Слова князя Ярослава, достигнув ушей сынов, на некоторое время осели в их душах. Внукам Мудрого досталось уже меньше истины-поучения, и они начнут раскручивать кровавую карусель междоусобицы. Лишь один из внуков Ярослава, Владимир Мономах, соберет страну опять в единое целое, но после скоропостижной смерти его сына все усилия последнего собирателя пойдут прахом, и на сотни и сотни лет не будет единой державы, а будет множество мелких. И если поначалу распри князей в малой степени затрагивали течение общей жизни страны и народа, то вскоре все изменится – и не с этих ли времен начнет свою жизнь пословица, гласящая, что когда господа дерутся, то у холопов чубы трещат?

За годы правления князя Ярослава страна забыла кровь усобиц-распрей властителей, и вот теперь все могло повториться заново.

Пять сыновей у Ярослава и три претендента на киевский стол – тридцатилетний Изяслав, двадцатисемилетний Святослав и двадцатичетырехлетний Всеволод; остальные еще малы. Эти же старшие каждый женат на чужеземке и каждый примечает выходцев из жениной страны: Изяслав – из Польши, Святослав – германцев, Всеволод – греков. Ближе всех к сердцу отца Всеволод. Он даже живет почти все время в Киеве, где родился и его сын – Владимир Мономах, у которого дед стал крестным отцом. Мономах же потому, что его мать – греческая принцесса Анастасия, дочь Византийского императора Константина IХ Мономаха; дочь от второй жены Константина (ее отец – Василий Склир, мать – Пульхерия, сестра предыдущего императора Романа Аргира). Мономах же по-гречески «единоборец». Так что сие прозвище для младенца – и знак сопричастности к высшей власти Византийских императоров, и пожелание соответствовать в жизни имени, а это при постоянной борьбе за власть – отнюдь не лишнее.

Великий князь Изяслав Ярославич. Художник В.П. Верещагин

После рождения внука Владимира дед Ярослав Мудрый прожил всего лишь год. Незадолго до смерти он призвал сыновей в Киев и роздал им Русь в уделы, торопясь выделить им все сам, пока они не поделили отцовское наследство вооруженной рукой. Как и его отец, он не решился – хотя бы по примеру соседки Византии – оставить все одному, самому, на его взгляд, достойному.

А дружина его и бояре ждали иного – и уже готовы были провозгласить князем Киева и Руси Всеволода, как самого подходящего на роль продолжателя дела отца. Ведь закона о наследии не было, а был лишь обычай, который – было бы желание – можно было и обойти (так же, как и закон; сила – вот закон и право). Но Ярослав запретил Всеволоду, и сын не рискнул переступить волю отца, побоявшись столкнуться с противоборством всей земли. Он предпочел не гнаться за всем, а получить часть, но наверняка, зная, что она будет со временем увеличиваться. Ибо в подобных делах торопливость может погубить раз и навсегда, неторопливая же постепенность способна привести к тому же, о чем втайне мыслилось.

В результате Изяслав получил Киев, Святослав – Чернигов, в котором уже и так жил, Всеволод – Переяславль. У Изяслава, кроме этого, Новгород и Туров; у Святослава – все земли на восток от Днепра, включая Муром с севера и Тмутаракань с юга; у Всеволода – Ростов, Суздаль, Белоозеро и все Поволжье.

Переяславль возник там, где Владимир Святославович разгромил печенегов, отомстив за смерть отца и переяв (т. е. переняв) славу степняков. Ныне это Полтавщина. Тогда, во времена Мономаха, – приграничный город, прикрывавший Русь от Степи, один из главных городов державы, город при слиянии рек Трубежа и Альты.

В том же 1054 году, когда умер Ярослав Мудрый и Всеволод стал первым удельным Переяславским князем, новому князю пришлось выдержать бой со степняками – в февральские вьюги Всеволод разбил торков у устья реки Сулы, а через некоторое время пришлось ему вступить в переговоры с князем Болушем, властителем неизвестного доселе племени Степи, именуемого половцами. Именно половцы (так звали их на Руси, сами они называли себя кипчаками), сменив на границах Руси печенегов, на полтора века станут главной опасностью Киевской державы.

Опасность постоянная, неизбывная, уже долгие столетия иссушавшая людские души и грозившая ежечасной гибелью. Степь жила своей непонятной русичам жизнью, всем своим укладом являя антагонизм со своими оседлыми соседями, ибо глазам степняка-кочевника было больно, когда даже на самом горизонте он видит кибитки соседа. Он хочет быть наедине со своими стадами и своей степью, и в каждом он видит своего врага-конкурента. В каждом, кто даже живет с ним одинаковой жизнью; в оседлых же соседях он видит единственно свою законную добычу, ибо там, у оседлых племен, он может отобрать все, что нужно для жизни и что не производят в Степи, занятой войной и кочевьем.

Жить на границе с подобными соседями, когда границы проходят в основном лишь в твоей голове, – удел не слабых духом людей. Осторожный в междукняжеских спорах Всеволод не был трусом. он был смел высшей смелостью мужчины, который уверен в себе и знает, что сможет защитить свой род.

Спокойное мужество отца – лучший пример для сына, из которого хотят воспитать воина. И пример, достойный для подражания. Храбрый воин, осторожный, разумный и расчетливый политик, примерный семьянин, всегда ласковый, ровный, спокойный, широко и разносторонне образованный человек. Таков был отец Мономаха. Иное дело, что ему не всегда хватало энергии и напористой властности, но это уже не его вина – обделила судьба.

Зато этим же она в полную меру наделила самого Владимира, и он с ранней юности станет правой рукой отца во всех державных начинаниях.

А рядом с отцом мать – также разносторонне образованная и умная, так же, как и муж, поневоле искушенная в интригах, но не в каких-то патриархально-домашних, а в интригах византийских, интригах как особом искусстве, как неприменном атрибуте поведения для всех желающих выжить и властвовать. И все это постепенно будет передано сыну. Вместе с неизбывной любовью к восточной утонченной роскоши и раздумчивым чтениям вслух (отец читал, как правило, про себя).

И на это накладывалась краса окружающего мира, поражающая воображение величественность Киева (куда Владимира начали брать отец с матерью с раннего возраста). И тут же – Степь.

Маленький княжич видел, какие усилия прикладывает его отец к обороне порубежья. И как яростно старается вся земля в подготовке к будущим войнам (никто не сомневается, что они будут, но жизнь от этого не заканчивается, а лишь наполняет радостным смыслом каждый мирно прожитый день). Переяславские землекопы, древоделы, камнесечцы работали не покладая рук, обновляя грандиозные Змиевы валы, с незапамятных времен отделявших Русь от Степи. Дозоры всегда были начеку, до боли в глазах высматривая весь степной окаем. Дружина, состоящая из воинов, готовых к любым битвам, ежедневными изнурительными тренировками доводила до совершенства свое нелегкое мастерство.

К этому готовили и самого Владимира, недавно прошедшего обряд пострига (оставшегося со времен языческих, когда ребенку оставляют лишь длинный локон и впервые сажают на коня, тем самым показывая, что в роду появился мужчина, после чего мальчик переходит из ласковой атмосферы женского терема матери в руки дядьки-пестуна, который отныне готовит из него воина. Отсюда и пословица: «невеста родится, а жених на конь садится»).

Военное воспитание маленького Владимира происходило на глазах старшей дружины Всеволода (а часть ее – и лучшую – составляли прежние приближенные Ярослава, не пожелавшие служить Изяславу и уехавшие в Переяславль вместе с Всеволодом), которые служили ему образцом храбрости и осторожности, мудрости и беззаветности, источником знаний и умений, необходимых для воина и властителя.

Всей своей жизнью они учили его, что кто смел – тот и съел, что главное – это сила: если ты получил что-либо вооруженной рукой, то после ты всегда найдешь слова, оправдывающие это и доказывающие необходимость сего деяния. Ибо победителей не судят, победитель всегда прав. Если он достаточно силен, чтобы всегда быть готовым доказать, что он – именно победитель. Этому же учил его и отец, подкрепляя свои собственные мысли вычитанным из многих умных книг, ибо он знал пять языков – греческий, латинский, немецкий, венгерский и польский (не считая разговорного половецкого), а книги этих народов в избытке были наполнены подобной мудростью. Слышал Владимир подобное и от матери, которая, говоря об истории византийских правителей, иногда в увлечении рассказывала такое, что лишь недоуменный ужас в глазах сына заставлял ее останавливаться.

И все вместе – и родители, и их советники – внушали ему мысль, что князья – не такие люди, как все, что им в силу тяжести их державного служения позволено больше, нежели всем иным прочим простым людям, ибо их поступки влияют на судьбы государства и поэтому не могут быть судимы обычным судом.

А в подтверждение этому Мономах вспоминал свой первый выезд в 1059 году в Киев, где собрались все Ярославичи, все, происшедшие от его корня, и то, как они смотрели друг на друга, – как сидящие в засаде пардусы, каждый ожидая от каждого подвоха, каждый не любя каждого. И как здесь он впервые увидел в отце не обычного мягкого книгочея, а такого же, как все, державного князя, угрюмо-недоверчивого и напряженного, хитроумного и внешне-спокойного: броня эпической выдержки, которую он носил в Переяславле, где был он первым и не надо было демонстрировать иное, здесь приоткрылась, и он явил собой подлинный облик власти.

Великий князь Всеволод Ярославич. Художник В.П. Верещагин

А за всей колготней и осторожными подставками Ярославичей с безразличием наблюдал изможденный старец с кипельно-белой длинной бородой – брат Ярослава Мудрого Судислав, выпущенный племянниками из поруба. Чтобы тут же уйти в монастырь. (А ведь он мог – и это понимали все – по обычаю и закону претендовать на киевский стол, но за ним не было силы, а стало быть, и никаких прав.)

Впечатления накладывались на впечатления, мысли и образы начинали властно формировать скорого властителя. Впечатления разные…

Вот впечатления от посещения храмов и чтения душеспасительных книг православных. Скромное убранство небольших переяславских церквей и ошеломляющее впечатление от Киевской Софии с ее поистине византийским, императорским великолепием и роскошествами. Этот завораживающий глаз и душу блеск Софии накладывался и дополнялся горячими рассказами матери о Софии Царьградской, о прочих храмах и монастырях византийских.

Добавим к этому и такой факт: у одного из ближайших бояр Всеволода, варяга Шимона, были золотые венец и пояс с иконы Спасителя, привезенные им из своего отечества на новую родину. И когда маленький Владимир Мономах как-то раз тяжело заболел, то именно обращенная молитва к сему поясу, украшенному изображением распятого Господа, по всеобщему мнению, даровала ему исцеление (в дальнейшем сие изображение вместе с поясом было принесено в дар Печерскому киевскому монастырю, и пояс этот послужил мерой для основания церкви Успения).

Итак, с самого отроковического возраста, когда маленький человек жадно впитывает все главные краски и всю основную мудрость мира, в сердце и душу Владимира входило православие. Не могло не пройти бесследно для него и впечатление от выздоровления вследствие молитвы. То есть молодой князь рос религиозным человеком.

И таким образом православие с его нравственными императивами причудливо мешалось в его душе с поучениями родителей и воспитателей, с тем, с чем он зачастую каждодневно сталкивался, с тем, чему он бессознательно старался следовать и подражать, словом, характер Мономаха лепился как причудливый симбиоз достоинств и недостатков, кои обнаруживались сообразно тем обстоятельствам, с которыми его сталкивала жизнь и которые зачастую служили следствием главной его черты характера – и благоприобретенной, но и воспитанной и им самим, и окружающими его, – неутомимой, непрерывной деятельной активности.

Мир перед глазами маленького князя разворачивался иногда избыточно многоцветный, неоднозначный, и требовались незаурядные ум и воля, дабы не заблудиться в его обманчивой простоте. И столь же обманчивой многомерности. Обыденная жизнь его семьи, в принципе типичной княжеской семьи своего времени, и ее окружения складывалась из скрупулезного до мелочности соблюдения всех богослужебных обрядов, усердного – до изнеможения, до предельной истомы, – парения в банях и разговения после них, почти ежедневной беседы-застолья с боярами и ближней дружиной, когда беседы эти почти столь же часто сопровождались здравицами под высоко поднятый турий рог и звоном гуслей. И конечно – охоты.

Этого, без сомнения, любимейшего занятия русских князей и вообще воинов, ибо краткие мгновения опасности в борьбе с диким зверем служили хорошей тренировкой тела и души людей, жизнь и судьба которых были почти постоянно связаны с войной и из которых только чрезвычайно редкие, буквально считаные единицы, доживали до старости; удел же всех остальных был пасть в бою с врагами-захватчиками.

Часто – по пылкости натуры – причина начинала путаться со следствием, охотой продолжали упиваться даже тогда, когда начинали доноситься слухи о возможном нападении кочевников и о том, что очередной князь-изгой решил пытать судьбу и счастье и подался в далекую Тмутаракань. Но когда слухи становились уже зловеще-определенными – промедлению не было места, и княжеская дружина во главе с самим князем вихрем летела на врага-обидчика.

Поэтому и приравнивалась почти охота к рати. Поэтому и напишет позднее Мономах в поучении к своим детям: «Дети, не бойтесь ни рати, ни зверя, делайте мужское дело; ничто не может вам вредить, если бог не повелит. Божье блюдение лучше человеческого».

Князь знал, о чем писал, – войны на его век в зрелые (да, пожалуй, уже и юношеские годы) выпадет с лихвой, что до охоты, то, как он сам напишет в своем поучении, с молодости он принимал участие в молодецких утехах отца и его окружения. Диких коней он живыми вязал своими руками, лесной бык (тур) метал его на рога, олень бодал, лось топтал ногами, кабан (вепрь) однажды в молниеносной тесной схватке ударом клыка сорвал ему меч, висевший на боку, медведь в другой раз прокусил ему одежду, рысь валила его вместе с лошадью.

Подобные ощущения не могли пройти для юноши бесследно – страх близкой смерти мог или закалить душу, или сломать ее: хрупкая сталь ломается, помещенная из пламени в лед, булат лишь крепнет. И судя по тому, что подобные случаи на охоте произошли с Владимиром не раз и не два – равно как и вся его дальнейшая государственно-полководческая деятельность, – он был из породы булата.

Отдых великого князя Владимира Мономаха после охоты. Художник В.М. Васнецов

Душа его калилась, вытягивалась, закалялась. Меж наковальней княжеско-порубежной жизни и степным молотом: вслед за первой битвой отца почти сразу же по приезде в Переяславль были и другие. Чаще – успешные, но иногда – и нет. В первом случае маленький княжич видел удачливое лицо войны – с добычей, с радостными лицами воинов, свершивших свой ратный долг и выручивших своих ближних, с мгновенно расцветающим торгом. Но и с унижением пленников, вчера еще свободных, а ныне – уже невольников, с острой христианской жалостью к ним, жалостью, которая не мешала ясной мысли, высказанной взрослыми, что, проиграй отец эту битву, и, возможно, самому ему с семейством быть во прахе на невольничьем торгу. Именно эти чувства переполняли Владимира, когда его отец пришел после победного похода на внезапно нагрянувших торков в 1060 году. Тогда эти кочевники были рассеяны окончательно и навсегда, перестав являть собой опасность для Руси, и страна получила несколько лет передышки. Хотя и омрачаемой ожиданиями новых битв с новыми врагами.

Пока же в порубежье царил мир, и отец, памятуя, что век человеческий недолог, особенно на границе и особенно воина-предводителя, идущего впереди рати, торопился передать маленькому Мономаху мудрость, почерпнутую из жизни и из книг, мудрость, которая станет в будущем для молодого князя правом властвовать над людьми.

И поэтому – долгие беседы с сыном, тренировка его тела, души и разума, знакомства с умными, знающими и державно мыслящими людьми, среди которых по праву значимости первое место занимают Печерские старцы.

Отец и сын пришли в тесную пещерку настоятеля Печерского монастыря Феодосия, собственноручно отрытую им во влажной глине приднепровской кручи. Владимира поразила крайняя простота, нарочитая как бы бедность кельи, где каждый штрих аскетического бытия, казалось, кричал о полном отказе от всего земного. Это было разительным контрастом с привычным великолепием княжеского быта.

И могло бы вызвать протест-отторжение или насмешку молодого княжича, если бы не бесконечно мудрые глаза старца, казалось, видевшие человека насквозь и улавливающие еще только нарождающуюся мысль в душе собеседника.

Владимир слышал о старцах множество удивительных историй, плакал от жалости к ним и от умиления их подвижничеством, но одно дело лишь слышать, хотя и рассказываемое талантливыми рассказчиками-монахами, когда масса ежеминутно обрушивающихся впечатлений окружающего мира смазывает суть и способствует абстрактному пониманию и быстрому забыванию, другое дело увидеть все это своими глазами. Этот низкий земляной потолок, крайнюю простоту окружающей старца утвари, колеблемый малейшим дуновением огонек свечи, бросающей таинственный рассеиваемый свет на скругленные углы пещеры, какие-то по-особенному проникновенные иконы, глаза, изображенные на которых, равно как и весь внешний облик святых, сильно схожи с обликом и взором Феодосия.

И поразило Владимира то, что разговоры старец вел с отцом не отвлеченно-высокие, которые были бы скучны и во многом непонятны мальчику, а житейские, насущные, ибо Феодосий понял невысказанную просьбу Всеволода вложить в душу сына добрые зерна на долгие годы. И говорили они о том, что было близко каждому русичу – большому и малому (и по годам, и по чинам), а особенно тому, кто живет по соседству со Степью. Разговор шел о княжьих раздорах, обидах и дружбах, о степняках-кочевниках, о том, когда их можно ожидать и все ли сделано для их достойной встречи.

Говорили два человека, призванные Богом отвечать за безопасность земли, за ее строение и процветание, а третий – будущий ее оберегатель и строитель – слушал, затаив дыхание, не все еще ясно понимая, но чувствуя каждой жилкой, каждым ударом сердца свою причастность к этой беседе. В беседе звучала тревога – Степь все больше бродила, и хмельная ее сила, выплеснув через край, скоро должна была достичь и пределов соседей. Это понимали и воин, и монах. Как и то, что от судьбы не уйдешь и что напасть должно встречать во всеоружии.

Разговор оказался вещим – о скором 1061 годе летописец позднее напишет: «Пришли половцы впервые на Русскую землю войною». Да, в январе 1061 года половцы, предводительствуемые ханом Искалом, обрушились на земли Переяславского княжества.

Всеволод вывел свою дружину на защиту земли, но ее было мало – каждый князь в своем уделе, у каждого своя дружина, и хоть знали все, что новая опасность грядет вскоре из Степи, у Всеволода были лишь его воины – у иных князей почему-то свои заботы.

2 февраля была сеча. Кочевники, навалившись массой, смяли дружину переяславцев и заставили ее отступить, но не смогли принудить к бегству. Русичи отходили, огрызаясь вооруженной рукой, и Искал не захотел бросить под их мечи своих воинов, предпочтя сохранить все силы на облаву земли. И половцы широко растеклись по селам и деревням княжества.

Дружина, поредевшая, в порубленных панцирях и кольчугах, в своей и чужой крови сумела пробиться к городу. Ворота со скрипом затворились за воинами, которые не поднимали виноватых глаз на горожан. С так же низко опущенной головой и Всеволод вошел к себе в терем.

Это было оглушающим впечатлением для Мономаха, привыкшего видеть до этого в отце всегда только победителя. Видя его поникшую фигуру, он внезапно и, по сути, впервые почти по-взрослому ощутил кровное родство с этим смертельно вымотавшимся человеком, родство не с гордым и мудрым, счастливым и богатым князем, а с проигравшим сражение, обесчещенным чужой удачей воином. Как говорится, «полюбите нас черненькими, – а беленькими нас всякий полюбит». Его любовь к отцу вспыхнула с новой силой, и он поклялся быть всегда ему и во всем помощником.

Владимир понял, что в мире есть зло, от которого трудно найти защиту, он видел, как в тревоге притих дворец и весь город. Но защита есть – это твое и только твое мужество и воинское умение совокупных сил. Ибо один, равно как и немногие, не совершит великого – для этого нужно единение, о котором забывали его дяди и иные родственники, жившие вдали от Степи, за спиной Переяславля. И стало понятнее, почему незадолго до этого отец, явственнее других ощущавший яростное и обжигающее дыхание степняков, показывал ему, как легко сломить один прут из веника и как сложно даже погнуть их, соединенных воедино.

И еще понял он, что есть сила, слепая, грозная, не знающая жалости и пощады, которую ни уговорить, ни умолить, ни обойти, которой можно противопоставить только такую же силу. И даже большую, если ты хочешь не только умереть, защищая себя, свою семью, свой дом, свою землю, но и победить. И что в борьбе с этой силой нет запрета – проиграешь, и никто не узнает твоих аргументов, ибо не будет тебя, имеющего их, и что самое главное – это победа, победа добытая любым путем и любыми средствами.

(Именно поэтому, в последующие годы воюя с Всеславом Полоцким, он воевал не только с родней, желавшей воли и самоправства, но и с князем, который, требуя этой воли, ослабляет Русь и ставит под удар внешних сил. И для борьбы с подобным хороши все средства – и сам Мономах, первым изо всех русских князей, приглашает в свою дружину в качестве вспомогательного войска тех же самых половцев, ибо верит, что, не добившись сейчас единства и мира, завтра князья рискуют увидеть степняков на Руси уже не в роли приглашенных отрядов, а в роли победителей. Иное дело, что Всеславу обидно – не он будет первым на Руси, хотя и мог бы по уму и иным достоинствам, но тут уж судьба – и сам Мономах не первый, а лишь подручный у своего дяди, киевского князя Изяслава, но он, Владимир, вырос на порубежье и лучше прочих знает, что бывает, когда на границе не хватает сил.)

Он понял, что будет беспощаден к себе и другим еще в том же 1061 году – половцы вскоре, замерзнув в сожженных русских деревнях, ушли на привычный им более юг, а Всеволод – дабы закалить душу княжича и подготовить его к будущим державным трудам, – взял его с собой в объезд по разоренной округе. Остовы печей и обгоревшие бревна вчерашних жилищ, трупы, замершие в самых причудливых позах и – почти все – с оружием в руках, скорбные лики избегнувших смерти, но не избегнувших разора запали в душу Мономаха. Как и жизнеутверждающий стук топоров по разоренным деревням и селам. Как и слезы на глазах отца, когда он видел, во что обратилась его земля, и когда он слышал стук этих топоров, строящих новую жизнь, жизнь, полную вчерашних опасностей и невзгод. Но и вчерашних надежд на счастливое завтра.

А отец в те дни учил Владимира, что жизнь – она разная.

Недавно мы побили торков, сегодня побили нас, и так будет еще многажды. Главное – остаться в живых, дабы начать все заново.

Главное – сохранить даже при поражении достаточно сил, чтобы начать. Но и главное – не жалеть себя в битве, ибо тогда, сохранив жизнь, потеряешь уважение земли, и она отвернется от тебя. И ничто после тебя не спасет от позора и забвения. Поэтому князь в бою – первый. Но, идя в бой первым, он должен и на затылке иметь глаза, дабы видеть все, что творится вокруг, потому что он в ответе за все.

В этом-то и состоит мудрость князя – в удаче достигать предела, при неудаче же стараться, как кошка, падать сразу на все четыре лапы, не бояться начинать все сначала и помнить, что за князем наблюдает слишком много глаз, и, ошибаясь перед миром, ты можешь уже перед ним и не оправдаться. А что побили нас, закончит отец, то плохо, но плохо не до края. Ибо видишь ты и слышишь – есть люди. А пока есть, кому пахать, строить и держать меч, – держава жива. А половцев мы побьем. Всех били и их побьем.

И он оказался прав – 1 ноября 1064 года князь киевский Изяслав разбил войско Искала на реке Снови. Более десяти тысяч, включая и хана, полегли здесь, многие сотни были взяты в плен.

Но до этого произойдет еще множество событий, легших зарубками и рубцами на душу, память и сердце подрастающего Владимира.

Вместе с отцом он слушал печерских монахов, обличавших Изяслава в его приверженности ляхам и католичеству, все более начинающим наползать в Киев. Об этом же беспокоились и из Царьграда.

И еще одно общее беспокойство Всеволода и Византии – князь Ростислав, двоюродный брат Мономаха, князь-изгой, бежал в Тмутаракань и выбил оттуда сына Святослава Глеба. Талантливый красавец, умный и опытный воин Ростислав в Тмутаракани был опасен и дядям, и Царьграду.

Тмутараканцам внезапно показалось, что ожила их давнишняя легенда – брат Мудрого Мстислав-богатырь. Такой же красивый, такой же сильный, умный, начитанный, удачливый. Он решил сделать это далекое русское княжество великим. Он, сын старшего сына Ярослава Владимира, который считал, что Новгород – его по праву наследования, и обделенный дедами, выделившими ему лишь Владимир на Волыни.

Это чувство Всеволод сумел передать и сыну – сейчас пока только по отношению к этому двоюродному брату, но потом семя прорастет, и неприязнь, переходящую в злобу, будет вызывать вся родня, стоящая на пути к главному киевскому столу.

Но Ярославичи смирились с присутствием Ростислава в Тмутаракани, тем более что он обратил в основном свою активность воина вовне, но именно этого и не стерпела Византия – херсонесский стратиг на пиру отравил молодого князя. Все вздохнули с облегчением – и на Руси, и за ее пределами. Лишь земля его – Тмутаракань – рыдала по своему защитнику и надежде, призванного сделать так много и так мало успевшего сделать.

А Владимир спросил отца: как же Бог не наказал херсонесца, ведь он бросил яд в заздравную чашу? Он и покарал, ответит отец, сами херсонесцы побили его камнями. Но не потому побили, что им было жаль князя, а потому, что боялись мести княжеской дружины и преемника Ростиславова. Что же до Ростислава, он сам нарушил заповедь, изгнав Глеба. И без этого нельзя править – власть дается только хитрым, смелым и искушенным. Да и кто знает, когда истекает наш срок на этой земле?

И на вопрос сына, что неужели князьям позволено все, дал скорый ответ, видимо давно придуманный прежде всего для себя:

Свыше предопределено, кому править, кому быть управляемым. И там же положено, что правящий держит в руках плеть и меч. Поставив тебя у кормила, он дает тебе право удерживать власть. И продолжил, отвечая на новый вопрос Владимира, что если бы он был изгой? Но ведь ты не изгой. И это предопределено не тобой. Прими как должное и не мудрствуй, а исполняй предначертанное. Тебе – править, другим – нет.

Владимир запомнил это накрепко, ибо знал: скоро ему это пригодится. Он уже входил в тот возраст, когда князья доверяют своим сыновьям самостоятельные дела и столы. Срок Мономаха настал в 1066 году – отец послал его править в Ростово-Суздальскую землю, напутствуя быть хозяином всему. Князь – всему голова. Сам вникай во все. Упустишь – спросить не у кого, да и не с кого. Людям доверяй, но не передоверяйся. Все в меру, золотая середина во всем. Коли доверился, проверив, не зуди над душой, иначе у человека опустятся руки. Ехать тебе через вятичей, будь тих и ласков: сила солому ломит, но и ласковый огонь ту солому спалить может. Еще Святослав ходил на вятичей, а они до сих пор по лесам отсиживаются. Не можешь силой, уговори честью. Тихо говори, но пусть к голосу твоему прислушиваются. Скоро нам воевать с Всеславом Полоцким – тебе собрать с Ростова и Суздаля дружину. Собрать лаской.

Мономах сделал так, как советовал отец: тихо прошел мимо вятичей, тихо сел в Ростове, начал понемногу приглашать местных бояр для разговоров. Говорил много – о воинской славе, о доблести, о том, как Всеслав разорил Новгород и ограбил в нем Святую Софию. Но лед тронулся в беседах лишь тогда, когда по совету старых отцовых дружинников он пообещал десятину с добычи.

И хоть долго противился он этому, все же пришлось переступить через себя и молвить это. И враз проявился интерес и у ростовских бояр, и у ополчения Ростово-Суздальской земли.

Теперь уже на собственном опыте постигал Мономах науку власти, так обставлял дело, дабы следовавшие за ним были почти столь же, как и он, заинтересованы в успехе дела и затверждая этот универсальный принцип взаимного интереса на все последующие десятилетия княжений.

И еще на одном поймал себя: собирая дружину, ревниво думал, не будет ли она хуже, чем у других, и желая, чтобы она была лучше многих прочих, ибо сейчас окончательно решил, что не успокоится он на роли одного из многих, но хочет быть первым и положит ради этого все свои силы, все без остатка.

В 1067 году Владимир принял участие в первой в его жизни усобной войне – против Всеслава (в следующий раз, через одиннадцать лет, вновь воюя с полоцким князем, Мономах и приведет половцев). Объединенная рать Ярославичей взяла Минск, и Мономах впервые увидел подлинное лицо войны, причем войны не с внешним врагом, а домашнюю войну, но от этого не менее кровавую. Вместе со всеми властью над жизнью и смертью, насилием и мародерством упивались и его воины, которым он обещал десятину. И вот теперь они ее брали. С кровью. И с огнем.

Лицевая часть половецкого шлема

Молодой князь смотрел на все, не отрываясь, впитывая эту картину и хороня ее в душе, дабы потом, достигнув главенства, делать все, чтобы подобное не повторилось.

Потом была битва с войском Всеслава, разорение Полоцкой земли. И, как апофеоз этого похода, пленение Всеслава, которого взяли обманом, крестным целованием подтвердив с ним мир и дружбу. И тут же повязали вместе с двумя сыновьями, убив их телохранителей, тем самым нарушив клятву, и посадили в тюрьму-поруб в Киеве.

Владимир был потрясен: его отец и дяди – клятвопреступники.

И небо не разверзлось, не ударила молния – все идет, как будто так и надо, и вокруг довольные лица воинов, возвращающихся из удачного похода. Рушились последние душевные ориентиры. В сердце и в голове окончательно выкристаллизовывалось понятие о пользе как главном двигателе людских чаяний и деяний.

И как бы протестуя жизнью против усобицы – только рати прошлись огнем по Полоцкой земле, – в Переяславе скончалась мать Мономаха княгиня Анастасия.

Всеволод, выполняя долг порубежного князя, призванного жертвовать всем ради своей земли, взял в жены дочь хана донецких половцев, которую при крещении нарекли Анной. Владимир, опустошенный предыдущим годом, равнодушно принял новую женитьбу отца и сразу избрал с мачехой ласково-отстраненный тон: он уже не ребенок, а отрезанный ломоть, самостоятельный князь. И не его дело осуждать отца, еще не старого человека. Дело житейское. Что до степных кровей – дай Бог, чтобы сие хоть ненадолго оберегло границы Руси.

Но не оберегло, на следующий год на Русь пришли донские колена половцев, не желавших ничего знать о договорах донецких колен. На реке Альте хан Шарукан Старый разбил соединенное войско князей, и русские дружины рассыпались: Святослав с сыновьями – в Чернигов, а Изяслав, Всеволод и Мономах помчались к Киеву.

В этой бешеной скачке, когда за спиной все более явственно ощущалась наплывавшая половецкая мощь, Владимиру по-настоящему впервые стало страшно, ибо он впервые ощутил хрупкость своего бытия, могущего окончиться разом из-за одной удачно пущенной неведомой рукой стрелы.

А в Киеве его ожидали новый страх и новая ненависть. На этот раз к своим соотечественникам и соплеменникам, простым киевлянам.

Жители Киева, недовольные своим князем и напуганные близким соседством воинственных степняков, решили переменить властителя и освободили из поруба Всеслава, тут же провозгласив его киевским князем. Гнев Киева обратился на всех Ярославичей, но Изяслав, Всеволод и их сыновья успели в последний момент бежать из города.

По выходе из Киева князья разъехались. Путь Владимира лежал на север – в Ростов. Здесь он пробудет два года. В стороне от большой политики Руси, вершимой в Киеве.

Всеслав – потомок сына Владимира Святого и Рогнеды – Изяслава – князь Полоцкий, прозываемый Вещим и волхвом, просидел на киевском престоле семь месяцев. Был он князем по призванию и по сути: выпущенный из тюрьмы народом, он сразу принялся за несделанное и недоделанное Изяславом. Но половцев пока не было видно – и отличиться ему не удалось. Зато отличился средний из триумвирата Ярославичей – Святослав.

Самый властолюбивый из братьев, он оказался пока и самым удачливым в брани, когда половецкое войско – 12 тысяч конных, ведомое опытным их князем Шаруканом Старым, подошло к Чернигову, ему навстречу вышли три тысячи русичей. Вновь битва была на реке Снови. Черниговцы, воодушевленные словами своего князя, отразили пешей своей силой первые удары конных лав степняков, а в это время конная дружина ударила половцев в бок – под вздох. Еще непривычные к отпору воины Шарукана дрогнули – и побежали. Многие потонули в осенней реке, многих порубили, иных взяли в плен – для обмена на ранее уведенных русских.

Если бы то же выпало на долю Всеслава, может быть, и усидел бы он в Киеве. Так же, хоть по общему мнению княжил он хорошо и справедливо и этим княжением был награжден, что поверил крестному целованию (нарушившие же его Ярославичи справедливо наказаны), князь чувствовал себя в городе не совсем уютно. Он ощущал себя всегда и прежде всего полоцким князем, за земли эти он держался и бился отчаянно. Князем дружины – воинов своих никогда не бросал. Они знали это, любили Всеслава и готовы были идти за ним всюду. И князь им верил, в остальных – сомневался.

Но все же он вывел войско киевлян к Белгороду, навстречу Изяславу и польскому королю Болеславу, вызвавшемуся помочь родне и брату по власти. Войска встретились под вечер, но не бились, решив, что утро вечера мудреней. И, действительно, ночью Всеслав, боясь неожиданностей от непредсказуемых киевлян, тайно ушел из войска. В Полоцк. Войско, оставшееся без предводителя, бодро разбежалось по домам – биться уже было и не за что.

Горожане, не медля, отправили гонцов к Святославу и Всеволоду, прося заступиться за город перед вернувшимся великим князем.

Братья уговорили Изяслава не мстить Киеву, что тот, собственно, и не собирался делать, будучи по натуре отходчивым человеком.

Выполняя общую просьбу, он даже не ввел в город войско Болеслава, разослав его по окрестным селам, большую же часть отправив домой.

Перед Изяславом в Киев вошел его первенец – Мстислав. Он похватал и казнил несколько десятков застрельщиков грабежа княжеского дворца, собрал почти все разворованное, а вскоре пошел походом на Полоцк и выгнал оттуда Всеслава. И сел там князем. Святослав добился, что его сын Глеб стал княжить в Новгороде, а сыну Всеволода – Мономаху – достался Смоленск. Русь была умиротворена – сыны Ярослава поделили ее всю. И в ней установился хрупкий мир.

Мир сверху, но не снизу – Альта отозвалась по всей Руси: утих сам Киев, но не Киевская земля, решившая, что слишком прижали ее богатые и сильные люди.

Смоленские земли, ростово-суздальские, Белоозеро, Новгород – везде простые люди, не желая платить дани и налоги, шли на власть. Где с гневным словом, а где – с рогатиной и топором. И везде их вели волхвы, радетели дедовской веры, при которой жилось лучше и вольнее. И везде мятежи утихали, когда власти удавалось схватить и казнить волхвов-вдохновителей и руководителей мятежа. Понемногу это удалось всюду – к 1072 году везде была тишина.

Ярославичи, утихомирив землю, решили дать ей новый устав и добавили к Русской правде отца свой закон. Защищавший каждого русича, его жизнь и имущество. Но богатых – больше, поскольку и добра у них больше, да и нужнее оно князьям. Новый закон-устав был обширнее, чем Ярославов, тщательнее и детальнее разработан. Он демонстрировал собой, что Русь – государство – не стоит на месте, но движется, как и все иные державы. Туда, где все равны перед законом, закон суров, но это закон, и есть перед ним более равные.

Так же, как каждый князь – князь, но есть и лучшие. Это подтвердят через год после замирения Руси Святослав и Всеволод, внезапно прознавшие, что старший брат хочет стать единым правителем, как и его отец, и сговаривается для этого с Всеславом. Было ли такое, не было, сказать трудно, но уж, по-видимому, очень хотелось, чтобы было. Черниговская и переяславская дружины скоро пошли на Киев, и Изяслав вместе со всем своим имуществом, женой, детьми на долгие годы покинет Русь.

Он будет ездить от одного правителя Европы к другому – от польского короля к германскому императору, к папе римскому, ища помощи и защиты от коварных братьев и охладевшей к нему земли.

На киевский стол сел Святослав, оставивший за собой и Чернигов и рассадивший своих сыновей, таких же властолюбивых, как и он сам, по главным городам Руси. Всеволод же остался в Переяславле, а его первенец – Мономах – был еще Изяславом отправлен на Волынь защищать юго-запад от поляков. Что он и делал, отбив вновь у них Червенскую Русь.

А потом, помирившись с польским королем Болеславом, оставил за собой все отбитое и пообещал от лица Святослава помощь в войне с Германской империей и Чехией.

Вскоре Мономах женится на дочери последнего англо-саксонского короля Гарольда Гите. Проиграв в 1066 году при Гастингсе норманнскому герцогу Вильгельму, в то время звавшемуся Рыжебородым, а потом прозванному Завоевателем, король потерял жизнь, королевство и будущее своей семьи. Жена и дети были вынуждены бежать. И вот теперь из Дании на Русь ехала невестой одна из его дочерей – белокурая сероглазая Гита.

Через десять лет после разгрома Гарольда, на могиле которого выбили надпись «Несчастный», не просто несчастный, но не имеющий никогда счастливой судьбы, его более счастливый зять возглавил русскую часть объединенного с поляками войска, начавшего поход в Богемию. Вторым русским полководцем был князь Олег, сын Святослава, так же, как и Мономах, с детства учившийся воевать и управлять, так же, как он, опаляемый Степью.

Так же, как все остальные князья Ярославичи того времени.

Просто кому-то наука шла впрок, другим – менее. А кто-то выбирал из нее лишь что-то одно, то, что быстрее ложилось на ум и на душу. В отличие от Мономаха, постигшего науку княжения без изъятия, что и приведет его через годы в Киев.

Ныне же в Киеве пока все решал дядя, посчитавший, что Болеслав, отправивший от себя Изяслава, заслуживает помощи, а чехи, некоторое время склонявшиеся к киевскому беглецу, – нет. К тому же европейская слава – дело не лишнее. И не шуточное. И надо брать, коли она сама идет в руки.

Совместное войско, переправившись через пограничную – между Польшей и Чехией – Одру, вступило в нескончаемо-мрачный Чешский лес. На выходе из него его и ждал уже неприятель. Мономах решил первый бой дать своими силами, не уверенный до конца в стойкости союзников и не желая отдавать славу первой победы в общие руки.

В центре своих боевых порядков он поставил копьеносную пехоту-ополчение, по флангам – конные княжеские дружины.

Польских же конников – в тылу.

Закованные в броню чехи ударили в лоб русскому центру. Их, с головы до ног одетых в железо, лишь немного остановила туча стрел, выпущенная по приказу русского князя. Остановили их копья вчерашних ростовских и суздальских крестьян, киевских ремесленников – их первую волну. Вторая линия лавы мечами смела поредевшую русскую линию. И поехала вперед, но на пути встали новые копьеносцы. Чешские рыцари запнулись о них, но подоспевшая новая волна пробила и эту преграду. Так и было – каждая следующая конная атака разрывала еще одну линию обороны.

Раз за разом, пока вся кавалерия неприятеля не вошла в сечу против русской пехоты. Конный строй поломался – строй же пехоты еще был ощутим, иначе бы ей не выстоять против атак конного. И в этот миг, когда нападавшие, забыв, ради чего они пошли на битву, были поглощены лишь ей одной, конные дружины Мономаха ударили с боков под ребра боевым порядкам противника, там, где чешских рыцарей прикрывали-поддерживали копейщики-немцы: Олег – слева, а сам Владимир – справа.

Каждый во главе своего крыла они пробились сквозь врага и встретились, замкнув в кольце его конницу. Та сумела прорубиться – через кавалерию же, но вырвавшись поодиночке, поодиночке они и бежали. Их преследовали дружины русских князей и также пошедшая вперед польская кавалерия.

Тем временем немецкие копьеносцы, уже потрепанные дружинниками, подверглись атаке русских пехотинцев. Оставленные без поддержки, те предпочли бежать. Налегке, бросив ненужные уже щиты и копья. Но так можно убежать от вооруженного противника, но не от его стрел, которыми их начали засыпать русские лучники.

И не от конного – поляков хватило и на немецкую пехоту.

Победа была полной – враг разбит и рассеян, захвачены его стяги-знамена и обоз. Можно было только радоваться – а ночью поляки ушли от своих союзников, получив приказ от своего короля: чехи успели заключить с Болеславом мир. Война вроде закончилась, но русские князья возмутились, с ними никто переговоров не вел, условий мира не обсуждал. С ними хотели поступить, как со слугами: нужен – позвали, не нужен – отсылают прочь. Они же хотели равной славы. И решили продолжать войну – мира ведь им никто не предлагал.

Для начала они подошли к городку, где укрылась разгромленная ими рать, и начали готовиться к штурму, который не состоялся – благоразумные горожане поспешили открыть ворота, а не менее предусмотрительные остатки вчерашнего войска столь же быстро сдались. Следующие крепости-города решили испытать судьбу и сдаться отказались. Их брали с боем. Один за другим.

Наконец, чехи запросили мира и у русских. И получили его на тех же условиях, что и Польша.

Русские со славой вернулись домой, и только начали готовиться по просьбе нового византийского императора покорить мятежный Херсонес, как умер Святослав, и Руси разом стало не до чужих усобиц – свои стояли на пороге. Младший Ярославич – Всеволод – сел великим князем киевским, отдав сыну Владимиру Мономаху Чернигов. Начинался новый передел земель и власти, и, значит, в него не мог не вмешаться Всеслав Полоцкий, вечно жаждущий прирезать еще землицы к своей кривичевской. Он, в очередной раз сидящий в Полоцке (сын Изяслава Мстислав скоро после приезда сюда умер, и Всеслав легко сел на свой стол), также не в первый раз пошел на Новгород. Против него направили войско, безуспешно бегавшее за неуловимым князем всю зиму по лесам.

В конце концов Всеволод с сыном решили ударить по Полоцку, принудив Всеслава принять бой и этим боем закончить все более разгорающуюся усобицу. Власть должна была показать свою крепкую руку, если хотела, чтобы ее уважали и принимали всерьез.

Идея была хороша – и вскоре она осуществится, но сейчас в княжеской игре очередной ход сделал князь Изяслав, за годы своих скитаний по Европе наконец добравшийся до папы римского Григория VII и пообещавший ему, что Русь примет католичество. Естественно, русские это обещание не воспринимали всерьез, папа же, хоть человек и проницательный, расслабился, услышав желаемое. И написал польскому королю письмо с приказом помочь киевскому князю.

И вновь польское войско шло на Русь помогать в усобице здешних князей. Эта привычка решать домашние дела при помощи чужих воинов и с каждым разом все большая легкость в принятии такого решения – одно из самых страшных последствий дележа власти. Водили всех, желавших продать свой меч претенденту.

Показывая дорогу, приучая, что они, чужеземцы, малыми силами здесь способны на многое, расплачиваясь за службу негласным разрешением мародерства, когда пришлые по праву силы и приближенности к новой власти грабили, жгли, убивали…

Изяслав остановился на Волыни, поднабрал там себе рать уже из своих природных охотников-добровольцев и двинулся на Киев.

Ему переступил дорогу Всеволод.

Войска стояли друг против друга, готовые к битве, но старший брат предложил поговорить вначале один на один, и младший согласился. Они встретились на глазах у всего войска и обнялись. Все вздохнули облегченно – войны не будет, не будет крови, смерти, запаха трупной гари, все чаще витающей над Русью.

Братья договорились поделить страну – Изяславу отходил Киев, Всеволоду – Чернигов, остальное – в основном между своими сыновьями, сыновья же покойного Святослава брались под жесткий присмотр, особенно самый властолюбивый из них, старый друг Мономаха Олег. Его решили держать в Чернигове, на глазах у Всеволода.

Вскоре пришло время вновь вспомнить о Полоцке – на него походом шел Мономах с дружиной, подкрепленной половцами из рода-колена новой жены отца. Полоцк взяли, и как становилось принятым, разграбили и сожгли. Княжеские игры все тяжелее ударяли по всем остальным, некнязьям: властвующих становилось слишком много, им уже было тесно и им становилось мало подданных, мало страны.

Как Олегу Святославовичу, пожившему немного у дяди, да не у дяди, а во вчерашнем своем родном доме, ставшем чужим, и бежавшему в Тмутаракань, извечное прибежище всех сильных и независимых духом, прибрежье-приграничье Руси, где хорошие воины, да и умные князья всегда были в особом почете. Далекий островок русской жизни вдали от общей ее безбрежности не мог позволить себе ошибиться в своих защитниках и поэтому отбирал-ковал лучших. Ныне там уже были родной брат Олега Роман и брат двоюродный Борис Вячеславович. К ним и подался Олег, веря, что если будет сила в руках, то время все расставит по своим местам. Он еще скажет слово, услышимое во всех пределах Руси.

Слово было услышано – в считаные месяцы он закончил все приготовления и еще до осени вывел свою дружину и приглашенных половцев в поход на Чернигов. И оно было произнесено – отныне степная сила частенько будет гулять под рукой князя-соперника по Руси. Тмутараканцы и половцы разбили Всеволода, потерявшего почти всю дружину и ушедшего в Киев с ее остатками. Чернигов принял своего любимого князя. Черниговская же земля, по которой прошлись степняки и князь Борис, была разорена.

Изяслав возглавил общерусский поход против мятежных племянников. Большое войско подошло к Чернигову, но тот не открыл ворот, город решил остаться верным Олегу. Начался штурм, первыми за стены внешнего города ворвались дружинники Мономаха и, столкнувшись с обороной буквально каждого дома, подожгли город.

Город горел несколько дней, и когда после окончания пожара Изяслав и Всеволод двинули свои силы на приступ детинца, пришла весть, что из Тмутаракани Олег и Борис ведут новые силы, и новые половецкие лавы по их слову идут к Чернигову. Надо было успеть разбить их поодиночке.

Ярославичи вышли навстречу Тмутаракани. И в этой битве погиб князь Изяслав. Для его младшего брата и его сыновей наступала новая жизнь, для всех остальных князей – в основном прощание со старой, ибо новый великий князь Всеволод Ярославович начал властно собирать Русь под своей рукой – то, что не получалось у его братьев. Ныне же он был единственный оставшийся в живых сын Мудрого и помнил, как отец велел ему терпеть и верить, что его от него не уйдет. Нынче действительно это время наступило.

Старшему сыну Владимиру он передал Чернигов, оставив за ним Смоленск. Вскоре как на князя Черниговского на него из Тмутаракани двинулся Роман с дружиной и половцами. С последними договорилась жена Всеволода, и Роман был убит своими союзниками-степняками. А как на князя Смоленского, на него напал Всеслав и сжег весь город, ограбив все, что можно. В ответ Мономах таким же огненным смерчем прошелся по Полоцку. И не было этому, казалось, ни конца, ни края.

Нет, все имеет свой предел – пока он был достигнут: свары-споры утихли под рукой Всеволода, земля оживала. У Мономаха подрос сводный брат Ростислав, которому отец отдал Переяславль, главный зачинщик больших смут Олег после разгрома, когда был убит Изяслав и погиб Борис, был схвачен хазарами и продан в рабство в Византию. То ли пожадничали сами, то ли император попросил, опасаясь очередного смелого воина у себя под боком, то ли надоумил хитроумный дядя, но четыре года будет он в далеком плену, пока не женится на знатной красавице-гречанке, вернется на Русь и десять лет будет править Тмутараканью, не лезя в свары, держа Степь.

Усобицы утихли, но половцы, приохоченные ими к легким походам за добычей, не успокоились – на следующий год зимой – не наука ли их новых русских друзей-князей? – а не как обычно, по ранней осени, князья-ханы Асадука и Саука привели на Стародуб свои лавы. Мономах пошел на них со своей дружиной, а доверенные люди уже летели в степь – к родне мачехи, зовя степняков в помощь против степняков, приучая и кочевников к этому яду борьбы своих со своими, за власть, славу, богатство.

Победа половцев над войсками Изяслава Ярославича Киевского, Святослава Ярославича Черниговского и Всеволода Ярославича Суздальского. Радзивилловская летопись

На Десне отяжеленные добычей и привычным зрелищем муки проигравшего, а оттого – неправого и лишающегося всего, половцы попали под русские и враждебно-половецкие мечи. Их оттеснили на речной лед и здесь начали беспощадную сечу. В буквальном смысле, ничего и никого не щадя. В том числе и себя. Ханы пытались собрать испуганную неожиданным ударом толпу в какое-то подобие войска, но не сумели. Ханов пленили, остальные же не очень старались. Степные вожди, не желая разделять общую участь, расплатились знанием, рассказав, что есть еще их силы, предводительствуемые Белкатгином, собирающие свою жатву недалеко от здешних мест.

Мономах скоро упал и на Белкатгина, после многоверстового ночного перехода и малого роздыха перед боем. Хан бежал, бросил пленных, обоз и своих воинов, частично плененных, частично зарубленных.

Через полгода пришло время опять отворять ворота – новая беда ломилась в дом: Ростислав по молодости нарушил хрупкую дружбу с переяславскими торками, непрочными союзниками Руси, бывшими вольными степняками, с трудом прирученными десятилетиями умно проводимой политики кнута и пряника. Ныне молодой князь забыл о прянике – и получил, нет не он, вся страна получила новое, неожиданное и оттого вдвойне опасное нашествие. Часть торков обложила Переяславль, желая напомнить здешнему князю, что город его стоит на границе Степи, часть двинулась привычной дорогой предков на Киев.

Попытка объять необъятное и на этот раз сыграла с желающими предпринять эту жестокую шутку – торков, естественно, решили бить по частям. Мономах быстро двинулся к Переяславлю и, по пути наткнувшись на одну из орд, взял ее в мечи. Его дружина прошила неприятельскую орду из конца в конец, как шило-игла свернутую в несколько слоев ткань. Поначалу, первые мгновения, казалось, что сопротивление есть и оно будет нарастать. Но нет – далее все легко и просто. Торков раскидали, а потом повернули коней и пошли в еще одну атаку.

С этой стороны удара ждали еще меньше – все были повернуты еще туда, откуда прибыли русские всадники: и спины так и остались спинами, испуганными, сжимающимися, готовыми принять удар. Многих здесь торков положили, многих, разоружив, прогнали по домам, самых же знатных повели на арканах к Переяславлю. Дабы показать другой орде, осаждавшей его, что это русский город, защищающий страну от Степи и умеющий наказывать тех, кто не хочет смириться. Лето 1080 года подошло к концу.

Но не было конца, как говорили книжники, нестроению земли.

Подняли голову вятичи, никогда не любившие Киева, опять оживился Всеслав, на Волыни делили власть внуки Ярослава – сыновья Изяслава, Игоря, Владимира. Со всем этим довелось разбираться главному помощнику великого киевского князя, главной опоре Всеволода – Владимиру Мономаху. На это ушло несколько лет, а в середине 1084 года очередной раз напомнила о себе вроде бы успокоившаяся Степь, опять большим походом пошли на переяславское княжество половцы.

Здесь, под Прилуками, Мономах неожиданным ударом из крепости разметал их конницу и сильно ее погромил. Не ожидавшие такого мощного выхода из-за крепостных стен, думая, что им уготована привычная осада-сдерживание, пока остальные пройдутся по округе частым бреднем облавы, степняки бежали к Суле. Назавтра была новая битва у Белой Вежи, стоившая неприятелю около тысячи зарубленных и двух плененных ханов.

Пришельцев гнали от одного пограничного городка к другому – Святославль, Торческ, Юрьев, Краснов. У Варина Степи был дан еще один бой и еще раз отняты пленные и обозы с грабленным добром.

В тот же год сидящие на Волыни Ростиславичи – Володарь и Василько – решили попытать счастья в нескончаемой шахматной партии власти, еще раз разыграть польскую силу. Всеволод, узнав о походе поляков на Владимир Волынский, собрал общее войско и сам пошел на юго-запад. Князья повинились и были прощены, но Польшу великий князь решил покарать, чтобы не подбрасывала она своих дров в костер русских усобиц. Несколько городов сделались невольной жертвой большой политики – их показательно захватили и разграбили. Король польский внезапно сообразил, что лучше жить со своими соседями в мире, тем более что этого он никак не мог объяснить своим западным однограничникам.

Русская рать после этого ушла обратно. Владимир вернулся в Киев, где угасал его отец, где старая дружина и бояре не могли простить новому великому князю, что он в обход них выдвигает молодых подручников. Всеволод и сам видел, что молодые, чувствуя его немощь и оттого свою временность, нещадно пользуются властью, обирая всех, кого можно и нельзя. Но других у него не было, ибо лучшие люди Киева, ныне им обижаемые, всегда стояли за род Изяслава, привыкнув к его тихому правлению и видя, что дети пошли в отца. То есть не будут особенно вмешиваться в их управление Киевом и Русью.

Так и произойдет – когда в 1093 году умрет Всеволод в Киеве, то там сядет сын Изяслава Святополк, а Мономаха из Чернигова при помощи своих старых друзей-половцев выгонит Олег Святославович.

Вновь Владимир Всеволодович окажется в Переяславле. Но прежде чем это произойдет и страна получит очередную волну междоусобицы, иная волна накроет Русь почти с головой – белые и черные половцы, с низовья Левобережья и с правого берега Днепра, все колена ханов Шарукана и Боняка пошли вместе в набег. Впервые, как бы подавая пример русским князьям, намекая им, непонятливым, что в единстве – сила.

Десятки тысяч степных воинов до поздней осени бесстрашно и безнаказанно топтали земли южных княжеств. Их владыки с дружинами затворились по городам, отдав всю остальную землю на раззор – сил не было. Объединенных сил. Каждый сидел в своем углу и свистел лишь в свой кулак.

Смерть Всеволода еще раз оживила Степь – если уж еще при его жизни Русь не сумела дать объединенный отпор, то теперь, когда каждый думает лишь о своем и никто об общем, надо брать с глупых русских как можно больше. Придя к новому великому князю Святополку, они потребовали – после своего похода! – возобновления мира. И дани. Киев отказал – впереди снова была война, к которой готовы не были. Лучше всех это знал Мономах, долгие годы водивший объединенные русские рати в походы против Степи. Святополк позвал с собой в поход двоюродных братьев – сыновей Всеволода Мономаха, князя Черниговского и Ростислава, правившего в Переяславле.

Шли только конными дружинами трех князей – пешей рати не было, остальные князья на призыв Святополка промолчали, как будто их вообще и не было. У Стугны увидели на том берегу костры степняков. Мономах предложил сдержать здесь противника и заключить с ним мир, откупившись. Остальные же решили драться.

Их даже не остановил ночной дождь, добавивший в реке воды.

Переправившись, встали на виду половцев у древнего вала. Здесь и сломал неприятель русские порядки, начав с киевской дружины, бывшей на правой руке.

Медленно-медленно дружины подавались назад, сминаемые все новыми лавами противника. Мономах скомандовал отходить черниговцам и переяславцам (Святополк и остатки его дружины успели к этому времени уже добежать до города Треполя, откуда они через день и уйдут на Киев). Отступали к реке. И на переправе потеряли еще многих, одетых в железную броню. Одним из утонувших был князь Ростислав.

Так Мономах потерял брата, Переяславского союзника. И дружину (чем вскоре воспользуется Олег). Все же вместе князья пустили половцев на Русь. Ныне они растеклись по левобережью, осадив городок торков – Торчевск. Святополк на помощь городку послал новое войско – и 23 июля половцы, применив хитрость с ложным отступлением, разгромили его. Князь сумел увести с битвы буквально несколько человек и закрылся в Киеве. Торчевск пал.

Святополк решил, наконец, искать мира со Степью и начал сватать за себя дочь хана Тугоркана, главного вождя степняков правобережья. Мир был заключен, дани уплачены, князь повенчан.

Через несколько недель Мономаха из Чернигова выгонит Олег.

Олег, севший и на этот раз в Чернигове при помощи половцев, уселся сейчас прочно: все же это была земля его отца, и его здесь привечали. Мономах укреплял Переяславль, чувствуя, что в Степи сейчас идет нечто особенное – она объединяется – и, значит, не будет ему покоя.

Пока, да, не было: Тугоркан ушел на Византию, то ли взяв, что можно, с Киева, то ли не желая обирать зятя. Ему на смену из Степи вышла новая орда, ведомая ханами Итларем и Китаном, и подошла к Переяславлю. Еще не особенно укрепленному, почти не имеющему войска, оставленному всеми союзниками на произвол своей порубежной судьбы (вот только бы Киев мог помочь, но дважды разгромленный Святополк сидел без сил и без воинов).

Подойдя, степняки потребовали великих даней за мир, т. е. за жизнь и неразграбление. Но были готовы получить и отказ, уверенные, что ныне город взять не очень сложно. Правда, золото взять сразу было бы лучше, чем искать его по пепелищам, поэтому и не прервали они переговоров, когда Мономах объявил им, что столько, сколько они просят, у него нет и надо за этим слать в Киев. Пока же он готов дать залог – сына. Маленький Святослав уехал к половцам, а оттуда в город приехал хан Итларь как посол, почти уже как владыка, но и как почетный равноценный с сыном князя заложник.

Из Киева прибыл гонец: Тугоркан был разбит греками, у Итларя и Китана, стало быть, войска не очень много, но Святополк ничем не может помочь – нет ни людей, ни денег. Все предстояло решать и вершить на месте. Собственно, выход был только один, и Мономах дождался, когда его предложат ему, и лучше, чтобы не свои, а пришлый, дружинник из Киева. Столичный посланец, умело подталкиваемый на нужные слова, их скоро произнес: надлежало перебить небольшую орду половцев и в городе, и у его стен, не надеясь, что с ними можно договориться, и не боясь, что в ответ на это последует немедленный набег-расправа Степи. Единственная сложность была в заложнике, его решили украсть.

Совесть же Мономах успокоил свою быстро – да, он нарушит свою клятву, которой он обещал безопасность хану-послу, но разве тот сам не нарушил ее, забыв о мире, заключенном между половцами и Русью? Да и если он даже будет проклят, но спасет город – что перевесит для него на весах его собственной совести?

Ночью, на 24 февраля 1095 года, несколько дружинников, одетые как половцы, и торков, знавших половецкую речь, вышли из-за тихо приотворенных городских ворот в темноту. К лагерю степняков. Их вел киевский гонец Славята, сам и предложивший этот план. Охрану заложника взяли кинжалами – по горлу, в сердце, под лопатку, так что не было ни вздоха, ни крика. Вскинувшемуся Святославу заткнули рот ладонью и велели быстро надеть степной наряд. Он в сопровождении нескольких торков двинулся к крепости, а в это время Славята захлебнулся волчьим лаем. По этому сигналу городские ворота открылись и оттуда ринулась вся мономахова рать. Отбившие княжича дружинники, не дожидаясь подмоги, ринулись к шатрам Китана – Славята вытащит хана из его полумрака и зарубит на снегу.

Люди Китана в эти мгновения гибли, как срезается пшеница острым серпом, – хорошие воины в седле, пешими они дрались плохо.

К тому же любили биться с охваченным паникой противником. Ныне она охватила их. Не понимая со сна, где друг, где враг, путаясь в одежде и ища лошадей, они падали и падали десятками и десятками.

Лишь несколько воинов убежит в зимнюю степь – себе на муки, голодному зверью на радость.

В город не донеслось ничего. Вернее, в ту его часть, где поселили еще и предусмотрительно напоенных половцев. Утром их позвали на завтрак, после чего их должен был принять Мономах: степняков закрыли в большой избе и расстреляли через отверстия в потолке, специально проделанные.

Теперь должно было ждать ответа из Степи – там не могли бы забыть о гибели своих вождей. Ждать, сидя в своих городах и надеясь, что сумеешь отбиться от врага, или – как надумал сейчас Мономах – не ждать, но пойти к половцам в гости. Он так и предложил Святополку, который, прознав об избиении степных послов, привел брату свою дружину в помощь. Обещался помочь и Олег, но не пришел, да и не до походов ему было – он принимал чудом спасшегося сына Итларя, с малым народом убежавшего из-под Переяславля.

Киевский князь в конце концов согласился – и русская рать растаяла в мглистой метельной круговерти зимней степи. Войско скрытно подошло к первому половецкому стану – и упало на него. И вновь ночной пеший неожиданный бой оказался не для кочевников – большая их часть легла под русскими мечами, лишь малая пробилась к лошадям и ушла в соседний лагерь, бросив семьи и добро на произвол победителя.

Войско князей пошло по следам этих счастливцев и ударило по очередному лежбищу половцев. И вновь многие погибли, немногие спаслись, бежав к соседям. И снова шли по этим, кое-где пятнанным кровью следам. И так несколько раз. Пока в округе не осталось ни одного половецкого лагеря, пока не устали дружинники, и Мономах холодным умом не решил: хватит. Теперь можно и уходить, не стоит так долго испытывать удачу. Из Степи пошли сотни и сотни пленников, десятки и сотни телег с добычей-добром, все то, что некогда Степь вывезла от своих соседей или приобрела в других местах в обмен на вывезенное.

Князья же решили закончить дело с ханами-послами и потребовали у Олега Черниговского выдать им спасшихся из-под Переяславля. Потребовать-то потребовали, но ответа не дождались – как бы отвечая, Степь выдавила к русским рубежам новых половцев, но уже не своих приднепровских, а дальних, причерноморских. И вновь были стычки, грабежи, пожары, погони.

Зрела мысль, что не дурнее же Русь Степи, и если та объединяется для борьбы, то и им не мешало бы. Мономах предложит собраться всем князьям решить вопрос об общих усилиях против степной угрозы. Написали Олегу – он отказался, сказав, что никто ему не судья. Его долго уговаривали, и, лишь убедившись, что в своем нежелании дружбы он столь же крепок, как и в ненависти к ним, пошли походом на Чернигов. По пути к ним присоединился Давыд Игоревич, вызванный с Волыни.

Но обложить в Чернигове Олега не успели – он, зная, что слишком тесная дружба со Степью оттолкнула от него часть горожан, бежал оттуда в Стародуб. В мае 1096 года началась осада крепости. Более месяца обложенный город держался, а потом его жители извинились перед Олегом и предложили ему помириться с братьями, ибо они уже более не могут.

Олег сдался. У него забрали Чернигов и выделили Муром.

Проигравший уехал, но забот не убавилось. Хан Боняк сжег знаменитое Берестово у самого Киева, а вскоре к Переяславлю подошел Тугоркан – именно к городу Мономаха, поскольку к Киеву было ему идти неудобно: там сидел его зять, здесь же – предатель и убийца его ханов.

Святополк не страдал степной сентиментальностью, и, когда Мономах попросил о помощи, повел к нему свою рать. К его городу, но вместе с братом – в день подступа Тугоркана к Переяславлю Мономах был в Киеве.

Братья с дружинами тихо подобрались к собравшемуся штурмовать городские стены неприятелю и с ходу ударили по его тылам. Одновременно с этим открылись крепостные ворота, и оттуда вышли все, могущие держать оружие: на границе со Степью привыкли думать своей головой, решать быстро и правильно, другим здесь было не выжить. И теперь переяславцы поняли, что это, по сути, их единственный шанс уцелеть. И главное – выжить.

Половцы, не привыкшие по большому счету к долгому прямому бою, да еще и в окружении, как-то разом утратили воинский кураж.

И скоро началось не битва, но избиение. Князья приказали на этот раз дружинникам пленных не брать, кроме самых знатных ханов, узнаваемых уже на Руси в то время даже не по одежде и повадкам, но в лицо. А горожане никогда особенно и не любили брать в плен своей волей, разумно предполагая, что сегодняшний пленный, назавтра выкупленный, послезавтра зарубит тебя прямо на пашне лихим наскоком. Надежнее было не рисковать.

Степняки рассыпались по округе в тщетной надежде спастись, но русские кони, кормленные ячменем, имели бóльшую выносливость, чем пасущиеся лишь на траве степные, и половцев догоняли и догоняли. И секли. Весь день – под городом, по берегам Трубежа, приютившего Переяславль, и далее до Днепра. Лишь малая часть сильных духом (такие всегда есть в любом войске, и только тогда оно становится непобедимым, когда таких большинство) воинов осталась прикрыть своего хана, ибо в бою первый удар туда, где вождь и стяги, символ войска: падут они – и конец. Они мужественно бились, но мужества было не меньше и у нападавших, к тому же их ненависть была конкретнее и ярче, воинского умения больше. Тугоркан бился в первом ряду своих, как и положено полководцу, защищая стяг. Но потом чей-то ловкий удар прекратил его сопротивление, знамя его почти тут же рухнуло, и толпа – более не войско – думала лишь о спасении, которое досталось очень немногим, а миновало же большинство, включая сына Тугоркана, родного брата жены Святополка.

Зять приказал похоронить тестя в Берестове, только что разграбленного соседом ныне уже не опасного хана. Другие еще были опасны – пока шла битва под Переяславлем хан Боняк вышел под Киев ранним утром 20 июля. И не идя на городской приступ, тут же пошел громить пригород и округу. Разор был большой – половецкое войско увидели уже почти у городских стен, и мало кто из окрестных жителей успел спрятаться в городе.

Боняк разгромил, осквернил и ограбил Печерский и Выдубицкий монастыри, таща все мало-мальски ценное, сжигая и ломая, что не мог унести, надругиваясь над тем, во что верили его противники.

Что было с точки зрения вечной войны непримиримых врагов совершенно правильно: ибо сломить неприятеля можно не только мечом, но и иным поступком и даже словом, уничтожающим все тому самое дорогое.

Сделав все, что задумали, половцы ушли – и вновь их не догнали киевский и переяславский князья, о которых ныне всем стало известно на Руси, что вновь они пострадали от Степи. И многие, князья и их приближенные, радовались, веря, что на чужом пожаре, когда горит изба соседа, они сумеют приготовить себе похлебку. Первым, как всегда, о себе дал знать Олег. Он шел на Муром, где пока сидел сын Мономаха (ибо Муром был ему обещан не сразу, а немного погодя, но Олег не захотел ждать) и, дойдя туда, потребовал себе место. Ему отказали, и в сентябре этого же многострадального 1096 года его войско пошло в бой. Воинов у него было меньше, но полководец он был, каких мало на Руси, и сейчас он в полной мере использовал свой опыт; его отборные дружинники, прошедшие с ним тысячи километров в походах и боях, прорвали заслон Изяславовых телохранителей и зарубили муромского князя.

Безголовое муромское войско, разом лишившись вождя и стяга, побежало в город, который тут же открыл свои ворота подъехавшему Олегу – приехал по праву сильного новый господин и хозяин. Затем он двинулся к Суздалю, который оказал не очень стойкое сопротивление. Следующий город, Ростов, не сопротивлялся и вовсе. Войско шло дальше, от городка к городку, и скоро весь Ростово-Суздальский край до Белоозера управлялся Олеговыми наместниками, решившими, пока суть да дело, быстро собрать побольше даней-налогов с земли. Ибо кто знает, какой ответ даст Мономах, узнав о последних событиях?

Мономах дал ответ. Узнав от сына Мстислава Новгородского о смерти его брата и своего сына, он как-то разом понял, что и его зацепили острым когтем усобицы, от которых единое достижение на Руси – разор и гибель. И не стал посылать рать на убийцу сына, но послал письмо: «…не враг я тебе, не мститель. Не хотел ведь я видеть крови твоей у Стародуба; но не дай Бог видеть кровь ни от руки твоей, ни от повеления твоего, ни от кого-либо из братьев. Если же я лгу, то Бог мне судья и крест честной! Если же в том состоит грех мой, что на тебя пошел к Чернигову из-за поганых, я в том каюсь, о том я не раз братии своей говорил и еще им поведал, ибо я человек… Ибо не хочу я зла, но добра хочу братии и Русской земле. А что ты хочешь добыть насильем, то мы, заботясь о тебе, давали тебе и в Стародубе отчину твою…

Если же кто из вас не хочет добра и мира христианам, пусть тому от Бога мира не видать душе своей на том свете! Не от нужды я это, не от беды какой-нибудь посланной Богом, сам поймешь, но душа своя мне дороже всего на свете».

Олег не ответил, вернее, дал ответ, начав сзывать дружины из Чернигова, Тмутаракани, Смоленска, Ростова, Суздаля. Мономах послал против него свою рать, дав наказ Мстиславу также двинуть войска и из Новгорода. Отец решил отомстить, наконец, за сына, но его первенец не мог решиться умертвить дядю и своего крестного отца. Поэтому, разбив Олега, он не разорил его земли, но уговорил примириться с двоюродными братьями.

Олег примирился, и результатом этого примирения стал съезд в 1097 году в замке Мономаха, Любече, всех главных русских князей. Итогом съезда стали общие слова князей: «Зачем губим Русскую землю, сами на себя ссоры навлекая? А половцы землю нашу расхищают и радуются, что нас раздирают междоусобные войны. Да с этих пор объединимся чистосердечно и будем охранять Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей». То есть было решено против Степи ходить сообща, усобицы же прекратить, закрепив за каждым князем земли его отца. За попытку изменить этот порядок князья поклялись наказывать отступника все сообща.

Но мира, провозглашенного в Любече, не получилось: сразу же по его окончании Святополк Киевский вместе с Давыдом Игоревичем Волынским захватили своего племянника Василька и ослепили его.

Земли Василька на юго-западе Руси Давыд захватил себе. Сердце Мономаха не выдержало: вместе с Олегом и его братом Давыдом Святославичами он пошел на Киев. Здесь Святополку предъявили ультиматум – и великий князь принял его: он поклялся, что не виновен в преступлении и готов вместе с остальными покарать волынского клятвопреступника. Объединенная рать двинулась на Волынь, но здесь пришло известие, что князь Василько Ростиславович простил своего дядю Давыда и просит остальных его не наказывать.

Войско ушло обратно, и тут Василько начал войну, ни с кем не желая разделять сладость мщения. Он обложил Давыда в Волыни, добился выдачи своих палачей и расстрелял их из луков на виду у города. Это было только начало, затем в борьбу за власть на Волыни включились поляки, венгры, всегдашние половцы, Киев, Переяславль. Было много крови, смерти, обид. Лишь через два года наваждение как-то кончилось, и все обнаружили, что сидят по своим старым местам. И поэтому в 1100 году в городе Витичеве опять был новый съезд князей, который вынес приговор по Волыни и начал готовить общие силы против Степи – против Боняка и Шарукана.

Правда, одно дело сказать, что поход готовить надо, и совсем другое – начать на самом деле подготавливаться к нему.

Съезд князей. Художник С.В. Иванов

Сразу всем, кроме самого порубежного Мономаха, вдруг стало недосуг, и начали течь тихонько разговоры, что лучше заключить со Степью мир, отказавшись все же от дани половцам, ибо ныне Русь окрепла.

Ханы поспешно откликнулись на предложенные переговоры – прослышали о решении князей предпринять общий поход, жаждали опять получить дань-откуп с князей, а уж потом прийти с неожиданной облавой. Чтобы взять еще, немереное. Мир же им не нужен – иначе откуда добыча? Да и не мог быть с ними мир, ибо в этих делах хан за хана не отвечал; договор заключал один, а грабил его лучший друг и сосед, на другой же год – менялись. Все понимали все, но Степь хотела сбить накал противостояния русских, князья не желали тратить силы на то, что и так должен был делать в силу обстоятельств Мономах, не дать ему этим совместным походом укрепиться и возвыситься. Сейчас заодно против него были и Святополк, и Олег с братом Давыдом.

Все старшие князья, кроме всего прочего не могущие простить Владимиру, что именно его сын Мстислав правит в Новгороде, – Давыд Святославович пытался там укрепиться, так город его не принял (вскоре то же самое испытает сын Святополка – Новгород привыкший к Мстиславу, по сути дела, вырастивший его, не желал перемен: князь был нужен свой, спокойный, уважительный).

И все же мир, вечный мир – отныне без выкупов и дани – был заключен 15 сентября 1101 года. Через год – опять по осени – вечность для половцев кончилась: Боняк пошел на Переяславль.

Мономах был в Смоленске и привел рать оттуда. Святополк также приготовил дружину, встать плечом к плечу с братом: киевский князь – князь всей Руси. Но и Киева, ибо половцы, пограбив переяславские земли, прошлись и по киевским. Братья преследовали Боняка день за днем, но везде видели лишь его следы – пепелище и разорение – сам же хан так в руки и не дался. Вновь ушел с добычей к себе.

И вновь Мономах предложит бить кочевников не когда они неуловимой облавой шарят по Руси, не когда они, отяжеленные добычей, исчезают как призраки в пыльном мареве, но на местах их природных кочевий, у их станов, где они беспечны, ибо чувствуют себя в домашней, привычной, степной безопасности, где их добро и их семьи, все, что они по обязанности сильного будут защищать у своего рода. Как делали они это уже однажды со Святополком.

Киевский князь, глядя сумрачным взором на очередное разорение своей земли, на этот раз согласился.

Но к марту 1103 года, когда собрались их дружины, он уже проиграл Владимиру Новгород, и поэтому его воины начали возражать против не самого похода в глубь Степи, но против его сроков, говоря, что весной погубят они и крестьян-смердов, и коней их, и пашню. Переяславский князь, также не вчера рожденный, ответил им, веря, что слово его разойдется из дружинных шатров по Руси и многие поймут его суровую правоту:

«Дивлюсь я, дружина, что лошадей жалеете, на которых пашут! А почему не промыслите о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин, застрелит его из лука. А лошадь его возьмет, а в село его приехав, возьмет жену его и все именье?

Так лошади вам жаль, а самого смерда разве не жаль?»

После этих слов все долго молчали, вспоминая годы и годы набегов, смертей, годы оглядчивой жизни, убивающей пугливых и делающих седыми до срока смелых. Думами о жене, детях, доме, лишиться которых можно в одно мгновение. И успеешь ли их защитить. Наконец Святополк встал. Все смотрели на него, князь же, выпрямившись, произнес: «Вот я готов уже». Мономах обнял брата. Пора было начинать сбор сил. Из Чернигова со всей дружиной явился Давыд Святославович, из Полоцка – сын Всеслава, также Давыд. Шли дружины и пешая рать с Волыни, Смоленска, Ростова.

Поход готовили тщательно – пеших воинов, главную, по мысли Мономаха, силу против нестойких душой степных конников, вооружили луками, топорами, копьями, щитами. Для них же приготовили ладьи, на которых разом и двинулись, как только Днепр чуть освободился ото льда. Проплыв до острова Хортицы, далее двинулись своим ходом к реке Молочной, несшей воды в Азовское море. Шли, выставив вперед сторожевые заставы, возглавляемые сыном Мономаха – Ярополком.

Молодой князь взял с собой в передовой отряд не только конных, но и пеших, надеясь не только заметить вражескую разведку, но и перехватить ее – по замыслу отца. Так и произошло. Половецкие сторожа оказались более беспечными и просмотрели русскую разведку. Та же по приказу Ярополка пропустила степняков мимо и, только взяв половцев в кольцо, обнаружила себя, став все более и более сжиматься вокруг противника.

Сжимать пешую удавку из щитов и копий, из-за которых русские конники отвечали половцам стрелами на стрелы. Лишь малой части степных воинов удалось прорваться, остальные полегли тут же. Но и прорвавшиеся не избегли общей участи – их по весне слабые кони скоро подставили своих всадников под русские мечи.

Здесь погиб и предводитель половецкой сторожевой заставы хан Алтунопа, хорошо известный на Руси как опытный воин, никогда не проигравший ни одной битвы. Ныне, поняли русские, время хана пришло. А может быть, начинала теплиться мысль, и всех остальных степных вождей тоже?

4 апреля жизнь ответила на данный вопрос: к этому моменту русские князья, воодушевленные легким разгромом половецкого дозора, приняли как свое предложение Мономаха – или вынудить степняков к общему, главному сражению, или разорять их станы до самого Дона, пока те все же эту сечу не примут. Половецкие ханы порешили дать бой. Зная, что идет большой поход русских, они долго совещались: принять битву, не желанную им сейчас, или уйти в Степь. Но кони еще не нагуляли силу, в лагерях было много добра, которое так просто не увезешь – особенно табуны и пленных. Да и отступив без сопротивления, не надломит ли это хоть чуть-чуть волю их воинов? И не избавит ли это навсегда от глубинного страха перед Степью русскую рать?

Они решили принять бой. Принять, по сути дела, на условиях противника: не было возможности летучим отрядам кочевников с маху ударить, взять свое, посечь, сколь успеешь, и отскочить, становясь невидимым и недостижимым для противника. Оставалась еще одна воинская хитрость-маневр, столь любимый половцами: притворным отступлением заставить противника забыться, поломать свой строй; и в этот миг слитно отступавшие степняки разом поворачивались к своим загонщикам и разом били их, думающих уже больше о личной мести, славе или добыче. Но когда ныне ханы повели своих вперед, они поняли, что этого сегодня не получится. Ибо Мономах привел из своих земель, прежде всего Смоленска, Ростова, Суздаля, кроме конных дружин, с которыми никто не мог выдержать рубки один на один, пешую рать, которая уже не раз верно послужила ему и против половцев, и против чешских рыцарей.

Только сейчас он сделал то, что ранее не всегда успевал и мог сделать, – он сумел найти время обучить свою пехоту действиям в строю, бесчисленное количество раз заставляя их размыкать и смыкать строй, делая их ряды-шеренги, вооруженные кто копьями, кто топорами, кто луками, единым целым. Веря в то, что пешая рать сможет сковать конную силу половцев, он приложил максимум усилий, чтобы она, его рать, была как можно более схожей с войском его предков – Святослава, Игоря, Владимира, чьи воины всегда гасили ответным ударом любой наступательный порыв вражеской кавалерии, в том числе и той, что была обучена биться с пешими войсками.

И сейчас, глядя на разворачивающуюся с оледеневшими лицами на поле грядущей брани пешую русскую рать, Мономах думал, что такова судьба Руси – всегда идти путем жертв, дабы избавиться от еще больших жертв-потерь. Как опытный полководец и умелый воин, он понимал, что конные лучники – самый страшный вид войска, недаром Византийская империя уже сотни лет все свои главные победы одерживает с помощью именно так привыкших воевать варварских союзников. И таким же войскам проигрывает, как и ее предшественница – Римская империя.

Пехота не может противостоять конным стрелкам, какие бы ни были у тебя большие щиты и мощные луки: у врага такие же стрелы и свобода маневра, и победа будет за ним. Должна быть. Так считалось всеми, сведущими в войнах. Святослав не потому противопоставил коннице Византии пехоту, что не догадывался об этой истине, – нет, догадывался, но знал и другое: византийская кавалерия не имеет лучников и может рассчитывать лишь на ближний бой, его же рать не может достойно принять конное сражение: слишком много войн велось им, и слишком долго – годы и годы – надо готовить воина, умеющего бить стрелами с седла и с седла же умеющего владеть всеми видами оружия. Так же думали и на Западе – там вообще считалось, что пехота не может противостоять коннице, даже если у той нет луков. При том же Гастингсе Вильгельм Завоеватель разгромил войско противника, имитировал бегство своих рыцарей – пехота Гарольда бросилась ей в догонку и вся полегла под мечами конников. Устав ордена тамплиеров долгие годы самого значимого ордена крестоносцев, отличавшегося самым строгим внутренним распорядком, не запрещал пехоте разбегаться, если ее атакует кавалерия. Уставы же воинственного Тевтонского ордена просто отрицали возможность равноценной борьбы конного с пешим.

Тут же против Мономаха шли конные лучники. Но против них некого было больше выставить – и встали те, кто, пожертвовав собой, должен был погасить порыв конных лав, смешать их и подставить под удар русских конных флангов.

И сейчас на них накатывала бесконечная конная лава-туча, идущая неторопливо и неотвратимо, показывая всю меру противостояния Степи и леса, всю меру ненависти и невозможности мира. Степняки приближались медленно – раскисающая уже после зимы земля сдерживала движение, да и атака конницы неудержима лишь на последних десятках метров, когда конный сшибает неприятеля не только оружием, но и своей и коня массой, их движением-инерцией.

Начав подобную скачку раньше, можно было загнать коней, и так в это время еще не набравших сил после зимы. Они двигались неторопливо и – в лоб, отбросив все хитрости Востока, желая раздавить, расплющить, стереть с лица земли тех, кто смеет противостоять их извечному праву силы на весь окружающий мир.

Уже много лет не было такого исступленного желания сечи и смерти, и обе стороны это почувствовали сразу. Летописец потом запишет: «И двинулись полки половецкие, как лес, конца им не было видно, и Русь пошла им навстречу». Да не князья-защитники, не их дружинники – воинские подручники, но вся земля встала на пути лав, заслонив собой семьи и дома.

Степная атака шла волнами – на пешую рать, раздавив которую, понимали половецкие вожди, можно будет добить бегущих и бросивших оружие, тут уж точно конный всегда будет сильнее, и разобраться с конными дружинами князей, могущих противопоставить численности половцев лишь свое воинское умение. Но и степняки не вчера сели на коня и взяли в руки саблю – может быть один на один русич и одолеет, но трех ему в одиночку уже не свалить.

Значит, главное сейчас – центр русского войска, где ощетинилась копьями низкая для конного стена щитов.

Первая волна половцев выпустила ливни стрел, но щиты прикрыли. Не всех и не все – были убитые, были раненые.

Степняки не стали более тратить стрел, хотя могли бить на выбор, – у русских лучников было меньше, но решили сбить порядки противника рукопашным ударом кавалерии. Сыграло свою роль и презрение конного к пешему, на которого так удобно смотреть сверху вниз, и желание поскорее покончить с сопротивляющимися.

Масса конных людей начала давить на пеший строй, ощетинившийся длинными копьями. Но в каждом бою, в каждом войске всегда есть более смелые, более сильные и умелые, более удачливые, наконец, чем все прочие.

И сейчас они сумели миновать русские копья, прорвать первый ряд пешей рати и оказаться за их спинами, начав быстро-быстро бить сверху тяжелыми саблями, могущими при таком ударе целиком развалить человека. Но недолго падали вниз мерцающие полукружья половецких сабель – стоявшие за копьеносцами ратники ударами топоров-секир перерубали коням ноги, и те валились на землю – на кинжалы русских. Или удар топора – страшный не только остротой разящей стали, но и просто своей силой из-за веса лезвия и длины ручки – перерубал-выбрасывал степняка из седла, где его добивали теми же топорами, кинжалами, мечами.

Волна за волной накатывала степная конница на русский волнорез – он пятился-подавался лишь на считаные шаги и тут же упруго выгибался обратно, пропуская через себя лишь редкие капли отдельных храбрецов, которых добивали тут же, не давая времени осмыслить всю ненужность своего геройства. Перед русской пехотой образовалась мешанина из мечущихся и умирающих лошадей, из мертвых и пытающихся выползти за пределы достижения русских копий степных всадников. Новые атаки – ханы это видели – становились все сложнее и сложнее. Пока не стали невозможны.

Половецкие полководцы решили было отвести свое войско, дабы, перегруппировав, попробовать новый удар в новом месте. Но не успели: Мономах дал сигнал, и по степнякам с флангов стеганули русские дружины, взяв половецкого кабана в стальные клещи мечей.

Боковой удар свежих войск на свежих конях сломил мужество неприятеля, и он ударился в массовую панику-бегство. Их преследовали на тех же свежих, тренированных на долгий круглогодичный бой лошадях – и поэтому спаслись немногие. Степь потеряла в этот день много тысяч своих храбрых и умелых воинов, включая двадцать ханов, имена которых десятилетиями вызывали зубовный скрежет ненависти и страха: Уруссоба, Кчия, Арсланопа, Китанопа, Куман, Асупа, Куртх, Сурьбан и иные.

А одного хана – Белдюзя – взяли в плен дружинники Святополка живым. Хоть и израненным – и грязного, окровавленного привели к киевскому князю. Хан предложил за свою жизнь и свободу большой выкуп, но Святополк отправил его к Мономаху, командовавшему битвой и должному после нее принимать самые главные решения. Ибо отпустить хана значило простить все, приняв правила степной игры.

Именно сейчас, когда все только начали распрямляться.

Мономах так и ответил половцу: «Это ведь не мы одолели вас, это клятва одолела вас. Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему ты не наставлял сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали вы кровь христианскую?

Да будет теперь кровь твоя на голове твоей!» Князь двинул рукой, и его ближние дружинники крест-накрест махнули саблями. На это молча глядели многие пленные. И русское войско, знавшее не хуже своего вождя меру воздаяния за свершаемое.

Лишь самый краткий отдых позволили русские князья своему войску после окончания битвы и преследования-разгрома – и как только запаленное дыхание людей и лошадей не стало слышно по степи, как только перестали дрожать руки, державшие оружие, воины двинулись вперед. Надо было докончить начатое, разорив все, что можно, дабы отбить и возможность, и охоту новых набегов на годы и годы.

Было захвачено и разбито множество половецких станов-лагерей: тысячи русских пленных, бывших там, вернулись в свои дома, десятки тысяч лошадей, главное богатство степняков – на них уже не прийти облавой степному воину – угнали на Русь, множество иной добычи увезли в эти дни в Переяславль и Киев, Чернигов и Смоленск, Ростов и Суздаль, в иные города – страна возвращала украденное у нее за многие годы и десятилетия.

Русь колокольным звоном встречала победителей, но те – а особенно их вожди – еще не собирались предаваться беспечному покою. Князья знали, что еще живы и в своей силе Шарукан и Боняк, те, кто уже давно считался по праву главными врагами южнорусских княжеств. Ныне – после разбитых и усмиренных, хотелось верить, надолго, донских половцев, – должно было прийти и их время.

Это чувствовали и в лесу, и в Степи. Правда, в ней по долголетней привычке к обратному эта истина усваивалась более туго, хотя год с лишним все было вообще тихо, потом же Боняк, не зная, как можно жить иначе, начал опять осторожно пощипывать приграничные земли. Так, поздней осенью 1105 года он ограбил несколько приднепровских сел у Переяславля и тут же юркнул обратно, не дожидаясь даже признака погони. То же самое половцы трижды повторили в следующем году – один раз их гнали до Дуная и отбили награбленное, а в последний они рассыпались от русских как капельки ртути от удара и бежали, хватая на ходу лишь коней – добычу, которая сама себя может везти.

В этот, третий, раз с Боняком уже был и Шарукан, глава донских орд, которые, чувствуется, за три прошедших года начали понемногу забывать липкий ужас большого разгрома. Видно было по всему, что необходим был еще один урок, дабы все запомнилось крепче и лучше улеглось по полочкам в буйной степной голове. И урок был дан.

В 1107 году, в августе, вновь Боняк с Шаруканом привели все свои силы большим походом, пригласив к нему многих ханов из других орд. Их общие силы осадили Лубен, но предусмотрительный Мономах, чувствуя, к чему идет дело, еще с лета спрятал в Переяславле сильную дружину, состоящую из дружин многих княжеств и городов. С ней и пошел князь Владимир против врага. Даже не пошел – полетел, ибо его войско, с ходу переправившись через Сулу, так скоро упало на степняков, что их разведка не успела среагировать на передвижения врага.

Ханы были настолько не готовы к битве, что даже не успели отдать приказ развернуть боевые стяги-знамена. И тут же решили, что и нечего их разворачивать – время есть только на то, чтобы бежать и спасаться. Так они и поступили. Как самые мудрые и многоопытные, они бросились в Степь конными, некоторым же из подданных, менее умным и дисциплинированным, но более ленивым и беспечным, бежать пришлось пешком. А куда убежать в степи пешему от конного? До первой кочки, на которой удобнее вытянуть шею – либо под саблю, либо под аркан.

Все убегавшие в беспамятстве пешими уже никогда не грозили русским границам. Как и большинство конных, ибо их преследовали зло и неутомимо, до самой реки Хорол, где Шарукан, пожертвовав всем своим сопровождением и телохранителями, сумел уйти. Не имевшие телохранителей или бывшие ими легли в ковыле. На десятки верст, куда их складывали русские, не желавшие их более видеть у своего дома. Никогда.

Новости в степи бегут быстро – почти столь же быстро, как бегут по ней испуганные пожаром звери. И решения по ним принимаются быстро – у медлительного больше шансов потерять возможность что-либо решать завтра. Вместе с жизнью. И уже в январе 1108 года орды хана Аепы, кочевавшие недалеко от границ Руси, захотели с ней мира и дружбы.

Им было дано просимое – и единый монолит половцев был нарушен, ибо Аепа просил не даней, а возможности и права выжить, если его дорога пересечется с русским путем. Все ближе этот путь подходил к кочевой тропе Шарукана, вождя донцов, от которых было больше всего забот и хлопот.

Но Мономах решил хлопоты постараться поделить поровну, и в начале 1109 года по его примеру переяславский воевода Дмитр Иворович отправился вместе с конницей и пехотой, развалившейся в санях, полюбоваться зимним Донцом. Снег искрился и поскрипывал, солнце играло на льду разноцветными зайчиками, глядя на которые Дмитр повторял наказ князя: вызнать, где зимой раскинуты станы, и много ли коней и оружия, и готовы ли шарукановы воины к летнему походу? И главное, так пройтись по половецким станам, чтобы и летом помнилось, а сейчас зналось – никогда не будет в степи покоя, коли воюет она с Русью.

Все веленное воеводе удалось. Придя к Донцу, он разгромит конные сотни половцев, измотав их пешей ратью и добив атаками дружин с флангов. А потом пройдется по их лагерям, громя их, освобождая пленных и забирая добычу – то, ради чего и рискует степняк жизнью. Привез он своему князю и тайное знание, выданное не слишком сильными духом пленными, – стоит на Дону и готовится Шарукан к летнему походу, пишет ласковые письма на Днепр Боняку, зовет его с собой. А тот не против, желая вновь пощупать крепость русских границ, почувствовать щекочущий запах гари вчерашних домов сегодняшних твоих рабов.

Надобно было сбить половцев с их забывчивого желания, и объединенные дружины Киева, Переяславля и Чернигова по весне 1110 года пошли к городу Воиню, туда, где был незримый рубеж со зримой Степью. Здесь и встретили русские полки половецкие орды, шедшие за добычей и славой. Но не за смертью – и потому, увидев блеск русских мечей, степные конники резко повернули своих лошадей и затерялись вдали. Русская земля еще год могла жить спокойно. Еще один год мира в череде бесконечных лет войны.

Бегство половцев с поля боя и преследование их русскими войсками. Радзивилловская летопись

Год лучше, чем день, но мира хотелось не от лета до лета, но навсегда, и русские князья решили следующим, 1111 годом пойти как следует почистить Степь, а если получится – то и окончательно сломать половецкий хребет, сил уже, мыслилось, для этого хватало. Общих сил единой Русской земли.

На этот раз князья задумали не очередной военный поход, но поход всей Руси. Они обратились с просьбой к митрополиту Никифору, и он в их войско – из дружин Святополка, Мономаха, Давыда и Олега Святославовичей и их сыновей, из пешей рати, собранной со многих русских княжеств, – прислал епископов и священников. Чтобы всем было видно: идет не войско на войско, но вера на веру, вера защитительная на веру грабительскую.

Войско пошло походом на Степь 26 февраля 1111 года – вновь победило мнение Мономаха о том, что половцев нужно бить по зиме, когда кони их слабы, люди не ожидают удара, морозы же главные прошли, и русским, привычным к холодам, уже не страшна снежная бесконечность дороги.

Из епископских ворот Переяславля перед ратью вынесли большой крест, и под церковное пение войско пошло творить великий подвиг защиты родной земли, зная, что не каждому из них суждено уже вернуться обратно. Шли скоро – чуть ли не по тридцать верст в день, спешили встретиться с теми, кто год за годом отрывал их от мирной жизни.

Впереди главного войска – на полперехода – шли конные дружины разведки, готовые к любой неожиданности этих сначала русских, потом ничейных, а теперь уже половецких земель. Но все было тихо. 7 марта на реке Ворскле, пройдя более 250 верст, русская рать вновь помолилась о грядущей победе перед большим крестом, воздвигнутом на прибрежном холме. Помолившись, вновь двинулись к Дону, где ждали своего часа основные силы половецких ханов. На горизонте стали иногда появляться и половецкие разъезды-разведки. Чувствовалось, что степное войско где-то неподалеку, и битва отныне могла грянуть чуть ли не каждый час.

После Донца русские полностью изготовились к битве, надев на себя все доспехи и взяв в руки оружие, и дальше пошли уже боевым порядком-строем, медленно, сберегая силы для, чувствовалось, близкого боя. Но неприятеля все не было, он собирался в глубине степи с силами и духом, пока отдав свою столицу Шарукань. По названию городок, а по сути – скопище глинобитных домиков, шатров и кибиток, прикрытых невысоким валом, способным отразить наезд-набег соседа, такого же, как Шарукан, степного рыцаря удачи.

Подойдя к городку 19 марта, князья послали вперед священников, дабы они молитвенным пением напомнили всем бывшим там русским людям о том, какого они корня, и пусть помогут они своим братьям, ныне пришедшим отомстить за общие обиды. Молитвы не только пробудили память у сидевших в городке православных, но и разум – у всех остальных: вожди Шарукана вышли из-за ворот городка и сдали его на милость победителя. Милость была оказана – жизнь и свобода были дарованы. Лишение же пленных, табунов и богатства половцы посчитали удачей, ибо все ныне взятое у них было когда-то отнято и ими. Но иначе – среди крови, огня и смертных криков.

Утром Мономах двинул войско к еще одному осиному гнезду, притаившемуся невдалеке, – городку Сугрову, откуда не раз лихие наезды проходились по Русской земле. Сугров был укреплен более Шарукана: и вал насыпан повыше, и колья по нему натыканы, так что и защитники его были посмелее, решились не сдаваться, а биться с неприятелем, веря, что главное войско, к которому уже кинулись гонцы, придет на помощь.

Помощь не пришла, и половцам довелось испытать то, что они всегда предлагали весело другим, веря в свою силу, – стать защитниками своего городка. Но они слишком привыкли находиться снаружи стен штурмуемых крепостей, и теперь у них плохо получалось иное. Их также решили вынудить посчитать приступ избавлением, и пока начали закидывать их деревянные бастионы горящими стрелами и огненной паклей.

Сухое дерево, включая и оборонительный частокол, высушенное уже ярким солнышком, дружно занялось. Воды никто не догадался заготовить заранее – и ноне запылало все. Русские, подождав, когда загорится пожарче и когда огонь сгонит с вала его защитников, тараном вынесли главные ворота и взяли город. Когда уходили, город уже догорал, скрывая в огне всех тех, кто предпочел смерть плену. Выбравшие жизнь понуро двигались в русском обозе, позади войска, шедшего к Дону, туда, куда со времен князя Святослава путь Руси был перекрыт всякого рода-племени кочевыми ордами.

Войско молча стояло на берегу реки, глядя на ее глубокие, спокойные воды и вспоминая, что приходило с ее берегов и что стоило до них дойти. Наконец среди всеобщей тишины Мономах сошел с коня, снял шлем и зачерпнул им донской воды. Поднял так, чтобы было видно всем – и все увидели, как плеснула солнечным лучом чистая вода в золоченом шлеме. И выпил ее, символ скорой победы.

За ним пили Святополк, Давыд Черниговский, младшие князья, их дети и племянники, бояре-воеводы, дружина, все войско.

На утро разведка донесла, что невдалеке, на речушке Сольнице, собираются степные силы. Русские длинным походным шагом пошли туда, намереваясь поспеть до того, пока там соберется вся Степь, и желая, надеясь громить ее частями. Степное воинство роилось вдали, то смыкаясь в плотную тучу, то растекаясь, подобно маслу на блюде, по всему окаему. Но не исчезало окончательно – и становилось ясно, что и не собиралось.

Ханы уже приняли решение дать бой, и суждено ему было произойти здесь, в этом месте.

Князья выехали перед войском и расцеловались на глазах у всех, прощаясь. Все старое было забыто и отринуто, ныне никто не знал, кому суждено выйти из сечи. То же самое начали делать и воины – прощаясь и со старыми друзьями, и с только что знакомыми, побратимами, породненными единым строем и общей судьбой: победить или умереть.

О том же сказал и Мономах, напомнив слова Святослава Игоревича, изреченные в далекой Болгарии, что некуда уже ныне деться, но предстоит сражаться, хотим мы того или не хотим. И что он, Святослав, станет крепко и пойдет впереди всех. И еще сказал князь Владимир, что нет среди них, наверное, ни одного, в семьях которых не было бы убитых, искалеченных, ограбленных, плененных теми, кто сейчас стоял против них. И пришло ныне за все воздать по заслугам. А закончил просто: «Здесь смерть нам: станем же крепко».

Они встали, и в сумерках 24 марта на них двинулось никогда еще не виданное и изумляющее своим числом половецкое войско. Не виданное и своим маневром, ибо, наученные горькой практикой фланговых ударов, они теперь решили равномерно ударить-смять все войско Мономаха, и поэтому удар одновременно пришелся и по центру русских, и по обеим их флангам. Степняки лишь на считаные минуты остановились перед неприятельским строем – дать залпы из луков – и тут же, не отступая, не перестраиваясь, пошли врукопашную, веря, что их достаточно для того, чтобы прорвать русские порядки, расщепить их, а уже потом добить.

Бой перемещался долгое время лишь на несколько шагов вперед-назад, но наконец воины Мономаха, более привычные к строю и тесноте рукопашного боя, начали все ощутимее нажимать на врага, не ставшего ждать окончательного перелома и отступившего еще многими силами в то время, как на землю пала ночь.

Через день, через два Степь начала приходить в себя, подошли и еще многие сотни и тысячи воинов, и опять можно было попробовать решить вопрос с русскими не хитростью, но силой.

Князья подумали так же и, прознав о новом скоплении врага, решили идти ему навстречу.

Как и три дня назад, Мономах был на правом фланге построившегося к битве войска, Святополк в центре, Давыд с сыновьями и племянниками – сыновьями Олега – слева. Войско построилось, готовое, как всегда, отразить все атаки, но внезапно Мономах увидел, что неприятель готовится не просто ударить по его войску, но окружить его целиком. И увидел, что сил для этого у ханов достаточно – все вокруг было черно от их воинов. На этот раз не только конных, но и пеших. И тогда князь Владимир приказал не ждать воли половцев, но навязать им свою и двинул русское войско вперед, на врага.

Как бы вторя людской брани, в небе разразилась буря, и русский полководец решил использовать ее: он приказал своему правому крылу забирать еще правее, лишь затем завернув его на степняков. Получилось по задуманному – и половецким воинам приходилось отворачиваться не только от русских стрел и блеска мечей, но и от дождя и ветра. Но они держались. И так крепко, что почти шестидесятилетний Мономах сам повел избранную дружину вперед.

В это время пришла просьба о помощи от Святополка, принявшего на себя главный удар противника. И Мономах повел туда под своим стягом переяславцев. Его боковой удар отрезвил степняков и дал передышку киевлянам. Они начали понемногу пока идти вперед. Вперед также шаг за шагом пошло и правое русское крыло, и, наконец, они сделали то, на что их с самого начала нацеливали князья-полководцы: вбили клин между конными лавами, между пешими и конными и теперь терзали каждый отряд отдельно, не давая им более выстроить единую линию-цепь.

И каждое из этих звеньев бывшей общей цепи вскоре почувствовало, что оно слишком одиноко и брошено оно, одно, против всех воинов Руси. У страха глаза велики – внезапно, почти все одновременно, половцы бросились в отступление, к спасительному Дону. Их догоняли и рубили, рубили, но бегущие уже ничего не замечали, мечтая лишь об одном – выжить. Их долго преследовали сначала по полю, усеянному телами павших, а потом по все более и более чистой степи – и все равно половцев полегло в бою более десяти тысяч. И были еще тысячи пленных, которые скоро сами стали выходить к русскому обозу, зная, что лучше сдаться самому и сейчас уставшему победителю, чем завтра попасть под облаву.

Русское войско взяло громадную добычу – вся Степь пришла на этот бой, и вся она оставила здесь свое богатство. Груды золота и серебра, оружия, утвари, ковров, прочего добра лежали посреди лагеря, дожидаясь дележа по стародавнему обычаю: сначала князь, потом – бояре, дружина, затем – войско. Но Мономах – по сговору со всеми князьями – поломал и этот обычай, как доселе ломал привычки боя со степняками. Он на общем сходе объявил, что вся добыча принадлежит только войску – за заслуги перед Русью, князьям же хватит лишь славы.

Слава была великая – по всей Европе, в Константинополе и Риме, в Германии, Польше, Венгрии, Чехии, в иных странах эхо донской победы было сравнимо с самыми громкими битвами крестоносцев. Так же, как и русские, сдерживавшие великий натиск Востока.