быть вторым в деревне, чем первым в Риме. И князья все более и более укрепляются-врастают в свои «деревни»-княжества, доставшиеся им от отцов-дедов, не желают расставаться с ними по воле князя киевского. И земли начинают держаться за них, чтобы не пришел новый правитель, почитающий себя временным и ожидающий нового приказа из Киева, и в его ожидании берущий под свою руку все, что плохо и хорошо лежит.

И не случайно первые самостоятельные княжества складываются почти по границам старых союзов племен – эти союзы образовывались веками в тех рубежах, что обусловлены природой, климатом и соседями. Просто ранее их обособление было более племенное, теперь – и экономическое, и политическое. Ибо новые княжества хотели власть, могущую гарантировать им процветание, быстро, своевременно и выверенно карая всех отступников.

Эти мысли витали в каждой боярской и иной знатной голове – и началось неумолимое вычленение кусков из целого. Первыми отошли далекие от Степи Новгород и Полоцк. Далекие и богатые.

Вслед за ними – Галич и Волынь (юго-запад) и богатый Чернигов, завязанный с Тмутараканью, Кавказом, породнившийся со Степью и использующий ее прежде и больше других во внутрирусских сварах.

Они начали отпадать-выделяться и до смерти Мстислава, при его деде. Ростово-Суздальская же земля, земля непокорных вятичей, долго покоряемая, княжеством начала отлагаться после смерти сына Мономаха. И благодаря своему бурному развитию последних десятилетий княжения Ярославичей и их сыновей и благодаря их нынешнему князю, всегда смотревшему через забор соседа жадно-завистливыми глазами. И смотря так, успевавшему прикрывать свою тарелку широкой ладонью. Как и положено действовать настоящему властителю, не желающему быть печальным примером верности, доброты и мудрости для своих нищих потомков.

Юрий Долгорукий решил своим потомкам подобного примера не оставлять. И они оказались его достойными – и в делах, создав великое государство, и в прозвищах, как, например, один из величайших московских князей Иван Калита, т. е. денежный мешок.

Ведь Долгорукий – это иносказательно, ибо желание князем чужих земель, владений поражало даже ко многому привыкших современников.

Свое прозвище он приобретет позднее, в годы борьбы за власть после смерти отца и старшего брата. До этого он – всего лишь один из младших сыновей Мономаха и один из немногих сынов этого князя, что войдет в историю под своим христианским именем Юрий-Георгий. Как младшему, отец выделит ему не лучший удел – Ростовскую землю вятичей, где Юрий осядет почти на всю жизнь, прикипев к ней, и, даже добиваясь иных владений, он будет неохотно и ненадолго покидать свою столицу Суздаль, где он впервые почувствует пряный вкус самостоятельности, и пьянящий – почти самодержавной власти, когда отвечать, лишь иногда, нужно перед далеким отцом, и, по желанию, перед собственной совестью. Перед подручными какой ответ, когда живешь общими интересами и в окружающем видишь свое, а не чужое, навсегда, а не на время?

Великий князь Юрий Владимирович Долгорукий. Художник В.П. Верещагин

Точная дата рождения Юрия Владимировича неизвестна. Условно ею принято считать 1090 год. В начале девяностых годов ХI века Владимир Мономах, отец Юрия, княжил в Чернигове. Там Юрий, по всей вероятности, и родился. Мономах был женат трижды. Матерью Юрия была его вторая жена, умершая в 1107 году в Переяславле.

Больше сведений о ней нет. Вероятнее всего, она была русской княжной, притом не очень знатного происхождения, не привлекавшей к себе особого внимания.

Владимир Мономах был страстным поборником патриотических идей. Внук Ярослава Мудрого, его горячий почитатель, он свято хранил лучшие традиции великой древнерусской державы, лучшие заветы ее собирателей и строителей.

В отчем доме Юрий находился под непосредственным влиянием Владимира Мономаха. Древний церковный источник повествует, что отец вел с Юрием нравоучительные беседы, знакомил его с киевскими достопримечательностями, рассказывал ему о славных деяниях.

В 1096 году, когда Юрию было 6 лет, произошло событие, определившее всю его последующую судьбу: Владимир передал Юрию Ростово-Суздальскую землю.

В начале жизненного пути Юрий встретился с необычайным человеком. Георгий Симонович, сын обрусевшего варяга, был способным, образованным человеком, близким к великокняжескому двору. Владимир Мономах привлек его в качестве воспитателя своего малолетнего сына Юрия.

Передав сыну заокские земли, Владимир устроил символическое вступление шестилетнего Юрия на княжеский стол, отправил его «на княжение» в Ростов, тогдашний центр Заокского края. Вместе с Юрием поехал туда и Георгий Симонович.

Тесная связь-дружба установилась у Юрия Долгорукого с его воспитателем на всю жизнь. Георгий Симонович, в высоком ранге тысяцкого, высшего сановника того времени, в дальнейшем стал при князе правителем Ростово-Суздальской земли. Юрий неоднократно и подолгу оставлял на его «бережение» княжество в свое отсутствие.

После смерти князя Георгий Симонович остался правителем Суздальской земли при младших детях Долгорукого и их матери.

Двенадцать лет спустя, в 1108 году, в жизни Юрия произошло другое событие личного характера. Мономах женил сына на дочери одного половецкого хана, Аепы. Правда, сама половчанка осталась в истории без имени. Между тем она была матерью Андрея Боголюбского, одного из выдающихся государственных деятелей Древней Руси.

Сохранилось летописное известие о том, что в походе 1110 года против половцев участвовал Владимир Мономах с сыновьями.

Поход этот представлял собой ряд ожесточенных сражений, но русские войска вернулись домой с великой славой.

Вскоре после вступления Владимира Мономаха в 1113 году на киевский великокняжеский престол, Юрий, князь ростовский, становится участником новых деяний своего выдающегося отца. В борьбе с нападениями волжско-камских болгар на восточные окраины Руси Юрий Долгорукий впервые проявляет себя зрелым государственным деятелем и выдающимся полководцем.

С ростово-суздальской дружиной и народными ополченцами в 1120 году Юрий предпринимает поход на волжско-камских болгар, окончившийся блестящей победой.

После этого похода имя Юрия Долгорукого надолго исчезает со страниц летописей. Наступили годы относительного покоя на Руси, лучшие годы княжения Владимира Мономаха.

Юрий в это время, в первой половине двадцатых годов, видимо, находился в Ростове, занимаясь устроением своего княжества.

После смерти Мономаха в 1125 году, когда великокняжеский престол был занят его старшим сыном Мстиславом, Юрий держался в стороне от южнорусских дел. Он лишь следовал за великокняжеской властью, поддерживал ее. Деятельность Юрия не выходила за пределы его Заокского края.

Именно князем Ростово-Суздальской земли он и появится в Киеве в 1132 году и на правах брата нынешнего великого князя Киева, Ярополка, возмутится решением последнего: отдать Переяславль старшему сыну только что умершего Мстислава Всеволоду, что он обещал брату, лежащему на смертном одре. Всеволод и так княжил в Новгороде, но отцу хотелось, чтобы первенец сел на второй стол Руси, переяславский, где можно князю добыть больше славы перед державой. И где сын будет ближе к Киеву в случае чего.

Случая не получилось – князь Юрий и его младший брат Андрей, князь Волыни, выгнали племянника в тот же день, когда Всеволод вошел в Переяславль. Этим воспользовался князь Чернигова Всеволод Ольгович, с помощью половцев решивший ударить по Киеву, повторяя достижения деда. Но Киев не дался черниговцам, и Всеволод увел свое войско. Ярополк, Юрий и Андрей объединяются против Ольговича, но тот заключает союз с их племянниками – сыновьями Мстислава, которых дяди не пускали на яркий свет и к большим столам. Что, естественно, молодым князьям казалось обидным и несправедливым, как-никак они были внуки и сыновья великих князей киевских, и так же, как некогда их дед и отец, они готовы были обойти феодальную иерархию в лице старшего поколения и взять под себя всю Русь.

Русь, правда, думала иначе. Каждая ее часть свою думу.

Так, Новгород, долгие годы мирно живший сначала под старшим сыном Мономаха, а потом под его старшим внуком, обиделся, что Всеволод бросил свой город и ушел воевать более почетный Переяславль, себя считал равным лишь Киеву. И не пустил обратно проигравшего дядям князя. Спустя малое время, правда, боярство Новгорода простило Всеволода и вновь допустило его до правления.

Но князь не понял намека и втянул город в борьбу с Юрием Долгоруким. Борьба завершилась разгромом и Всеволода, и новгородцев, что вывело город из себя.

И в 1136 году князь с семьей были сначала заключены под стражу, а затем высланы за пределы Новгородской земли. Отныне на целые столетия Новгород стал республикой и выпал из орбиты княжеских усобиц, живя своей особой жизнью. Русский город, Русская земля, стоящая несколько наособицу. Мир, идущий во все концы – когда при Иване III в 1478 году Новгород войдет в состав Московского государства, это сразу удвоит его территорию. Ныне же он четко и ясно сказал всем князьям, жаждущим власти, земли и княжеств, – не тронь. И зная его нрав, когда и коли допекут по-настоящему, от него отстали.

Но отстав от Новгорода как города-стола, как центра поддержки Всеволода в борьбе за великое княжение, Юрий не вышел из самой этой борьбы, все более закрепляя за собой прозвище-звание.

В этот изнурительный марафон, в конце концов послуживший причиной его смерти (он умрет в 1157 г. в Киеве, господином этого города, еще днями будучи совершенно здоров. Многие считали, что он, ненавидимый киевлянами, был отравлен), он втягивался постепенно. Поначалу он занимает переяславский стол, откуда после недолгого правления выехал его старший брат Вячеслав, не принятый землей (та же судьба будет ожидать его и в Киеве, куда он после смерти Ярополка в 1139 году сядет великим князем и откуда его через несколько дней выгонит Всеволод Ольгович.

Характерно, что и Юрий, и Андрей не придут на помощь брату – и Всеволод будет княжить в Киеве до своей смерти в 1146 году).

Именно после его воцарения в Переяславле будет поход Всеволода на Киев, союз братьев против черниговского князя, борьба с Новгородом, которой он посвящает себя, уйдя с переяславского стола, поняв, что не юг скоро будет диктовать свои условия Киевской Руси, но север. Не становящийся объектом междоусобиц, но лишь выбрасывающий стальные когти-дружины, дабы взять на ослабленном юге по праву силы власть и богатство. Здесь уже была родина Юрия Владимировича, здесь были его города Ростов, Суздаль, Ярославль, Муром, Рязань, основанные его предками, Владимир-на-Клязьме и Переяславль, заложенные его отцом, построенные им сейчас и в будущем Звенигород, Дмитров, Юрьев-Польский, Кснятин, Москва, выпестованные из деревушек и малых сел в городки и крепости. Здесь, на своей земле, он – созидатель, строитель.

В состав основанной Юрием Москвы вошел Боровицкий холм как центр и укрепленная часть – будущий «детинец» нового города, а также низина в сторону Китай-города и Зарядья. Обжитые места этого района стали торгово-ремесленной частью города, посадом.

Основание Москвы. Художник А.М. Васнецов

Через 9 лет после встречи князей и как бы торжественного открытия Москвы появляется вторая дата: в 1156 году Юрий Долгорукий «заложил град» – начал строить крепость, возводить первые стены Московского Кремля. Они были построены вокруг Боровицкого холма.

Основание Юрием Долгоруким Москвы как города открывает одну из самых блестящих страниц его деятельности.

В.Н. Татищев называет его «градостроителем». При Юрии Долгоруком строились прекрасные здания, храмы, дворцы, возводились крепостные сооружения. При нем создавались и города.

Строительство Юрия было значительно шире, чем основание городов, которое ему обычно приписывается, – Москва, Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский, Дмитров. Несомненно, Юрий Долгорукий вел большое строительство и в других местах. В.И. Татищев считает Долгорукого строителем 10 городов, в их числе Костромы. Порой ему приписывают основание города Кснятина и города Стародуба.

Церковное и светское строительство шло во многих городах Волжско-Окского междуречья. Воздвигались, перестраивались, расширялись дворцы, церкви, монастыри, крепостные стены. В селе Кидекша на реке Нерли была воздвигнута новая княжеская резиденция с церковью; во Владимире, рядом с дворцом Владимира Мономаха, построен новый дворец и при нем церковь Св. Георгия.

Велось строительство и в Южном Суздале, в Ростове и других городах.

Уцелели до наших дней церковь Бориса и Глеба в Кидекше, собор Спасо-Преображенский в Переславле, с изменениями – церковь Св. Георгия в Юрьеве и другие сооружения. Косвенные данные говорят также о большом строительстве Юрия Долгорукого на Киевской земле.

Во времена Юрия на Руси шло большое дорожное строительство, благоустраивались улицы в городах.

Юрий Долгорукий, выдающийся полководец, уделял большое внимание оборонному строительству.

Города Юрьев-Польский, Переяславль-Залесский, Дмитров, стена вокруг Москвы построены им в один период, в продолжение 1147–1156 годов. Осуществлен в короткий срок продуманный план.

Юрий Долгорукий ставит города-крепости на путях, ведущих в глубь Суздальской земли. Построенные им новые города образуют две линии обороны, две линии крепостей на западе Суздальского княжества.

Первая оборонительная линия – Кснятин, Дмитров, Москва.

Эта линия идет с севера на юг и выступает далеко на запад.

Вторая линия – Ростов, Переяславль-Залесский и Юрьев-Польский.

Эти три города образовали тупой угол с вершиной (Переяславлем), обращенной на запад.

Обратимся теперь к экономическому и политическому значению строительства Долгорукого. Созданные им новые города – Юрьев, Переяславль, Дмитров – становились центрами хорошо населенных районов. Эти города быстро вырастали в оживленные торговые узлы.

Они стали не только крепостями, но и административными, а также хозяйственными центрами земледельческого района Суздальского княжества – Ополья.

Строительство Юрия также должно было обеспечить ему внутренний покой. Воронин Н.Н. называет его каменной летописью борьбы Долгорукого с боярством.

Юрий Долгорукий внес в строительство церквей, монастырей, дворцов прежде всего целесообразность, практичность. Сооружения, возводившиеся при нем, отличаются постоянными размерами, отсутствием излишней роскоши, строгостью стиля. В широких размерах внедрялось каменное строительство вместо деревянного.

Вводится особый вид кирпича, по-новому применяется белый камень; возникают новые приемы возведения каменных построек.

Но, воздерживаясь от излишней роскоши, пышности, Юрий Долгорукий отнюдь не пренебрегает художественным оформлением сооружаемых дворцов и храмов.

Юрий продолжает укреплять Центральную Русь, но после московского совещания князей в его деятельности заметно и новое направление.

В летописях нет сведений о намерениях Юрия по отношению к Югу, но по объективному смыслу его действий можно заключить, что он пытался теперь объединить южные области, в том числе и Киев, с Центральной и Северной Русью и включить их в единое мирное содружество русских земель.

Недаром в названиях городов севера видна тоска бывших воинов и землепашцев южных земель, переселявшихся своей охотой – вместе с князьями, или неволей – не выдерживая нажима Степи и не желая подводить своих близких под саблю и аркан. Степному Переяславлю откликается Переяславль-Залесский, каждый из которых стоял на реке Трубеж. Недалеко от Костромы был свой Галич, родня военному городу юга, также как и Владимир-на-Клязьме сродни волынскому городу.

Поэтому он, князь Юрий Ростовский, не скажет веского слова своей дружине, когда его троюродный брат Всеволод восстановит свое старинное право на Киев. Он остался в своей земле, где по многим новым городам, уже не центрам земли, зовущей князя, а в его вотчинах, где все живет из его рук, он имел крепкую поддержку верхушки города, торговцев и ремесленников, мелких землевладельцев, младших дружинников и подручников, которым давал землю на срок, а не навсегда. Как раньше князья давали старшей дружине – боярам, с которыми они теперь по всем землям мучились, пытаясь их видеть лишь исполнителями своей воли, но не себя – выразителями их. Здесь он хозяин, и он холит и богатит эту землю, видя в ней основу своей власти, своей и своих детей.

Воюет с ее врагами – Волжской Булгарией, о которой иные княжества уже и не поминали последние десятилетия, занятые битвами с половцами и друг с другом.

Юрий не мог не помнить – булгары были торговыми конкурентами его земель, намеренные вооруженной рукой перекрыть русскую торговлю волжскими путями-реками. Воюет с Новгородом – уже не за власть в городе, но за смежные с ним и приграничные с владениями самого ростовского князя землями. Это связано с расширением владений Юрия – после усмирения Булгарии – на север и восток, где он неминуемо должен был столкнуться с интересами Новгорода, также обживающего эти земли. Разгорается борьба за Торжок – новгородский городок, центр одного из главных путей торговли Руси по оси восток-запад – из Булгарии и более восточных земель в Новгород и далее на запад.

Поход Юрия Владимировича Долгорукого (Ростовского) на волжских болгар и победа над ними. Радзивилловская летопись

Городок стоял в считаных верстах от границы с его землями, что не могло не натолкнуть Долгорукого на определенные мысли, благо один конец пути он уже прочно взял в свои руки. К тому же через Торжок Новгород, земля с суровым климатом, получал хлеб из южных и центральных русских княжеств. То есть, отвоевав городок, ростовский князь мог лишить конкурента не только выгодной торговли, но и основы жизни – хлеба.

Именно потеря Торжка, как следствие поражения, и стоила сыну Мстислава Великого места новгородского князя. Правда, городок князь Юрий вернул, убежденный, что с этого дня Новгород будет послушнее. Так и произошло – через два года послы приильменского города пришли звать ростовского князя к себе в город, тот не пошел, но дал им старшего сына, но отныне уже не полновластным владыкой, а лишь военачальником и судьей – иного город уже не хочет, прогнав князя Всеволода. Поэтому в борьбе с Новгородской землей, то изгонявшей сына Долгорукого, то вновь призывавшего его, будет вновь использоваться Торжок как мера давления на северного соседа.

И борьба эта будет приобретать все более и более киевскую окраску – князь Киева, хоть и номинально, князем над всей Русью еще оставался, он был единственный пока великий князь, и сам город с его богатством, культурой все еще являлся лакомым куском для многих. Активность Долгорукого проявится особенно зримо и успешно после 1146 года – по смерти Всеволода Ольговича престол стольного города перешел к его брату Игорю, но ненадолго: традиционно по смерти своего князя восстали горожане, радуясь временному ослаблению власти и справедливо надеясь, что больше всего можно выторговать у еще неукрепившегося властителя.

Следствием мятежа стало посольство к сыну Мстислава Мономаховича Изяславу, сидевшему в Переяславле. Тот споро откликнулся на призыв, и его дружина заняла Киев. Это-то и возмутило его дядей, младших братьев отца, до сего времени достаточно спокойно относившихся к тому, что столицей Руси правит старшая ветвь. И когда к сильному своей землей и войском Юрию Ростовскому обратился брат умершего Всеволода и убитого Игоря Святослав Ольгович, то он нашел здесь мощную поддержку: к изгнаннику пришло с далекого Белоозера войско с предложением ударить по Смоленску, где сидел брат нынешнего киевского князя Изяслава.

Ольгович успешно начал претворять общий план в жизнь. Юрий в этот момент вновь тягался с Новгородом, опять потянувшимся к мягкому Киеву и не желая иметь над собой тяжелую руку Долгорукого – и вскоре уже был в верховьях реки Протвы. Здесь его застало послание ростовского князя с предложением встретиться – отметить победы и выработать план будущих совместных действий. Местом встречи Юрий предложил маленький пограничный суздальский городок Москву. Святослав согласился.

Вначале в Москве появился его сын с подарком Долгорукому – охотничьим гепардом, способным догнать любую дичь, включая и бегущего оленя. А 4 апреля 1147 года приехал и сам Ольгович с сыном Владимиром и свитой. И Долгорукий, и его люди – все дивились, глядя на одного боярина, прибывшего со Святославом, – девяностолетнего старика, служившего еще предкам нынешнего своего князя. На следующий день был пир, на котором хозяин отдаривал гостей разными ценностями и диковинами. И говорил с главным гостем о грядущем.

Результатом этих разговоров стало то, что через два года, в 1149 году, Юрий Долгорукий взял Киев на копье, изгнав из него всех конкурентов. Долгого княжения, правда, не получилось, начал он, как и все великие князья до него, с того, что рассадил по важнейшим городам вблизи столицы своих сыновей: в Переяславль – Ростислава, в Вышгород – Андрея, в Канев – Глеба, в Белгород – Бориса. Привыкший к жизни на севере Руси, где, особенно в новых городах, княжеских вотчинах, власть бояр была почти незаметна, здесь он своими же первыми шагами вступает в противоречие с сильным дружинным боярством южных земель, конфликтует и с церковью, привыкнув, что в его ростовских землях ее представители особо почитают кормильца и светского владыку земли. Идет походом к границам Галича, откуда Изяслав вел в свою поддержку поляков и венгров.

Войны за Киев с внешним врагом не случилось – иноземные рати были смирены видом русского войска, с внутренним же – продолжалась. Изяслав, до Переяславля и Киева долго сидевший в Волыни, разжег усобицу и повел войско на столицу. В этот момент Юрий передаст киевский престол своему старшему брату Вячеславу, а сам уходит в пригородное имение Остерский Городок. Изяслав занял Киев и выставил за порог престарелого дядю. Усидел он в городе, однако, недолго: против него выступил Юрий и его союзник, князь Галицкий. Долгорукий вновь занял великокняжеский престол, а его неугомонный племянник все-таки решил поднять венгров себе в помощь и бежал за рубежи Руси.

План Изяславу удался – венгерский король на этот раз не поскупился с войсками, и десять тысяч его конников пошли помочь обиженному князю. Заграница помогла – Долгорукий оставил город, который занял племянник, пригласив в формальные соправители Вячеслава. От их общего имени и повел Киев борьбу с ростовским князем.

Она шла с переменным успехом до 1151 года, когда при реке Рубе, невдалеке от Днепра, произошло решающее сражение, в котором Долгорукий был разбит – не в последнюю очередь благодаря своим союзникам-половцам, не выдержавшим удара неприятеля. Бой был упорный, в нем были ранены и Изяслав, и сын Юрия Андрей, сам же Долгорукий едва успел спастись от смерти и плена, уйдя на небольшой лодке, бросив все, включая и тайную дипломатическую переписку со своими многочисленными союзниками и соперниками.

Последовало несколько лет ожесточенной усобицы, победы и поражения в которой чередовались у сторон достаточно равномерно.

Обстановка изменилась в ноябре 1154 года – в Киеве умер Изяслав.

Князь Юрий выступил в новый поход на юг. Уже в дороге он узнает, что умер и его брат Вячеслав, и тем быстрее продолжает движение к Киеву. Он вошел в город 20 марта 1155 года, вновь став великим князем киевским. На целых два с лишним года – до 15 мая 1157 года, когда он умрет достаточно внезапно, чтобы возникло сомнение в естественности его кончины. Эти годы будут заполнены непрекращающейся борьбой с недовольными его киевским престолом князьями, раз за разом организующими заговоры-коалиции против великого князя. Противостоянием с самим Киевом – как и с его лучшими людьми, так и с простыми, которые все одинаково видели в нем пришельца с дикого севера, не имеющего особых прав на их город.

Князь доказывал его не мягкостью, а железной рукой. Да так, что перед его смертью горожане открыто говорили о невозможности ужиться между собой им, киевлянам, и ему, ростовскому князю. А когда по городу разнеслась весть о его смерти, то множество народу бросилось к его двору, домам его окружения и разгромили их. И такое было не только в Киеве, но и по другим городам и селам, где жители все четче ощущали, что пришельцы из этой Северо-Восточной Руси в общем-то уже достаточно чужие им, слишком благополучны для них, задавленных бесконечными смутами и беспрестанными походами иностранных войск по их земле.

Так же думал и сын Долгорукого от первой жены-половчанки Андрей Юрьевич, которого отец упорно пытался посадить княжить на юге Руси, отдавая северо-восток сыновьям второй жены – византийской принцессы. Но Андрей, проживший до тридцати с лишним лет в Ростово-Суздальской земле, иной уже не хотел. Не хотел разводить долгие разговоры с подданными, подлаживаясь под бояр, под собрание-вече; не хотел разбираться в хитросплетениях династической междоусобицы за все более призрачную власть и все более нищающие и обезлюживающие княжества. Он хотел крепить привычное, родное, за которым – он видел это яснее отца – будущее. И которое он не хотел, подобно Долгорукому (прозванному так именно за это), совмещать с южной морокой бесконечных малых и больших войн.

Именно поэтому в 1155 году он нарушит планы и волю отца, уйдя к себе на север (хотя, видно, что-то трогало сердце при слове Киев, как и у его предков, – он будет спустя годы его упорно воевать, но, завоевав, сам уже там не сядет – разум диктовал иное. И там будет править его подручник). Ушел не просто так, но с дальним умыслом, решив подкрепить свое приглашение со стороны бояр Ростова и Суздаля делом на Руси еще не виданным. Но что уже витало в воздухе – подкрепить свое княжение православием.

Доселе было на Руси, что князья единого Рюрикова рода добивались княжения избранием земли (ибо если и приходили на стол вооруженной рукой, то могли усидеть там, если только жители княжества были не против этого прихода). Для этого он вместе с сыновьями боярина Степана Ивановича Кучки, у которого отец его некогда отнял сельцо Москву и где сам Андрей построит замок, похищает из вышгородского женского монастыря икону Богородицы, которая, по преданию, желала сама уйти в иное место.

Он увез ее на северо-восток, но решил везти не в боярские города, а во Владимир. Но, не доезжая десяти верст до Владимира, кони встали. Увидев в этом знамение, Андрей закладывает здесь село Боголюбово. А вскоре – во Владимире – красивейшую церковь Успения Богородицы.

С именем Андрея Боголюбского связаны два значительных события в жизни России: провозглашение независимости Суздальского или Владимирского государства и перенос столицы из Киева во Владимир.

Андрей родился в 1111 году в Суздальской или, точнее, в Ростово-Суздальской земле, там он провел детство и первую юность, там усвоил он первые впечатления, по которым сложились у него взгляды на жизнь и понятия. Судьба бросила его в омут безвыходных междоусобий, господствовавших в Южной Руси. Он участвовал в многолетней борьбе отца Юрия Долгорукого с Изяславом Мстиславичем за Киевский престол. В течение этой усобицы Андрей не раз показывал храбрость в битвах, но также не раз пытался установить мир между раздраженными спорившими сторонами – все было напрасно. В 1151 году, когда Изяслав временно взял решительный перевес, Андрей убеждал отца удалиться в Суздальскую землю и сам прежде него поторопился уйти в этот край – во Владимир-на-Клязьме, данный ему отцом в удел. Но в 1154 году Юрий овладел Киевом и посадил Андрея близ себя, в Вышгороде. Юрию хотелось иметь сына рядом, по-видимому, для того, чтобы впоследствии передать ему киевский стол; и Юрий отдает Ростов и Суздаль младшим сыновьям. Но Андрею не нужна была Южная Русь. Князь был столько же храбр, сколько умен, расчетлив и решителен в исполнении своих намерений. Он был также слишком властолюбив, чтобы его устроили порядки, царившие тогда в Южной Руси, где судьба князя постоянно зависела от покушений других князей, от своенравия дружин и городов. К тому же соседство половцев далеко не обещало и внешнего спокойствия в крае. Андрей решился самовольно бежать навсегда в Суздальскую землю. Шаг был важный; летописец счел нужным особо отметить, что решился Андрей на этот шаг без отцовского благословения.

У Андрея, как видно, созрел план тогда не только удалиться в Суздальскую землю, но и утвердить в ней средоточие, откуда можно будет вершить все дела на Руси. Летопись говорит, что его союзниками были его свойственники, бояре Кучковы. Однако есть мнение, что у Андрея было тогда много сторонников как в Суздальской земле, так и в Киевской. Суздальцы посадили его князем по избранию, за второе же говорит факт значительного переселения жителей с юга в Суздальскую землю.

Но Андрею, действовавшему против отцовской воли, нужно было освятить свои поступки в глазах народа каким-нибудь правом. До сих пор в сознании русских для князей существовало два права – происхождение и избрание, но оба эти права перепутались и разрушались, особенно в Южной Руси. Князья, помимо всякого старейшинства по рождению, добивались княжеских столов, а избрание перестало быть единодушным выбором всей земли и зависело от военной толпы – от дружин, так что в сущности удерживалось еще одно только право – право быть князьями на Руси лицам из Рюрикова дома, но какому князю где княжить, для того уже не существовало никакого другого права, кроме силы и удачи. Надобно было создаться новому праву. Андрей нашел его: это право было высшее непосредственное благословение религии.

Отсюда и похищение иконы.

После смерти отца князь Андрей, старший сын в роду, стал великим князем киевским, но в Киев не поехал, ибо Ростов, Суздаль, Владимир избрали его в обход воли Долгорукого своим князем, князем единой и богатой земли, лежавшей в стороне от усобиц. Желая избежать их и в дальнейшем, новый князь первым делом изгнал из пределов отныне своей земли трех братьев, мачеху, двух племянников и множество старых приближенных отца – бояр-дружинников, желая лишь на своих плечах нести сладкое ярмо власти.

Для многих – выгнанных уж тем более, а для еще оставленных в меньшей степени – это было большой и печальной неожиданностью: ведь Андрея приглашали лишь с желанием иметь свою династию и своего защитника, сообразуясь со славой старшего сына Юрия как храброго воина и умелого полководца. И не думая, что эти таланты стратега и ратоборца могут обернуться против них самих. Он повел против всех, кого он считал камнем на своей дороге, борьбу, опираясь на княжьи города и творя свою, только свою державу.

С этех пор Андрей явно показал свое намерение сделать Владимир, бывший до того времени только пригородом, главным городом всей земли и поставить его выше старых городов Ростова и Суздаля. Город Владимир, прежде малый и незначительный, сильно разросся и населился при Андрее. Жители его состояли в значительной степени из переселенцев, ушедших к Андрею из Южной Руси на новое жительство. На это явно указывают названия во Владимире: там были река Лыбедь, Печерный город, Золотые Ворота с церковью над ними, как в Киеве, и Десятинная церковь Богородицы. Из подражания Киеву Андрей дал построенной им во Владимире церкви десятину от своих стад и торга и сверх того город Гороховец и села. Андрей строил много церквей, основывал монастыри, не жалел издержек на украшение храмов. Кроме Успенского собора, возбуждавшего удивление современников великолепием и блеском иконостаса, паникадил, стенной живописью и обильною позолотой, он построил во Владимире монастыри Спасский, Вознесенский, церковь Федора Стратилата, которому он приписывал свое спасение во время одной битвы, когда он вместе с отцом участвовал в княжеских междоусобицах на юге; а также знаменитую церковь Покрова при устье Нерли и много других каменных церквей. Андрей приглашал для этого мастеров с Запада, а между тем начало развиваться и русское искусство, так что при Андреевых преемниках русские мастера уже без пособия иностранцев строили и расписывали церкви.

Построение богатых церквей указывает столько же на благосостояние края, сколько и на политический такт Андрея.

Всякая новая церковь была важным событием, возбуждавшим внимание народа и уважение к ее строителю. Понимая, что духовенство в то время составляло единственную умственную силу, Андрей умел приобрести любовь его, а тем самым укреплял свою власть в народе.

Успенский собор во Владимире. Старинная открытка

Современники видели в Андрее набожного и благочестивого человека. Его всегда можно было видеть в храме на молитве, со слезами умиления на глазах. Хотя его княжеские тиуны позволяли себе грабительства и бесчинства. Андрей всенародно раздавал милостыню убогим, кормил чернецов и черниц и за это слышал похвалы своему христианскому милосердию. Нередко по ночам он входил в храм, сам зажигал свечи и долго молился перед образами.

К числу благочестивых подвигов князя, составивших его славу, относились и войны с волжскими булгарами, мусульманами. К востоку от Владимиро-Суздальской земли, на Волге, находилось царство Болгарское. Болгары давно уже жили не в ладах с русскими, делали набеги на русские земли, да и, вообще, были конкурентами в торговле, и князья не раз ходили против них: такие битвы считались богоугодным делом.

Защищая и созидая свою землю, Андрей идет в 1164 году очередным походом на Волжскую Булгарию, очередным для Руси. На войну он приказал взять икону Богородицы, вывезенную им из Киевской земли, которую ныне несло духовенство под знаменами.

Андрей в этом походе победил – булгарский правитель бежал, и русское войско взяло город Ибрагимов. Победу приписали иконе, и константинопольский патриарх по просьбе князя Андрея утвердил 1 августа – день чуда – великим православным праздником: днем Спаса, ибо в этот же день император Византии Михаил разбил арабов, что приписывалось действию животворящего креста и хоругви с изображением Христа Спасителя. Так на Руси стали отмечать праздник Спаса. По инициативе князя Андрея страна получила и еще один новый государственный праздник – Покрова (1 сентября).

Князь целенаправленно использовал авторитет веры в делах установления своей власти, Богородица в сознании людей становится небесной покровительницей княжества, княжества богоизбранного. Что подкреплялось созданием ряда-цикла литературных произведений – «Слово Андрея Боголюбского о празднике 1 августа», «Сказание о победе над волжскими болгарами 1164 года и праздновании 1 августа», «житие Леонтия Ростовского».

Культ Богородицы становится основным в княжестве – в противовес культу Св. Софии Киева и Новгорода. И, как бы противопоставляя себя иным городам и княжествам, разворачивает Андрей и крупномасштабное каменное строительство; во Владимире кроме церкви Успения он строит монастыри Спасский, Вознесенский; соборный храм Спаса в Переяславле, церковь Св. Федора Стратилата, знаменитейшую и поныне церковь Покрова при устье Нерли. В своей резиденции, замке Боголюбово, он строит соединенный с дворцом храм Рождества Богородицы – точное подобие храма Покрова на Нерли: пол из толстых листов меди, на хорах – из майоликовых плиток. Фрески, драгоценные утварь и ткани. Все было подчинено одному – показанию особости и силы земли-княжества. А, значит, и ее правителя.

Но далеко не так благосклонно отнесся к желаниям Андрея патриарх Лука Хризоверх, когда Андрей обратился к нему с просьбой посвятить в митрополиты во Владимир своего любимца Феодора. Этим нововведением Андрей хотел решительно возвысить Владимир, зависевший от Ростовской епархии; тогда Владимир не только стал бы выше Ростова и Суздаля, а получил бы еще первенствующее духовное значение в ряду русских городов иных земель. Но патриархи, следуя давнему обычаю восточной церкви, не легко и не сразу соглашались на всякие изменения в порядке церковного управления. И на этот раз патриарх не согласился на такую важную перемену, тем более что ростовский епископ Нестор был еще в живых и, преследуемый не любившим его Андреем, бежал тогда в Константинополь. Однако спустя несколько лет, в 1168 году, Феодор, съездив в Царьград, выхлопотал себе посвящение если не в сан митрополита, то в сан епископа Ростовского. По желанию Андрея он, хотя и числился ростовским, жить должен был во Владимире; на это патриарх дал дозволение. Таким образом, его любимый Владимир, если не мог в духовном управлении получить того первенства, которое принадлежало Киеву, по крайней мере делался выше Ростова как местопребывание епископа.

Церковь Покрова на Нерли

Феодор настолько возгордился, что, подобно своему князю, ни во что не ставившему Киев, не хотел знать киевского митрополита: не поехал к нему за благословением и считал для себя достаточным поставления в епископы от патриарха. Так как это было нарушением давнего порядка на Руси, то владимирское духовенство не хотело ему повиноваться; народ волновался. Феодор затворил церкви и запретил богослужения. Если верить летописям, то Феодор, принуждая признать свою верховную власть, позволял себе ужасные варварства: мучил непокорных игуменов, монахов, священников и простых людей, рвал им бороды, рубил головы, выжигал глаза, резал языки, отбирая имения у своих жертв.

Хотя летописец и говорит, что поступал он таким образом, не слушая Андрея, посылавшего его ставиться в Киев, но трудно допустить, чтобы все это могло происходить под властью такого властолюбивого князя против его воли. Если подобные варварства не плод преувеличения, то они могли совершаться только с ведома Андрея, или, по крайней мере, Андрей смотрел сквозь пальцы на проделки своего любимца и пожертвовал им только тогда, когда увидел, что народное волнение возрастает и может иметь опасные последствия. Как бы то ни было, Андрей наконец отправил Феодора к киевскому митрополиту, который приказал отрубить злодею правую руку, отрезать язык и выколоть глаза.

Итак, Андрею не удалось возвысить свой Владимир в церковном отношении до митрополии. Однако он наметил в этом направлении то, что спустя менее 100 лет свершилось.

Решив, как ему казалось, все вопросы, связанные с установлением своего единовластия во Владимиро-Суздальском княжестве, Андрей Боголюбский по всегдашней привычке любого властителя начал осматриваться вокруг, примечая, все ли здесь так хорошо лежит, что нельзя взять, искренне – как и все иные русские князья – считая, что ничего плохого он не делает и не желает делать, ибо он такой же коренной, свой, как и все вокруг, – и не важно, кому подчиняться малым людям различных княжеств и земель? Ему, Андрею, или другому? Ему – так даже лучше, ибо он сильнее и богаче, меньше возьмет и лучше защитит своего нового подданного-данника. И его взгляд обращается в традиционные стороны уже для северо-восточных князей: в сторону Киева и Новгорода. Ему удается временно подчинить и тот и другой город.

В Киеве, захватив который он отдал его на три дня на разграбление и сам не захотел править отсюда Русью – так истончилось значение бывшей «матери городов русских», он сажает младшего брата Глеба, а в Новгород – подручника, князя Рюрика Ростиславовича.

По смерти Глеба он решает передать Киев Ростиславовичам, но тех уже не удовлетворяет роль смиренных подчиненных при властном дяде, и они перестают следовать его воле. Тогда Андрей организует новый поход на Киев, собрав под своим знаменем около двух десятков князей с их дружинами. Но на этот раз удача отвернулась от старого князя – город не дался, и пришлось идти обратно.

Также не задался и замышлявшийся в этом же году поход на Булгарию – две недели он и князья муромский и рязанский ждали бояр с ратями. И не дождались. Это был серьезный звонок, даже звонки: то войско просто не пришло к князю, то пришло числом великое и ничего не свершило – не пожелало свершить против слабейших киевлян. Князь становился земле в тягость.

Это тонко почувствовали его приближенные – сыновья боярина Кучки, ближайшие помощники Андрея, кому он доверял безоглядно, не желая доверять мятежным старым городам. Да и новому, Владимиру, на который он также наложил тяжелые дани, готовясь к походам и против Киева, и против булгар, и воюя долгое время с Новгородом. Этим же, кучковичам, можно было, как ему казалось, доверять, ибо они долгие годы ели из его рук и глядели на мир из-за его спины. Но он ошибся, ибо история не научила его, что предают всегда только свои и что все перевороты-заговоры происходят в основном силами ближайшего окружения, которое каждый день видя не властителя, а человека, менее иных склонно прощать ему его слабости и ошибки. Главной же ошибкой Андрея стало то, что, желая быть абсолютным властителем, он не мог решить до конца, кто его союзник в этом деле, а кто его враг. Как через множество лет будет мучиться и метаться Грозный, чувствуя, что все мешают ему быть самодержцем, и не желая понять, что даже его абсолютную волю надо претворять в жизнь чьими-то руками.

Заговорщики в те времена на Руси еще не обладали опытностью византийцев, и поэтому князь смог догадаться об их настроениях, и даже дал приказ казнить одного из них. Это подстегнуло остальных.

В ночь исполнения давних планов они вынесли из спальни князя (который чувствовал витавшее в воздухе и потому спал один, за закрытой дверью) его меч, меч первого ростовского князя и первого русского святого Бориса Владимировича. Затем, для храбрости подкрепившись медом, они в самое темное время выламывают дверь и нападают на Андрея. Хороший воин и сильный человек, некоторое время он и безоружный отбивался, пока его не зарубили.

По практике и обычаю прошлых лет заговорщики правом победителя разграбили его замковую сокровищницу, попутно расправившись с теми, кто не видел в убийстве их правоты.

Однако таковых, не видевших, было мало, ибо когда во Владимире, Боголюбове, ближайших селах узнали о смерти князя, там сразу же начались мятежи – народ громил андреевых посадников, управителей княжеских поместий, сборщиков налогов. Вновь была надежда, что новая власть простит, не найдя в неразберихе дележа престола ни сил, ни времени искать виноватых. И вновь теплилась мысль, что, может быть, и не захотят искать, может быть, новый князь будет лучше. Ведь недаром говорят, что новая метла лучше метет. Лучшие люди тоже лелеяли особые мысли. Но о своем.

По смерти князя Андрея боярство Ростова и Суздаля, первых городов, где всего сильнее еще были заветы первых лет существования Руси (князь – первый среди равных, дружина-бояре – советчики-заединщики князя), решает сбросить со своих плеч тяжкое ярмо княжеского самовластия и зовет на престол двух племянников Боголюбского, надеясь вершить жизнь их руками. Но княжий город Владимир в лице своих сторонников сильной власти не захотел ситуации, когда нужно угождать многим, а не одному. Боярам, а не князю-милостивцу. Город, названный и основанный Мономахом, зовет к себе младшего брата Андрея, Михаила. Бояре повели против него борьбу и победили: новый князь ушел из Владимира, и там тоже сели лучшие люди Ростова.

Заговорщики пришли убивать Андрея Боголюбского. Старинная гравюра

Ненадолго – вновь Владимир зовет князя Михаила, но теперь поддерживает его более рьяно в рати, и молодые князья-племянники в результате разбиты. Михаил стал князем земли, взяв под себя и Суздаль, горожане которого, пойдя против своих бояр, также захотели единой властной руки.

Рядом с князем Михаилом в этом противостоянии все время находился самый младший сын Юрия Долгорукого, Всеволод, родившийся в 1154 году, названный так в честь деда, отца Мономаха, в крещении – Дмитрий (Долгорукий назовет Дмитровом городок, основанный незадолго до рождения его последнего сына). Поэтому, когда в 1177 году Михаил, давно болевший, умер, то Владимир, Суздаль, Переяславль-Залесский начнут выдвигать Всеволода как помощника и естественного преемника своего первого князя. Ростов в лице боярства будет по-прежнему за детей сына Долгорукого Ростислава. И даже когда один из них, Мстислав, захочет помириться с дядей, то ростовские сказали, что у них мира со Всеволодом все равно не будет.

Если нет мира – значит, быть войне: Всеволод выиграл 27 июня 1177 года битву у Юрьева и по требованию владимирцев ослепил племянников. Вскоре после Юрьева он громит Рязань, помогавшую его соперникам, ее князь умрет у него в тюрьме.

Началось правление Всеволода Юрьевича, прозванного впоследствии Большое Гнездо, когда его потомки – дети и дети детей – займут почти все княжеские столы северо-востока Руси.

Как начав, так и продолжит князь править другом горожан – посадских жителей, ремесленников и торговцев, милостивцем, подобно брату Андрею, новым служивым людям – дворянам, лично от него зависимым, недругом и усмирителем боярства. Лишь на одно поколение лучших людей земли, бояр, будет связывать с князьями дружба: когда их отцы и деды будут звать в свой город предков нынешних князей, звать лишь сюда и никуда более. Но раз посадив князей в своем городе, они только с годами поймут, что посадили их уже навсегда и не только в городе, но и себе на шею. Ибо, как говорит пословица, двум медведям в одной берлоге тесно: каждый хочет командовать и никто не хочет подчиняться.

Итак, началось княжение великого Всеволода. Силу новому князю придавал его союз с городами, широкими слоями городского населения.

Кроме того, к этому времени создается еще одна сила, являвшаяся опорой княжеской власти, – дворянство, то есть служилый, военный слой, зависевший лично от князя, получавший за службу или земли во временное владение, или денежно-натуральную плату, или право сбора каких-то княжеских доходов, часть которых предназначалась самим сборщикам. Единого термина еще не было, но в эту категорию младших членов дружины и княжеских министериалов мы должны включить «детских», «отроков», «гридей», «полынков», «милостников», «мечников», «виринков», «биричей», «тиунов» и многих других. Одни из них были почти холопами, другие дослуживались до положения бояр; эта прослойка была многочисленной и разнообразной.

В судьбах этих людей многое зависело от их личных качеств, от щедрости или скупости князя, а также от случая. Они знали княжескую жизнь, несли дворцовую службу, воевали, судили, скакали гонцами в чужие земли, сопровождали посольство, объезжали далекие погосты, закалывали из-за угла княжеских соперников, заковывали их в цепи, присутствовали на поединках, организовывали псовую или соколиную охоту, вели учет княжескому хозяйству, может быть, даже писали летописи. В мирное время им всегда находилось дело в обширном княжестве, где государственное переплеталось с лично-княжеским, домениальным, а во время войны они уже могли составить основное ядро княжеской рати, конницу «молоди».

При Всеволоде Большое Гнездо Владимирское княжество усилилось, разрослось, внутренне укрепилось благодаря поддержке городов и дворянства и стало одним из крупных феодальных государств в Европе, широко известным и за пределами Руси.

Всеволод очень внимательно, особенно в первые годы, прислушивался к мнению владимирцев. В этом смысле очень показательна вышеприведенная история с пленными князьями. Надо подчеркнуть, что этот факт не единичен. Большая самостоятельность, подчинение князя в ряде важнейших вопросов политики городу неоднократно отмечается (а иногда даже подчеркивается) летописцем. Ровно через год после инцидента с рязанскими князьями владимирцы снова указали князю на то, что он должен их слушаться. В походе на Торжок Всеволод проявил некоторую «слабость» и, не желая войны, предложил горожанам откупиться. Торжок был богатейшим городом на Руси, там располагались таможенные заставы, через него проходили пути из Новгорода и в Новгород. Но владимирцы не желали получать выкупа, они требовали разгрома города. Князь был вынужден уступить, и город был отдан на разграбление. Владимирцы настояли на своем.

Великий князь Всеволод III Юрьевич. Художник В.П. Верещагин

Анализ летописных источников заставляет думать, что вообще вся внешняя политика Владимиро-Суздальского княжества в конце ХII – начале XIII века – энергичная, бескомпромиссная, подчас жестокая, но всегда активная – отражала интересы владимирцев, владимирского веча, мелких феодалов, купцов и, возможно, отчасти смердов-переселенцев, участвовавших во внутренней колонизации.

Показательна политика в отношении Рязани. Большое, богатое княжество с хорошим войском, а подчас с союзниками-половцами было вынуждено почти постоянно вращаться в орбите политики своего северо-восточного соседа. Рязанские князья – всегда «младшие братья» и «дети», другими словами, «вассалы» у своего кузена, «старшего брата» и «отца» Всеволода. Малейшее нарушение подобной зависимости приводило к подавлению силой сопротивления и восстановления прежнего положения. В 1180 году владимиро-суздальские войска неожиданно вторглись в пределы Рязанского княжества. Столица земли без боя сдалась Всеволоду.

Через 7 лет, в 1187 году, поход был повторен, Рязанское княжество снова потерпело поражение. Только через 20 лет рязанские князья решили сделать попытку освободиться от гегемонии Владимира. Но Рязань была вновь захвачена и лишена даже призрачной самостоятельности, на столе оказался сын Всеволода Ярослав. Последовавший затем «мятеж» не принес победы рязанцам. Город был окружен. Всеволод велел выйти всем горожанам, а затем Рязань на глазах победителей и побежденных была сожжена. Ответный набег на Москву союзника рязанских князей пронского Князя Кир Михаила ничего не изменил. Подобное действие, скорее, напоминало акт мести, чем продуманную политику. Рязань продолжала находиться в подчинении Владимира.

Владимирское княжество было связано и с Переяславско-Русским княжеством. Всеволод здесь также сажал на княжение своих сыновей. Владимиро-Суздальское княжество проводило также и традиционную «восточную» политику. Она в основном повторяла и продолжала тенденции Андрея Боголюбского.

В 1183 году Всеволодом был организован грандиозный поход на булгар. Помимо самого Всеволода, собиравшего полки со всех своих земель, в нем приняли участие Владимир, сын киевского князя Святослава, к которому Всеволод специально посылал за помощью, брат переяславского (южного) князя Изяслав Глебович, сын смоленского Давыда Ростиславича Мстислав, муромский и рязанские князья. В двух сражениях русские рати разгромили булгар (по сообщению Ипатьевской летописи, их было убито 3,5 тыс.), осадили главный булгарский город Великий, но взять его так и не смогли.

С булгарами был заключен мир, правда, ненадолго. Через два года поход был повторен, войска вернулись с богатой добычей и большим количеством пленных.

Между тем эти походы, по-видимому, не преследовали захвата чужой территории. Ни эти два, ни поход 1205 года не принесли новых территорий. Судя по некоторым данным, они продолжали политику на востоке и, видимо, были связаны с вполне конкретными задачами владимирской торговли.

«Южная» политика, включавшая отношения с «Русской землей» и Киевом, была составной частью внешнеполитической доктрины Владимиро-Суздальской земли конца XII – начала XIII века. Эти отношения начались со столкновения между князем киевским Святославом Всеволодовичем и владимирским князем Всеволодом Юрьевичем. Борьба Рязани и Владимира не прошла незаметной.

Некоторые группировки рязанских князей обрели себе покровителя в лице Святослава Всеволодовича.

Последний, может быть, не очень старался быть полезным рязанским князьям, но то, что он приложил усилия, чтобы снова разжечь междоусобицу и тем самым ослабить Владимиро-Суздальское княжество, вне всякого сомнения. В 1181 году Святослав Всеволодович даже вторгся на территорию Суздальской земли и сжег город Дмитров. Но это был лишь набег. Не способствовала миру и борьба между противниками за новгородский стол. В 1182 году на границе новгородских владений произошло столкновение нового новгородского князя Ярополка, сына Святослава Всеволодовича, с владимирским князем, который окружил Торжок и осадил его. Город сдался. Сидевший там Ярополк Ростиславич, заклятый враг Всеволода Юрьевича, оказался в плену.

Однако подобная враждебность в политике двух крупнейших государственных образований Древней Руси – Киевской земли и Владимиро-Суздальской земли – была невыгодна обеим сторонам. В 1185 году Всеволод отправляет владимирского епископа для благословления на владимирский стол в Киев не только к митрополиту Никифору, но и к Святославу Всеволодовичу; уже к середине 80-х годов XII века отношения между «югом» и «севером» возобновились. Теперь владимирский летописец очень сочувственно относится к политике киевского князя. Поход 1185 года против половцев, возглавляемый Святославом, представлен как его забота о «Русской земле», в отличие от известия о походе Игоря Святославича, хотя летописец и сожалеет о жертвах. Всеволод матримониальными связями укрепляет свое положение на юге. Своих дочерей он выдает замуж за южных князей – черниговских и белгородских. Эта дальновидная политика не замедлила сказаться.

В 1185 году умирает киевский князь Святослав Всеволодович и на киевском столе оказывается сват Всеволода Юрьевича – Рюрик, который признает владимирского князя старшим. Одновременно Всеволод укрепляет традиционную базу ростовских князей на юге – Остерский Городок. Вскоре Всеволод решает воспользоваться своим старшинством и испрашивает у Рюрика для своего зятя те города, которые тот обещал дать своему зятю Роману. Последний оказался обиженным. Роман объединился с Ольговичами. Началась очередная кровавая междоусобица, в которую оказался непосредственно вовлеченным и Всеволод, выступивший на стороне Рюрика. Кончилась эта страшная война только со смертью участника, Романа, в 1205 году. В 1202 году Киев был захвачен и разграблен Рюриком и половцами. Такого разгрома историческая столица Руси еще не знала. Всеволод все время поддерживал Рюрика. В 1199 году он предпринял поход на половцев. Его войска участвовали во время смуты на стороне Рюрика. Но Всеволод был вынужден заключить окончательный договор и с Ольговичами. Великий князь Владимирский почти все время удерживал не только свой плацдарм в «Русской земле» – Остерский Городок, но и Переяславль Русский как вассальное владение.

К началу XIII века Владимиро-Суздальское княжество в известной степени старалось уменьшить усобицу южных князей.

Стало традицией вмешательство киевского митрополита в политические дела. Он нашел себе союзника в лице великого князя Всеволода. Это не приуменьшило, а, пожалуй, увеличило авторитет Суздальской земли. К концу своего правления Всеволод сумел добиться мирного договора даже с постоянными противниками Ольговичами. Политическая позиция огромного и сильного княжества была такова, что его стремления во многом учитывались при решении важнейших вопросов. Становление на киевский стол сильно зависело от Суздальской земли. То, что во время Андрея Боголюбского было исключительным явлением, стало почти традицией. Для осуществления своего плана Андрею понадобились сбор и организация похода, посылка на юг огромного войска. В начале XIII века было достаточно дипломатической поддержки Всеволода Юрьевича, великого владимирского князя, чтобы получить киевский стол.

Автор «Слова о полку Игореве» адресует Всеволоду Юрьевичу Большое Гнездо такие слова:

При Всеволоде Большое Гнездо не только возросло значение Владимиро-Суздальской земли, укрепился авторитет ее князя в общерусских и международных делах, но и значительно расширилась территория области, усложнилась ее административная структура.

Под 1178 годом в летописи упоминается о строительстве Всеволодом города Гледена (Устюга), позже – Костромы, Нерехты, Соли Великой, Зубцова на Волге и Урежа.

Приведенный список показывает, что расширялась территория в основном на север и северо-восток. Участие в походе 1183 года против булгар белозерского полка Всеволода как будто свидетельствует о возросшем значении для Владимиро-Суздальской земли волжского пути вниз от Ярославля к Городцу Радилову.

Здесь и появляется новый волжский город – Кострома.

Городец Радилов не только в конце XII века, но и в начале XIII века оставался главным опорным пунктом владимиро-суздальских князей в Среднем Поволжье. Одновременно он служил центром, из которого русское население осваивало местный край. Отсюда двигался поток поселенцев вниз по Волге до устья Суры, а потом вверх по Суре. Из Городца шла поселенческая волна и в противоположном направлении – вверх по Волге и по реке Унже.

В конце XII – начале XIII века расширяется территория Владимиро-Суздальского княжества в сторону Новгорода. Ее основным центром, особенно в военном отношении, становится Тверь. Важное значение Твери выяснилось в 1180 году при конфликте со Святославом Всеволодовичем, а также позднее, в 1208 году, при новгородско-суздальском конфликте. В Твери начали собираться сыновья Всеволода, готовые к походу на Новгород, но дело кончилось миром.

Из летописных известий 80–90 годов XII века о Торжке ясно видно, что к тому времени четко сформировалось деление его территории на владимирскую и новгородскую части.

Относительно владимирской части на Волоке Ламском столь определенных показаний нет. Но нападения Всеволода на эту новгородскую волость в конце 1178 года – начале 1191 года, а также укрепление города Зубцова сигнализируют о формировании такой части. Особенно показательно строительство на Волге владимирского Зубцова. Он явился клином, отделившим новгородские владения в Верхнем Поволжье от Волока Ламского.

По некоторым признакам не осталась в конце XII – начале XIII века неизменной и южная граница Владимиро-Суздальской земли.

Рязанские владения на левом берегу Оки, видимо, ограничивались территорией, прилегавшей к Коломне. К западу от Коломны, к левому берегу Оки, по-видимому, выходили владимирские земли.

Можно предполагать также, что черниговские волости на левом берегу Оки уже при Всеволоде стали владимирскими. Видимо, столкновения Всеволода Большое Гнездо с Черниговом не прошли для последнего бесследно.

Князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо продолжает дело старшего брата по украшению своей земли. При нем продолжает развиваться истинно владимиро-суздальское искусство, и летописец мог со справедливой гордостью заявить о полной художественной и технической самостоятельности владимирского зодчества.

Летопись строительства открывается самой крупной работой зодчих – обстройкой после пожара 1185 года владимирского Успенского собора, законченной в 1189 году, когда собор был освящен епископом Лукой. Через три года, в 1192 году, закладывается собор Рождественского монастыря, заканчиваемый в 1198 году. Длительность постройки этого небольшого храма объясняется тем, что параллельно происходит капитальный ремонт собора в Суздале и ведется энергичное военно-крепостное строительство. В 1192 году закладываются и заканчиваются деревянные стены Суздальского кремля. Ограничивая политическое значение горожан Владимира, Всеволод переносит в Средний город беспокойный владимирский торг и сооружает каменный детинец, под воротами которого в 1196 году епископ Иоанн строит церковь Иоакима и Анны. В 1195 году воздвигаются деревянные укрепления Переяславля-Залесского и тогда же князь Всеволод посылает тиуна своего Гюрго «с людьми» строить укрепления Острерского городка на юге. В 1195–1196 годах создается лучший памятник этого периода – пышно убранный резным камнем Дмитриевский собор. Наконец, в 1200 году закладывается и в 1201 году освящается Успенская церковь в женском Княгинином монастыре.

Каменной называет Степенная книга церковь Иоанна Предтечи в дому епископа, сгоревшую в 1211 году, хотя, по другим версиям, она была деревянной. По преданиям, на северной окраинке Владимира, в Марьиной роще, на новгородской дороге стоял загородный дворец жены Всеволода княгини Марьи Шварновны.

В 1207 году была освящена церковь Михаила на дворе сына Всеволода – Константина; здание, вероятно, было каменным.

В 1187 году мы встречаем первое упоминание о монастыре Вознесения (за Золотыми воротами во Владимире), занимавшем крайнюю юго-западную точку владимирских высот, поблизости от прибрежного торга; монастырь служил местом остановки приезжающих рекой послов.

По-видимому, ко времени Всеволода относится постройка ряда деревянных храмов во Владимире, которые упоминаются лишь в связи с их пожаром. Обилие ивановских храмов и наличие Ивановских ворот (из города Мономаха в Ветчаной) позволяют думать, что эти храмы возникли при епископе Иоанне.

Дмитриевский собор во Владимире. Старинная открытка

Видимо, при Всеволоде возник Петровский монастырь в Ростове. В Суздале под 1213 годом упоминается монастырь Козьмы и Дамиана, куда удалился владимирский епископ Иоанн. А в 1198 году, в связи с рождением сына Иоанна, «повелел Всеволод в Стародубе на Клязьме построить церковь Святого Иоанна».

Можно сказать, что каждый памятник архитектурного ансамбля во Владимире мыслился зодчими как часть этого ансамбля, рассчитанного на обозрение со всех сторон. Собор Рождественского монастыря, Дмитриевский собор, расширенный Успенский собор, деревянные храмы Вознесенского монастыря и Николы в Галеях, вместе с группой храмов Георгия и Спаса на Княжеских дворах, – образовали цепочку зданий южного фасада города. Все они занимали исключительно выгодные точки городского плато, приближаясь к его краю и создавая представление об архитектурном богатстве города. Постройки Всеволода Большое Гнездо были так же демонстративны, как и постройки времени Боголюбского.

Одновременно княжеские монастыри на северо-западном и юго-восточном углах городских высот играли роль дополнительных оборонительных ячеек города.

Широта и последовательность в осуществлении большого планомерного строительства в столице, создание новых, высокохудожественных монументальных зданий и ансамблей свидетельствуют о полной обеспеченности этого строительства материальными и людскими средствами.

Развитие владимиро-суздальского зодчества времени Всеволода Большое Гнездо протекало в очевидной зависимости от развития общественной жизни. Оно отвечало тем задачам, которые выдвигало дальнейшее усиление власти «великого Всеволода», и отражало изменения в области политической идеологии и художественных взглядов.

Если в образе наместников, созданных мастерами Андрея, была заложена глубокая одухотворенность, и даже величие и царственность форм владимирского Успенского и Боголюбского дворцового соборов овеяны светлым настроением, а храм Покрова на Нерли был проникнут ликующим чувством победы, то памятники времени Всеволода выражают с неменьшей силой иные идеи и эмоции.

Если коротко сформулировать это новое основное содержание архитектурного образа, то можно сказать, что его лейтмотивом являются апофеоз власти, пропаганда и демонстрация идеи царственной пышности и величия. В этом смысле архитектура времени Всеволода Юрьевича проникнута теми же идеями, что и «Слово о полку Игореве», восхваляющее сильную княжескую власть, и владимирское летописание, занятое увековечением дел «великого Всеволода». Дворцовый собор был подчеркнуто богат и пышен, в особенности белокаменной резьбой, и производил сильнейшее впечатление на сознание простых людей, укрепляя мысль о грозном могуществе владыки Владимира. Этой светской, политической направленности архитектурного образа собора вторила его великолепная роспись с ее эллинистическим духом, чертами «реализма» и «портретности» в характеристике лиц апостолов, с гармоническим звучанием благородной красочной гаммы.

Также и в образе нового Успенского епископского собора, в его подчеркнутой грандиозности, широте пропорций, в суровом и строгом полумраке величавого интерьера ясно воплотились те же идеи апофеоза могущества княжеской власти. Если дворцовый Дмитриевский собор был «местным» памятником и его пышность служила утверждению власти Всеволода, противопоставленной горожанам, недавним союзникам Андрея, то Успенский собор оставался символом общерусских притязаний владимирских князей и церкви. Если старый андреевский собор следовал распространенной тогда схеме шестистолпного собора, то расширенный пятиглавый собор 1185–1189 годов, с его могучим ступенчатым объемом, претендовал на сравнение с крупнейшими храмами Киева – Десятинной церковью и Софийским собором.

Рядом с княжеским строительством, в котором находили свое воплощение усиливавшиеся в культуре того времени светские тенденции, развертывалось епископское строительство. Хотя владимирские церковники находились в воле великого князя, ставившего на владимирскую кафедру угодных ему людей, все же рой земельных владений Успенского собора, основы богатства которого были заложены еще князем Андреем Боголюбским, обуславливали известную самостоятельность церкви, проявившуюся и в области строительства.

Однако наличие двух течений – светского и церковного – во владимирском зодчестве конца XII – начала XIII века ни в коей мере не говорит о работе во Владимире различных художественных артелей. Самый распорядок строительных работ, продолжавшихся на протяжении 17 лет, начиная с обстройки Успенского собора и заканчивая сооружением собора Княгинина монастыря, свидетельствует о том, что все эти работы вели одни и те же зодчие, переходившие от выполнения одного задания к другому.

Этот спокойный ритм строительства резко отличает его от кратковременного и напряженного строительства времени Андрея Боголюбского, которое потребовало широкой мобилизации мастеров и строительных кадров вообще.

Летописец теперь ясно и определенно подчеркивает, что мастеров не собирали со всех земель и не искали у «немцев», что это были местные мастера – «от своих».

Зодчим Всеволода Большое Гнездо, так же, как и их предшественникам, было свойственно чувство глубокой правдивости каждой архитектурной детали и образа в целом, любовь к ясности и простоте выражения заложенной в образе зрения идеи. Они с равной выразительностью смогли воплотить в камне и мысль об идущей к своей вершине власти «великого Всеволода», которой наполнен образ Дмитриевского собора, и строгий дух монашеской аскезы, глубоко проникающий образ собора Рождественского монастыря. Эти различные по своему содержанию образы реализованы точно соответствующими им архитектурными приемами – от выбора тех или иных размеров и пропорций здания до его убора резным камнем.

Вместе с тем в постройках времени Всеволода отдельные архитектурные формы получают свое развитие, связывающее их с предыдущим и последующим этапами владимирского зодчества.

Владимирские строители были выходцами из сферы городского ремесла и, может быть, деревни; они разделяли с народом и тяготы подневольной жизни, и его чаяние свободы. Будучи его передовыми людьми, мастерами высокого искусства, они понимали исторический смысл и прогрессивность усиления княжеской власти и могли с захватывающей силой и непосредственностью передавать в образе сооружаемых ими зданий новые политические идеи и художественные взгляды времени «великого Всеволода». Они вносили в архитектурное искусство господствующего клана свой ясный реалистический дух и отчетливое понимание исторической и художественной правды, лишая княжеско-епископские постройки их социальной ограниченности, делая их подлинно народными произведениями.

В итоге строительства Всеволода Юрьевича Большое Гнездо стольный Владимир стал одним из красивейших городов Руси, богатым великолепными каменными зданиями.

Князь Всеволод Юрьевич Большое Гнездо не зря получил такое прозвище – у него было огромное количество детей и внуков. Это был последний сильный князь Владимиро-Суздальского княжества.

Он по праву считался самым могущественным князем на всей Руси. И автор «Слова о полку Игореве» – самом ярком и поэтическом произведении этих веков – пишет, что всеволодовы полки могли шлемами вычерпать Дон и веслами расплескать Волгу.

«Слово», посвященное неудачному походу 1185 года князя Игоря Святославовича Новгород-Северского против половцев и написанное по горячим следам этого похода, уже признает Всеволода, пришедшего к власти считаные годы назад, одним из сильнейших русских князей. Поэма, признавая сложившуюся ситуацию раздела некогда единой Русской земли, призывала лишь к единству ее военных сил в борьбе с внешней опасностью Степи, что через считаные годы станет еще более насущным, а недостижение этого, воистину, гибельным. «Слово» оглядывалось назад и вокруг, обозревало место Руси в мире, говорило о связи ее с иными народами и столетиями, религиями и верованиями, о судьбах страны и ее жителей, где лишь тот достоин славы, кто не думает лишь о себе, но о всех, кто кладет жизнь за общее благо. И о том, что в великих делах предков надлежит потомкам искать примера, делах во имя общего блага и общей жизни. Поэтическое сказание горькой, но поэтической эпохи, когда многое из прошлого величия еще ясно было различимо при некотором напряжении ума и сердца, когда тучи еще не закрыли полностью небосвода и верилось, что, разойдясь, они откроют яркое солнце надежды на грядущее.

И на страницах этого великого русского эпоса нашлось достойное место князю Всеволоду, к тому моменту находившемуся лишь в начале своего державного пути, который растянется на долгие десятилетия и подойдет к концу лишь в 1212 году, когда тяжелая болезнь свалит князя. К этому времени он, хоть и самовластец, но сын своего времени, уже раздал единую свою землю сыновьям в уделы, разделив Владимиро-Суздальское княжество на семь частей.

Всеволод хотел оставить главное княжение с центром во Владимире старшему сыну, но тот уже правил в Ростове, туда же хотел и снова перенести столицу земли. Тогда старый князь собрал представителей бояр, дворян, купцов, крестьян, духовенства со всего Владимиро-Суздальского княжества и велел им присягнуть второму своему сыну – Юрию, назначив его своим преемником, тем самым покончив с обычаем наследования старшего в роду. И вводя чисто самодержавный принцип, через столетие сформулированный Петром I, – о главенстве воли владыки-правителя над всеми обычаями и законами.

Изображение Всеволода Большое Гнездо с сыновьями на стене Дмитриевского собора

Вскоре после этого Всеволод умер, и теперь уже Северо-Восточную Русь охватила усобица, как ранее другие земли и княжества: старший брат Юрия, Константин, отказался признать волю отца и пошел войной на брата и его сторонников. Усобица тянулась до 1218 года, когда по смерти Константина Юрий все же станет великим князем владимирским, но уже не самовластным правителем, подобно отцу, но почти лишь первым среди равных, каким уже давно – более определенно – считался великий князь киевский. Этим путем шла Русь, и как ни пытались некоторые из правителей ее – чересчур властолюбивые, слишком близко сидевшие от опасных границ, интуитивно чувствовавшие, умом озиравшие множество веков и стран, – противостоять этому, процесс был необратим: в середине XII века княжеств на Руси было 15, а перед приходом татаро-монголов – уже около 50.

Но среди всего этого множества частично и полностью независимых и обособившихся земель, княжеств, городских республик Владимиро-Суздальская земля в годы перед нашествием Батыя, в дни сражения на Калке была самым сильным и влиятельным княжеством, хранившим более ощутимое единство под рукой великого князя владимирского. Свидетельством этому и то, что первый удар орды татаро-монголов нанесут именно по ней, желая, сохранив фактор внезапности, первым же ударом разбить самого сильного из противников. Чтобы он не мог подготовиться к достойному ответу.

После Калки у некогда далеких кочевников было время, чтобы досконально-подробно узнать, кто и как будет им противостоять. И сделать надлежащие выводы. В отличие от Руси, так и не нашедшей в себе сил и разума, дабы встать единым монолитом перед лицом грядущих напастей, Степь такой вывод сделала, на долгие годы перехватив инициативу. Лишь правнуки участников нынешних усобиц дадут достойный ответ, эхо которого будет греметь и через века.

XIII век не был спокойным: воевали повсюду; воевали монархи крупных и небольших стран Европы, русские удельные князья, половецкие ханы, грузинские, абхазские, армянские князья и цари.

На обломках некогда великой империи Сельджуков росло государство Хорезмшахов. Воевали с соседями, между собой, мирились и вновь воевали, вступая в союз со вчерашним противником против бывшего союзника. А тем временем далеко на востоке поднималась молодая и крепкая держава монголов, чей стремительный рост круто прервал привычную жизнь соседей и оказался судьбоносным для многих стран Азии и Европы.

Избранный на курултае 1206 года ханом всех монголов Темучин, получив имя Чингисхана, положил начало новому государству. Столкновение с этой неудержимой силой стало суровым испытанием для многих народов, в том числе и для Руси.

XIII век – последний век истории Старой Руси. Еще в предыдущем столетии на территории единого Русского государства образовалось множество отдельных самостоятельных княжеств. Киев постепенно утрачивал свое положение общерусского центра, с трудом сохраняя статус религиозной столицы Руси. После разгрома, учиненного в 1169 году Андреем Боголюбским и, особенно, смоленским князем Рюриком Романовичем в 1203 году, он уже навсегда лишился прежнего своего блеска и могущества. На смену ему, приобретая все большее и большее политическое и экономическое значение, вставали новые города – Рязань и Владимир.

Полоцк же и Новгород Великий, отделившись окончательно, почти полностью утратили связи с остальными русскими землями.

Жизнь на Руси шла своим чередом. Города украшались новыми соборами и княжескими хоромами, вокруг городских стен возделывались поля и разбивались сады. Междоусобные войны князей чередовались с непродолжительными перемириями, сопровождавшимися клятвами верности и целованиями креста. Но через некоторое время клятвы забывали, хоромы и соборы разрушали и жгли, сады разоряли, а поля вытаптывали, после чего приходилось все заново отстраивать, восстанавливать, возделывать…

А гроза потихоньку приближалась. И первым ее ударом стало страшное побоище на реке Калке в 1223 году, где русские рати впервые сошлись с новым, невиданный доселе противником – татарами, «о которых, – как писал летописец, – никто точно не знает, кто они, и откуда появились, и каков их язык, и какого они племени».

Схватка русских с татарами. Художник С.Н. Архипов

При первом столкновении монголов и русских воины Чингисхана наголову разгромили не менее сильного, но недостаточно подвижного и невероятно неорганизованного противника.

Гроза разразилась и прошла дальше. Русь перенесла мощнейший удар. Лучшие войска были почти полностью истреблены. Многие князья и бояре при этом погибли, что в прежние времена было делом вовсе неслыханным.

Событие это было важно еще в одном отношении. После бесславного поражения русские князья, пренебрегшие монголами, сразу переменили свое мнение на противоположное. Абсолютно уверовав в мощь и непобедимость этого врага, они с этих пор утрачивают всякую склонность к союзам между собой и, памятуя о разгроме на Калке, становятся вовсе беспомощными при следующем появлении монголов, последовавшем 14 лет спустя.