Следующая глава истории Рюриковичей, где переплетаются любовь, власть и кровь, относится к следующему, XVIII столетию. И главные роли здесь уже играют не Рюриковичи московские, сошедшие с авансцены истории и замененные у властного кормила Романовыми, но иные ветви Рюрикова дома. А именно принадлежавшие к старшей ветви Рюриковичей Долгорукие.

Начало роду Долгоруковых положил потомок князя Михаила Всеволодовича Черниговского, князь Иван Андреевич Оболенский, прозванный за свою мстительность Долгоруким. Со временем некоторые из рода Долгоруковых стали писаться как Долгорукие, но родовые корни у этих фамилий все равно общие.

Род был многочисленным, и уже внуки Ивана Андреевича Долгорукова дали четыре самостоятельные линии этой фамилии. Старшая линия началась с Семена Владимировича Долгорукова. Из его потомков в XVI веке наиболее известным был Иван Андреевич Долгоруков, по прозванию Шибан. Он был воеводой в Чернигове и Воронеже, а в 1587 году стал начальником сторожевого полка в Туле. Погиб Иван Андреевич Шибан в конце 1590 года – он был убит казаками, сделавшими набег на Воронеж. Сын его, Григорий Иванович, по прозванию Черт, был воеводой в разных городах, участвовал в походах на крымцев и в Ливонской войне, в дальнейшем он пользовался большим доверием царя Федора Иоанновича. Другой сын, Данило Иванович Долгоруков-Шибановский, в период царствования Михаила Федоровича получил чин окольничего. Он был воеводой в Калуге и особенно отличился в 1618 году, во время осады Москвы войсками польского короля Владислава, защищая Калужские ворота.

Мария Долгорукая в 1616 году вышла замуж за Михаила Федоровича Романова, став первой женой основателя династии Романовых.

В эпоху царствования Петра I потомок Ивана Андреевича Шибана, Яков Федорович Долгоруков, имел при дворе царя большое влияние. Он получил очень хорошее для того времени образование под руководством наставника из поляков и свободно владел латинским языком. В 1682 году, во время Стрелецкого бунта, он открыто принял сторону царевича Петра, который сделал его своим комнатным стольником. Царевна Софья, опасаясь его влияния на брата, отправила Долгорукова в 1687 году послом во Францию и Испанию просить эти государства о помощи в предстоявшей войне с Турцией. Посольство это успеха не имело. В 1689 году, в разгар борьбы Петра с Софьей, Долгоруков одним из первых явился к Петру в Троице-Сергиеву лавру. Победивший Петр назначил его судьей Московского приказа. Яков Федорович принимал участие в обоих Азовских походах и был возведен в звание ближнего боярина. Уезжая за границу в 1697 году, Петр возложил на Долгорукова охрану южной границы и наблюдение за Малороссией.

В начале Северной войны, в битве под Нарвой, Яков Федорович был взят в плен и более десяти лет томился в неволе. Когда же его переправляли в Умео, на шхуне, которая его доставляла, находилось 44 русских пленных и только 20 шведов. Яков Федорович решил воспользоваться этим и вместе с товарищами по плену сумел обезоружить шведов и приказал шкиперу идти в Ревель, занятый к тому времени русскими войсками.

В течение своего плена в Швеции Долгоруков имел возможность близко ознакомиться со шведскими порядками и государственным строем и потому сделался весьма полезным советником Петра, особенно при устройстве коллегиального управления. Государь очень ценил этого умного и мужественного человека. Петр назначил Долгорукова сенатором, поручив ему исполнять обязанности генерал-кригс-комиссара. В 1717 году по приказу Петра Долгоруков председательствовал в Ревизион-коллегии. Здесь он был строгим и неподкупным контролером доходов и расходов казны, неизменно руководясь правилом, высказанным при решении одного дела в сенате: «Царю правда лучший слуга. Служить – так не картавить; картавить – так не служить».

Род Долгоруковых дал России многих государственных и военных деятелей. Одним из известных военных был Василий Владимирович Долгоруков. Его происхождение уже давало ему возможность приблизиться к царскому окружению. Как и многие другие знатные люди, он начал службу стольником, но очень быстро перешел на службу в Преображенский полк.

Василий Владимирович заслужил доверие царя в 1708 году, во время подавления восстания Кондратия Булавина. Оно было подавлено особо жестоко, а Долгоруков неукоснительно и четко придерживался инструкции, данной ему царем – «ходить по тем же городам и деревням, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатка, а людей рубить, а заводчиков – на колеса и колья». Наградой Долгорукову стал чин подполковника гвардии Семеновского полка.

В Полтавском сражении (1709 год) Долгоруков командовал конницей и своими действиями немало способствовал победе над шведами. Затем он участвовал в Прутском походе (1711 год) и во всех важнейших сражениях русско-турецкой войны 1710–1713 годов. Долгоруков пользовался неограниченным доверием царя Петра, который брал его с собой во время заграничных поездок по Европе.

Василий Владимирович Долгоруков. Художник Г.-Х. Гроот

Но в 1718 году Василий Долгоруков, во время следственного дела царевича Алексея, был изобличен в переписке с царевичем. Несмотря на прежние заслуги, Долгоруков был лишен всего имущества, чинов и наград и сослан в Казань. Только через шесть лет, в 1724 году, благодаря прошениям за него друзей и родственником, Василий Владимирович был возвращен из ссылки. Он получил чин бригадира и снова был принят на службу.

После смерти Петра I императрица Екатерина награждает Долгорукова чином генерал-аншефа, но не оставляет его в столице, а отправляет в Персию, назначив главнокомандующим русскими войсками.

В 1728 году, при Петре II, являясь дядей царской невесты, он был возвращен в Петербург, произведен в чин генерал-фельдмаршала и стал членом Верховного тайного совета.

В период правления Анны Иоанновны, как и все «верховники», он подвергся опале и в 1731 году был заключен в крепость в Ивангороде. В 1739 году Долгоруков был отправлен в Соловецкий монастырь на вечное заточение. Но судьба снова проявила к Василию Владимировичу благорасположение. Вошедшая на престол Елизавета Петровна в 1741 году вернула его в Петербург. Ему были возвращены все чины и награды, и он вскоре становится президентом Военной коллегии. В этой должности он оставался до конца жизни.

И если судьба проявила свою милость к Василию Владимировичу, то с другим представителем этого знатного рода она обошлась весьма сурово. Почти 30 лет своей жизни отдал Василий Лукич Долгоруков дипломатической службе, охраняя интересы государя за границей и содействуя авторитету и славе России, но закончил жизнь на плахе.

Василий Лукич Долгоруков был сыном стольника и киевского воеводы Луки Федоровича Долгорукова, скончавшегося в 1710 году сразу после того, как по приказу царя Петра выпил 0,5 литра водки.

Начало службы Василия Лукича относится к 1687 году, когда он отправился в свите своего дяди, князя Якова Федоровича, во Францию. Целью посольства было извещение французского короля о заключении мира между Россией и Польшей для оказания помощи германскому императору в войне с Турцией. Склонить Францию к союзу не удалось – посольство особого успеха не имело. На приеме Василий Лукич преподносил монарху Франции дары и получил от него подарок – портрет, украшенный драгоценными каменьями. Далее русское посольство отправилось в Испанию, а князь Василий остался в Париже «для усовершенствования себя в языках и науках». Здесь он основательно изучил несколько иностранных языков, заимствовал внешний лоск версальских придворных и завел полезные знакомства. Во Франции он провел 13 лет и вернулся в Россию в 1700 году.

С этого времени начинается его официальная дипломатическая служба. Он получает назначение в посольскую свиту своего другого дяди, князя Григория Федоровича, назначенного русским посланником в Польше. От царя Петра они получили тайное задание – добиться скорейшей отправки польского вспомогательного войска против шведов для отвлечения их от Нарвы. Следовало также договориться о встрече короля Августа и Петра I. Поручение было выполнено. В дальнейшем в течение 1706 и 1707 годов Василий Лукич заменил дядю в должности русского посланника, и в его задачу входило обеспечение союза России и Польши против шведского короля Карла XII.

Василий Лукич Долгоруков. Неизвестный художник

С 1707 по 1720 год Долгоруков был послом в Дании, где ему поручено было разорвать союз датского короля Фридриха IV с Карлом XII и затем укрепить союз и дружбу России с Данией. Миссия эта была особенно трудной. Прекрасно разбираясь в положении основных стран Европы, Василий Лукич не только сумел выполнить поручение, но и давать своему государю крайне полезные сведения и налаживать выгодные контакты на будущее. Получая указания от Петра I, князь всегда старался поступать с наибольшей выгодой для России. Вот выдержка из одного его письма: «Король намерен вступить в войну, но не заключает союза, чтобы побольше выпросить денежных субсидий. Мое мнение: хотя союз с датским королем нужен как теперь, так еще больше на будущее время, однако надобно стараться ввести датского короля в этот союз как можно безубыточнее. Я хотя имею указ обещать им 500.000 рублей на первый год, однако до сих пор не объявлял еще им более 300.000 рублей и вместо 20.000 пехоты объявлял только 10.000, потому что вижу их склонность к вступлению в войну и думаю, что и тем будут довольны». И, несмотря на сильное противодействие английского и голландского посланников в Копенгагене, Долгорукову удалось без субсидий со стороны России заключить союзный договор с Данией. За деятельную службу он был награжден датским королем орденом Слона, а в России он получил чин тайного советника.

Миссия в Дании была окончена, и в 1720 году Василий Лукич отправляется послом во Францию хлопотать о посредничестве при примирении России со Швецией и о признании Петра императором. Первое поручение увенчалось успехом: французский посланник в Швеции получил приказание открыть «негоциацию», согласно с желанием Петра Великого, на просьбу же о признании императорского титула за русским царем регент отвечал решительным отказом. У Василия Лукича было еще одно поручение – ведение переговоров о брачном союзе между Людовиком XV и цесаревной Елизаветой Петровной, но сватовство цесаревны не удалось. Как знак особого расположения, князь Долгоруков был приглашен присутствовать на коронации Людовика XV. По возвращении из Франции в 1723 году Долгоруков был назначен сенатором, а в следующем году стал полномочным министром в Варшаве, с поручением защищать на сейме интересы православных в русских областях Речи Посполитой и добиваться признания за Петром I императорского титула.

Верой и правдой служа Петру Великому, Василий Лукич продолжал служить после его смерти Екатерине I не менее ревностно. В мае 1725 года он снова был отправлен в Польшу, на сейм, в качестве чрезвычайного министра для определения претендента на престол Курляндии. По желанию императрицы Василий Лукич добивался избрания герцогом Курляндским светлейшего князя Меншикова. Довести до конца дело Долгорукову не удалось, так как он был срочно послан в Стокгольм, с поручением противодействовать сближению Швеции с Англией и присоединению первой к Ганноверскому союзу. В Польше интересы державы стал представлять М.П. Бестужев-Рюмин. Миссия в Стокгольме не имела успеха, хотя для раздачи денежных вознаграждений и подарков «нужным людям» была выделена большая сумма. Долгоруков писал: «Я никак не думал встретить здесь такие затруднения. Главное состоит в том, что все важные дела решаются в секретной комиссии, а с членами ее говорить нельзя, потому что им под присягой запрещено сноситься с иностранными министрами. Легче турецкого муфтия в христианскую веру обратить, чем отвлечь их от ганноверского союза, всякое дело и слово надобно закоулками проводить до того места, где оно надобно».

В царствование Петра II Долгоруков, назначенный членом Верховного тайного совета, был руководителем всех честолюбивых планов фамилии Долгоруковых. Свою фамилию он считал самой аристократической в России и связывал с ней мысль о благоденствии страны. Недаром их родовое прозвище, ставшее фамилией, напрямую перекликалось с именем одного из самых успешных, значимых и известных великих князей единой Руси, основателя Москвы, Юрия Долгорукого. И хоть корни-смыслы прозвища были вроде и отличными, но по глубинной сути удивительно близкими…

В первых числах мая 1727 года Екатерина I умерла. Ей наследовал Петр, ставший Петром II, в котором и духовенство, и народ видели законного наследника и с которым связывали облегчение своей жизни. Впрочем, как и с каждым новым правителем – человеку всегда свойственно надеяться на лучшее. При этом забывают восточную притчу о царе и бедной вдове: «Что ты плачешь о смерти царя, он же был жесток?» – «А вдруг новый будет хуже? Я проклинала предыдущего царя, а когда нами стал править этот, умерший сегодня, я поняла, как я была неправа».

Был доволен и Меншиков, но недолго. Поначалу он полностью завладел Петром. Под предлогом, что негоже ему быть во дворце рядом с телом Екатерины, он перевез его к себе домой и назначил нового воспитателя – Остермана. Через несколько дней во время блестящего собрания в доме Александра Даниловича Петр II решительно заявил:

– Сегодня я хочу уничтожить фельдмаршала!

Поскольку под этим именем обычно фигурировал Меншиков, воцарилось смятение, тут же рассеянное самим императором, протянувшим фельдмаршалу Меншикову грамоту, возводящую его в сан генералиссимуса. Вскоре он добился изгнания из России Карла-Фридриха Голштинского.

Но подобная идиллия – с точки зрения Меншикова – длилась недолго. Его крайний деспотизм по отношению к малолетнему императору, малая симпатия последнего к Марии Александровне, все большее влияние нового друга, Ивана Долгорукого, вели к охлаждению Петра. Болезнь Меншикова в июле ускорила дело – без него привыкли обходиться, и государство без его твердой руки не рухнуло, уцелело – участь генералиссимуса была решена. Вскоре он был арестован, его имущество конфисковано, а сам он с семьей сослан в Сибирь.

А.Д. Меншиков. Неизвестный художник

Петр поехал на коронацию в Москву, да там и остался – настолько ему понравилась здешняя жизнь. Все большее влияние приобретали Долгорукие: Петр назначает сразу двух из этой фамилии – отца Ивана – Алексея Григорьевича и Василия Лукича в Совет. Вскоре у Петра появляется новая невеста – Екатерина Алексеевна Долгорукая. Долгорукие, почувствовав близость свершения желаний и возможность приобретения неслыханного могущества, занимались только Петром, забросив все практические дела по управлению государством, как частенько бывало на Руси.

Но со временем, видимо, Петр II Алексеевич устал от столь пристального внимания Долгоруких. Он беспрерывно охотился, и постоянно его сопровождал Алексей Долгорукий, его дочь Екатерина и две ее сестры. Рассказывают, что как-то раз на поздравление с особо удачной охотой он зло усмехнулся и, намекая на свой экскорт из Долгоруких, ответил: «Я сделал больше, чем взял трех медведей: я веду за собой четырех двуногих животных». Но все же Петр обручился с Екатериной, и она была официально названа невестой императора. Долгорукие торжествовали. И, несмотря на ходившие слухи о близости разрыва, на водосвятии Петр появился на параде, несмотря на жестокий мороз, и возвратился домой в обществе Екатерины, стоя на запятках ее саней. По приезде домой он почувствовал озноб и на следующий день заболел оспой. Поговаривали, что он был болен и до этого, но все же присутствовал на торжествах. Сначала была надежда на выздоровление, но Петр, почувствовав себя получше, имел неосторожность открыть окно. Оспа была застужена, спасения не оставалось, и в ночь на 19 января последовала быстрая смерть.

Иван Долгорукий пытался подделать завещание в пользу своей сестры Екатерины, – что, дескать, ей надлежит занять престол, как государевой невесте, но даже сами Долгорукие, не говоря уже обо всех остальных, не поддержали его…

К этому моменту в руках Долгоруких сосредоточилась огромная власть. Так, Алексей Григорьевич, Василий Лукич – члены Верховного тайного совета, причем, как будущий императорский тесть, первый из них самовластно всем распоряжается; губернатор Сибири Михаил Владимирович также вхож в Совет; Василий Владимирович – генерал-фельдмаршал.

Поэтому теперь, когда Долгорукие собирались на семейный совет, казалось, что собирается сама Власть. Это было 17-го. Представители семейства съезжались к головкинскому дворцу-резиденции Алексея Григорьевича. Глава дома, после ночного бдения у постели больного императора, прилег сам. Поэтому собрались в его комнате. Посмотрев на всех сумрачным взглядом, в котором сквозило отчаяние, он сказал:

– Император болен, надежды на то, что выживет, нет. Необходимо избирать наследника.

– И кого же вы намереваетесь избрать в наследники? – поинтересовался Василий Лукич.

Хозяин молча поднял палец к потолку. Там, в верхнем этаже, находились апартаменты его дочери, невесты императора, с титулом императорского величества Екатерины Алексеевны. Василий и Михаил Владимировичи почти одновременно сделали отстраняющий жест руками, но их принялся уговаривать Сергей Григорьевич, тот самый, кого Петр II обещал сделать обер-шталмейстером.

– Все это можно просто уладить при помощи завещания. Закон о престолонаследии Петра Великого не отменен – государь согласно ему может назначить себе какого угодно преемника. И лучший выбор – в этом Алексей тысячу раз прав – для Петра II – это назначить своей наследницей и преемницей ту, с которой он собирался делить и радость и горести семейные, и трон! Это считает возможным и дипломатический корпус. Не забывайте об этом!

– А найдутся те, кто захочет стать подданными Екатерины? – не сдавался Василий Владимирович. – Княжна с императором не обручена, а лишь венчана.

– Но ведь венчана, – не выдержал Алексей Григорьевич.

– Но не обручена, – снова напомнил его родственник.

– Мы усмирим вооруженной рукой всех, кто встанет на нашем пути! – гордо заявил Алексей.

– Василий Владимирович! – поддержал брата Сергей. – Ты же подполковник Преображенского полка, а Алексеев Иван там майор. Вы же вдвоем как захотите, так и сделаете!

– Что ты чушь-то несешь? – возразил подполковник гвардии. – Как это сделается свое-то? Разве я могу об этом полку объявить? Меня тут же свои солдаты подымут на штыки! Не говоря уж о Ваньке – даже его не любят!

После этого, посчитав, что сказано все, он кивнул своему брату Михаилу, и они вышли вон из покоев.

Алексей Григорьевич обвел остальных взглядом, как бы спрашивая: «Ну, кто еще?», но все оставшиеся не сделали ни одного движения к двери. Хозяин удовлетворенно откинулся на подушках. Тогда встал Василий Лукич. Под подозрительными взглядами он подошел к столику у камина, сел за него и взял в руки перо. И начал писать. Он писал завещание, которое предполагалось дать на подпись Петру. Написав фразу, он читал ее вслух, пробуя на звучание, выслушивал замечания остальных Долгоруких, наиболее интересные записывал. Вскоре завещание было составлено. Но тут раздался голос Сергея:

– А Петр подпишет его?

Перо выпало из дрогнувших пальцев. Все лица омрачились.

Тишину нарушил Иван. Высокомерно глядя на остальных, он достал из кармана кипу бумаг и бросил ее на стол.

– Смотрите: это письма Петра, а это – мои. Кто из нас скажет, где чье? Рука одна! Мы с государем в шутку писали, так сами не могли отличить, где кто писал!

Взяв перо, он вывел «Петр». Долгорукие узнали руку императора. Все было сказано. Время действовать. Подпишет Петр завещание или нет – бумага все равно будет подписана!

Однако все оказалось не так просто: в Совете Дмитрий Голицын и Головин были резко против, так же была настроена и гвардия. Вице-канцлер Остерман последнее время тяжело, почти смертельно болевший – у него всегда разыгрывался какой-нибудь недуг, когда надо было принимать решения, грозившие в силу непроясненности ситуации ему опалой – внезапно выздоровел и не отходил от постели умирающего императора, грозя разоблачить любой обман и подлог. Наконец Петр умер, так ничего и не подписав. Иван в отчаянии сжег завещание.

И.А. Долгоруков. Неизвестный художник

Пять членов Совета – двое Долгоруких, Голицын, Головин, Остерман, Михаил Долгорукий – пригласили еще двух фельдмаршалов: Василия Владимировича Долгорукого и Михаила Михайловича Голицына-старшего и открыли свое первое совещание после смерти императора. Первым взял слово Дмитрий Голицын. Видя рядом с собой теперь брата, он был настроен решительно. Напомнив присутствующим о завещании Екатерины I, гласившем, что в случае, если Петр II умрет без наследников, престол переходит к ее дочерям Анне и Елизавете в обход детей старшего брата Петра I – Ивана. Голицын продолжал:

– Наследника престола нет. Завещание Екатерины I просто бумага. Кто она такая, чтобы распоряжаться российской короной? Служанка нарвского пастора, из подонков общества вознесенная на самый его верх! Другое завещание, приписываемое Петру II – подлог! Подлог, – твердо повторил он, сурово смотря на сидевших всех рядом четырех Долгоруких. Те опустили глаза – Екатерине Долгорукой императрицей не быть!

– Дети Петра, – продолжал Дмитрий Михайлович, – незаконнорожденные, и стало быть ни на что претендовать не могут. Уж тем более на трон. Справедливость требует восстановления прав потомков старшего брата Петра I – Ивана Алексеевича. Старшая из его дочерей – Катерина – замужем за герцогом Макленбургским, человеком, что вечно занят войной с собственными подданными. Нам такой государь не надобен. Я предлагаю вторую дочь Ивана – Анну. Она вдова. И курляндцы, коими она правит, на нее не жалуются.

Все согласились. Такой выбор их удовлетворил, ибо оставлял надежду и даже давал уверенность в том, что они будут нужны: при царстве женщины всегда нужны опытные советники, поседевшие в служении предшествующим государям и отечеству.

– И последнее, господа члены Совета, – снова раздался голос Голицына, когда он убедился, что молчаливый разговор взглядами и кивками закончился в его пользу. – Воля ваша, кто будет нашим повелителем, но я считаю, что при любом случае надобно нам себя полегчить.

– Как себя полегчить? – каким-то не своим пронзительно-звенящим голосом спросил Головин и смущенно закашлялся.

– Так полегчить: воли себе прибавить.

– Это нам не удастся, – подал голос Василий Лукич.

– Удастся, – уверенно парировал Дмитрий Михайлович, – удастся, – повторил он мечтательно. – Токмо надо не ждать нам, а действовать. И незамедлительно!

Вскоре были составлены «кондиции» или «пункты», кои должны были быть предложены Анне, и только в случае их принятия она приглашалась занять российский престол. Принятие их императрицей свидетельствовало бы о том, что самовластию в России более не быть. По «кондициям», императрица не могла творить произвол в раздаче чинов и пожалований (выше полковника и в придворные чины), податями не отягощать, государственный доход не употреблять, без суда у дворян жизнь, честь и имение не отнимать, ныне учрежденный Совет из восьми персон всегда содержать и все делать с его согласия. Более других диктовал Василий Лукич, он же и поехал к Анне за ее согласием занять на этих условиях трон.

По Москве ползли слухи, сплетни и шепот недовольных. Недовольны были дворяне, так как видели в этом прежде всего будущую олигархию. «Это будет царство десяти», – писал на Москву казанский губернатор Волынский. Еще один проект верховников, ограничивающий самодержицу не только в пользу членов Совета, но всего дворянства в целом, предполагающий значительное развитие отечественных торговли и промышленности, сулящей даже некоторое облегчение крестьянам, пока оставался неизвестным, его было решено обнародовать лишь по приезде Анны в Москву. А тем временем возникали различные партии и группы дворян, несогласных с верховниками. Они раскололись. Остерман, Прокопович, Кантемир – иностранцы, не имеющие корней в стране и могущие уповать лишь на милость государя, – выступали за самодержавие. К ним примыкали и выдвиженцы Петра I типа Ягужинского, не имевшие за собой авторитета аристократии, освещенной временем, и поэтому ориентирующиеся на ничем не ограниченную монархию, бесконтрольно могущую карать и миловать. Еще одна партия выступала за ограничение самодержавия за счет генералитета и дворянства. Верховники в принципе не возражали против подобной постановки вопроса, но еще раз отложили его решение до приезда императрицы, чтоб от ее имени объявить о согласии с основными положениями своих оппозиционеров – ограничителей. Дворянство, не зная об этом, все более волновалось и решило добиваться приема у Анны, – трудно сразу вот так избавиться от многолетней привычки, что начальство мудрее тебя и способно разрешить все твои сомнения.

За несколько дней до этого приехавшая в Москву Анна участвовала в похоронах Петра II. Тепло встретила высланных ей навстречу преображенцев и конногвардейцев, холодно приветила верховников. Головкин преподнес ей орден Андрея Первозванного:

– Покорнейше просим принять, Ваше Величество.

– Ах, правда, я и забыла надеть его.

Орден подал ей один из ее свиты – это подчеркнуло, что награждение она получила не от Совета.

20 февраля в Успенском соборе приносили присягу. В последний момент Совет исключил все спорные пункты присяги и оставил только одно изменение обычной формулы – присягаем императрице и отечеству.

25-го наступил решающий день, в который должно было ответить на вопрос, будет ли в России самодержство или монархия будет ограничена. Предполагалась стычка между сторонниками самодержавия и верховниками. Василий Лукич приказал удвоить во дворце стражу, ближайшим начальником которой был пруссак Альбрехт. Анна вызвала его к себе.

– Вы храбрый и разумный офицер, мой милый. Российская империя – страна широких возможностей для умных людей. Мы ценим выходцев из Европы за их надежность, исполнительность и преданность императорскому дому. Скоро у вас предполагается перемена в высшем начальстве… Вы поняли меня?

– О да, ваше императорское величество!..

Императрица Анна Иоанновна. Художник Л. Каравакк

Группа выступавших за ограничение монархии в пользу генералитета и дворян проникла во дворец. Они зачитали Анне свой проект, которая не скрывала своего разочарования, услышав и от этих про какие-то конституционные реформы.

Часть гвардии была готова принять любой проект – лишь бы его выражало большинство. Но тут Василий Лукич, обращаясь к руководителю группы оппозиционеров князю Черкасскому, спросил надменно:

– Кто это вас в законодатели произвел?

Подобное персональное обращение показало Черкасскому, что относительно него предполагаются далеко идущие выводы. Поэтому, запасаясь мужеством, он громко ответил:

– Вы, когда уверяли ее императорское величество, что «пункты» были делом всех нас, хотя мы в этом и не участвовали.

Долгорукий смутился, поскольку действительно, прибыв к Анне, он заявил, что «кондиции» одобрены всеми духовными и светскими чинами, что не соответствовало действительности. И сейчас он не нашел ничего лучшего как объявить заседание закрытым. Но тут вмешалась Екатерина, сестра Анны:

– Нечего тут думать, государыня. Извольте подписать, а там видно будет. Подписывайте, я ручаюсь за последствия.

Анна, вздохнув, вывела снизу листа «быть по сему» и тут же добавила:

– Господа дворяне, видя ваши разногласия, разрешаю вам обсудить вопрос о будущей форме правления в империи нашей с тем, однако, условием, что сегодня я об вашем решении извещена была!

По ее приказу выход из дворца был закрыт. Вход же был свободный. Сюда набивалось все больше и больше гвардейцев, среди которых все явственнее раздавались крики:

– Мы верные подданные Вашего величества. Мы служим верно прежним государям и сложим свои головы на службе Вашего величества! Не потерпим, чтобы Вас притесняли!

– Замолчите, господа, – крикнула императрица, – замолчите, или будете наказаны. Не мешайте господам дворянам думать!

– Мы верные слуги Ваши и не позволим, чтоб всякие крамольники предписывали Вам. Прикажите, и мы принесем к Вашим ногам их головы!

Тогда Анна решилась:

– Я вижу, что я здесь не безопасна. – И, обращаясь к Альбрехту, добавила:

– Повинуйтесь только Семену Андреевичу Салтыкову. – Майор гвардии Салтыков, в свое время арестовавший Меншикова, был ее родственником и целиком на ее стороне.

После этого совещание дворян, заседавшее под крики гвардейцев: «Да здравствует самодержавная царица! На куски разрежем того, кто не даст ей этого титула!», быстро пришло к выводу, что необходимо просить Анну Иоанновну принять неограниченную власть. Верховники, уведенные до этого Анной из зала к своему столу, выслушали это решение дворян. Была минута нерешительности, когда можно было попытаться что-то сделать, по крайней мере погибнуть, отстаивая свой символ веры. Но Головкин, положив конец этому молчанию, громко выразил свое одобрение. Раздались крики:

– Да здравствует самодержица!

Дмитрий Голицын, Василий Долгорукий, ставя крест на своих планах и своей судьбе, встали и заявили:

– Да будет воля провидения!

Позднее Голицын сказал:

– Трапеза была уготовлена, но приглашенные оказались недостойны. Я знаю, что беда обрушится на мою голову. Пусть я пострадаю за отечество. Я стар и смерть меня не страшит. Но те, кто надеется насладиться моими страданиями, пострадают еще больше.

Россия уже подступила к бироновщине.

Уже 8 апреля императрица приказала Василию Лукичу быть губернатором Сибири, Михаилу Владимировичу – в Астрахани, Ивану Григорьевичу – воеводой в Вологде, а Алексей Григорьевич с детьми и Сергей Григорьевич ссылались в отдаленные деревни. А менее чем через неделю – манифест ее о винах Алексея Григорьевича, братьев его и сына Ивана, любимца государева. Говорила и об особых винах Василия Лукича перед императрицей. У Григорьевичей отобрали многие их богатства, а Василию Лукичу было предписано жить тоже в деревне при крепком карауле. Летом же Алексея Григорьевича отвезли в Березов, Василия Лукича – на Соловки.

Вскоре четверо Долгоруких кончили свою жизнь на плахе, включая и Василия Лукича, которому Анна Ивановна не могла простить не только активности с «кондициями», но и Бирона. Поскольку, когда Василий Лукич прибыл к ней в Курляндию с предложением занять российский трон, одним из его условий было, чтобы в Москву она с собой Бирона не брала. Он не хотел влияния этого немца здесь на императрицу. Василий Лукич сопровождал будущую императрицу в Москву. Поселив ее во дворце, он сам остался при ней. Без его разрешения с ней никто не смел говорить, даже родные сестры. Ходили слухи, что он намеревался сам жениться на Анне Иоанновне и провозгласить себя правителем государства.

И она поначалу приехала без Бирона, но вызвала с собою всю его семью, давая понять, что рассталась с ним ненадолго. А потом грянуло… Долгорукие уже никогда не оправятся в полной мере от такого погрома, хотя и будут находиться всегда вблизи Романовых, близ власти.