После смерти Иоанна Грозного буря, свирепствовавшая над Русью, утихла. Ожили могучие силы, сдерживаемые железной рукой царя Иоанна, и в государстве вновь явились политические партии, действующие смело и открыто, в их борьбе приняли участие все сословия, положив начало процессу, вошедшему в историю под названием Смутное время.

Начальный его этап пришелся на период правления Бориса Годунова – личности сложной и противоречивой, до конца остающейся непонятой последующими поколениями.

Род Бориса Годунова происходил от татарского мурзы Чета, который, приняв в XIV веке в Орде крещение от митрополита Петра, поселился в Московской земле под именем Захарии. Захария построил вблизи Костромы Ипатьевский монастырь, сделавшись родовым для его потомков, сюда они вносили лепту и здесь они погребались. Внук Захарии, Иван Годун, был прародителем той линии мурзы Чета, которая от клички Годун получила название Годуновых.

Развившееся потомство Годуновых владело большими землями, но особой роли в жизни государства они не играли.

Лишь Борис Годунов, женатый на дочери любимца Иоанна Малюты Скуратова, сумел подняться до самых вершин правящего слоя. Он сумел приглянуться царю Иоанну и за короткий срок поднялся до должности конюшего царского двора и первого думского боярина.

Влияние его при дворе поднялось еще более после того, как царевич Федор женился на сестре Бориса Ирине.

Положение его при дворе не было особенно прочным, и ему не раз случалось попадать под гнев царя. Как-то Иоанн сильно избил его своим жезлом, когда Борис заступался за избитого отцом царевича Ивана. После смерти царевича благосклонность к Борису царя усилилась, но спустя некоторое время Иоанн вновь стал подозревать Бориса в измене. Возможно, судьба первого боярина кончилась бы подобно судьбе многих приближенных к Иоанну бояр, однако смерть царя отвратила такие последствия от Бориса.

Даже внешность Бориса Годунова могла расположить к себе людей самого разного звания. Он был высок и строен. Лицо его было смугло, черные глаза, осененные темными бровями, глядели ласково. Короткая темная борода окаймляла правильный очерк лица, и на изящно выгнутых губах играла приветливая улыбка.

Борис был обходителен и отличался замечательным даром слова. Вся его деятельность клонилась к собственным интересам, к своему обогащению, к усилению своей власти, к возвышению своего рода. Он умел выжидать, пользоваться порывом увлечения и действовал всегда обдуманно. Он был готов делать добро, если это не мешало его личным видам, но не останавливался ни перед каким злом, если это было нужно для его выгод.

Из двух оставшихся сыновей царя Иоанна Федор был неспособен к самостоятельному правлению, а Димитрий был еще младенец. Обо всем этом было уже давно известно всем слоям русского общества. Но незадолго до своей кончины царь поручил опеку над Димитрием Богдану Бельскому.

При известии, что царь Иоанн скончался, в Москве сделалось волнение. Волнение удалось усмирить, но главным его зачинщиком был признан Бельский, обвиненный боярами в том, что он спровоцировал выступление в пользу Димитрия.

В первую же ночь после смерти царя Иоанна Димитрий вместе с матерью Марией Нагой и ее родственниками был отправлен в Углич. Некоторых лиц, ранее бывших в царской милости, взяли под стражу, разослали по разным городам в заточение, отобрав поместья и вотчины.

Царь Феодор Иоаннович делает правителем России Бориса Годунова. Художник Б.А. Чориков

Все они были обвинены в попытке возведения на престол Димитрия. Бельский пока оставался в стороне, и за него в Москве действовали его сторонники. Но спустя несколько дней он был схвачен и сослан в Нижний Новгород. По некоторым сведениям, Бельский со своими сторонниками был даже осажден толпой в Кремле и принужден был сдаться.

Теперь вся власть находилась в руках сторонников Федора Иоанновича – Никиты Романова, шурина Бориса Годунова и двух князей: Ивана Мстиславского и Петра Шуйского.

После того как волнение в Москве утихло, бояре решили созвать земских людей в думу для окончательного утверждения Федора на престоле. Дума, составленная из служилых людей, созванная 4 мая 1584 года, признала Федора царем. На праздник Вознесения он венчался царским венцом.

Царь Феодор Иоаннович был небольшого роста, с опухшим бледным, постоянно улыбающимся лицом и отличался болезненностью.

Властвовать он не мог, и потому следовало ожидать, что за него это станут делать другие.

Когда после венчания на царство новый царь стал раздавать боярам милости, Борис получил доходную Важскую область, луга на берегах Москвы-реки на 30–40 верст вверх и вниз по течению с рощами и пчельниками, доходы с Рязани, Твери, Торжка, Северной земли, со всех московских бань и купален. Все это с доходами, получаемыми из его родовых вотчин, давало ему огромную сумму ежегодного дохода в 93 700 руб.

Владения его были так многолюдны, что в случае необходимости он мог выставить до 100 тыс. войска. Кроме всех этих земель и угодий, Борис получил титул ближнего государева боярина и титул наместника Казанского и Астраханского царств.

Положение складывалось в пользу Бориса. Новый царь целиком находился под влиянием своей жены – сестры ближнего боярина Годунова. Единственный опасный его соперник, Никита Романов, был стар, разбит параличом и до конца жизни уже не принимал участия в государственных делах. Другой соправитель Годунова, князь Мстиславский, был при своей знатности весьма ограниченной личностью и не мог представлять для Годунова особой опасности.

Зато князь Петр Иванович Шуйский не только имел сильную партию среди знатных лиц и московских купцов, но и пользовался поддержкой митрополита Дионисия.

Через полтора года Годунов захватил в свои руки управление всеми делами, и иностранцы уже обращались к нему как к единственному правителю государства.

В эти годы Борис прославился своим строительством городов. Для укрощения черемисов он приказал строить по берегам Волги Цивильск, Уржум, Царево-Кокшайск, Царево-Санчурск, а ниже по течению Волги: Саратов, Переволоку, Царицын. В 1584 году на севере Московского государства был построен Архангельск, ставший важнейшим торговым пунктом с иноземными купцами. На юге в 1586 году были построены Ливны, а также возобновлены Курск и Воронеж. Астрахань была обведена каменной стеной. В самой Москве в 1586 году были возведены стены Белого города. От города до города устраивались станицы, в которых селились жители на привольных местах.

Немалое число из этих людей составляли малороссияне. Поступившие в число служилых людей получали за это поместье, жалованье деньгами, сукнами и хлебом. Им посылали также свинец и селитру.

Борис приближал к себе служилых людей, когда знал, что они готовы действовать с ним заодно. Одними из таких людей были братья дьяки Щелкаловы. Андрей был посольским, а Василий – разрядным дьяком.

Но когда он чувствовал, что человек является его тайным или явным соперником, он был беспощаден и действовал решительно и быстро. Когда ему донесли, что Иван Мстиславский хочет заманить его к себе на пир и там умертвить, Борис именем царя приказал сослать Мстиславского в Кирилло-Белозерский монастырь и постричь в монахи. Затем были схвачены Воротынские, Головины, Колычевы и отправлены в ссылку. Михаил Головин сумел убежать в Литву и там убеждал Батория идти на Москву, уверяя, что там не станут защищать правительство Бориса, которого никто не любит.

Баторий уже совсем был готов отправиться в поход. Но Борис своевременно отправил в Польшу послов Троекурова и Безднина, которые разгласили там, что Головин – не беглец, а, напротив, лазутчик, который пытается вовлечь Польшу в войну с Московским государством. Поляки, которые и ранее старались избегать войн, теперь дружно выступили против нападений своего короля. Польский сенат предложил через московских послов продлить перемирие на два года и отправил в Москву Михаила Горабурду с предложением заключить договор, по которому в случае смерти Батория возвести на польско-литовский престол Федора, а в случае смерти бездетного Федора сделать его преемником Батория. Но бояре ответили, что им не годится рассуждать о кончине живого государя.

Более трудным делом для Годунова стала расправа с Шуйскими.

Посадские люди, преданные Шуйским, уже давно кричали, что побьют Годунова камнями, если он тронет кого-нибудь из этого рода.

Митрополит Дионисий пригласил к себе Годунова и Ивана Петровича Шуйского в надежде помирить их, но это ему удалось сделать только внешне. Шуйские быстро поняли, что если они не опередят Годунова, то он погубит их самих. Созвав к себе купцов и служилых людей, они уговорили их подписать царю челобитную от имени всего русского народа, в которой просили царя развестись с бесплодною Ириной и выбрать себе новую жену.

Заговорщики намеревались женить царя на дочери насильственно постриженного боярина князя Мстиславского. Но прежде подачи челобитной Борис от своих лазутчиков проведал обо всем и обратился к митрополиту Дионисию и стал доказывать, что развод есть беззаконное дело, а Феодор и Ирина еще молоды, и у них могут быть дети, а если их и не будет, то у Феодора есть младший брат Димитрий.

Митрополит послушал совета Годунова и стал уговаривать Шуйских оставить свое намерение. Годунов в свою очередь обещал никому не мстить. Но спустя некоторое время холопы Шуйских подали донос, что против государя существует заговор, который возглавляют их господа.

По существующей версии, сам Борис подучил доносчиков, в свою очередь воспользовавшись примерами покойного царя Иоанна, любившего пользоваться ложными доносами для уничтожения тех, кого он считал своими врагами.

Князья Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские вместе со многими из гостей и купцов были взяты под стражу. Начались допросы и пытки. Вначале Шуйские были приговорены к ссылке в свои вотчины, но когда они приехали туда, их схватили и увезли – одного на Белоозеро, а другого – в Каргополь, и там обоих удавили.

Некоторых знатных людей выслали в разные города, а Федору Нагому вместе с его шестерыми товарищами отрубили голову. Княжну Мстиславскую насильно постригли в монахини. Митрополита Дионисия вместе с крутицким архиепископом Варлаамом сослали в Хутынский монастырь. Вместо Дионисия на митрополию посадили сторонника Годунова московского архиепископа Иова.

Единственными врагами Бориса оставались потомки царской линии: царевич Димитрий и Мария, вдова короля Магнуса (дочь Владимира Андреевича) с малолетнею дочерью Евфимией. Прежде всего Борис расправился с Марией Владимировной. В 1585 году он поручил английскому купцу Горсею обеспечить переезд ее с дочерью из Риги в Москву. В Риге Мария терпела всякую нужду от поляков, в руках которых она тогда находилась.

Горсей уверял, что в Москве она не будет терпеть ни в чем отказа и получит законные вотчины. Борис даже помог ей с почтовыми лошадьми, на которых Мария вместе с дочерью, сбежав из Риги, добралась до Москвы. Вначале Борис принял ее хорошо, наделил вотчинами и деньгами. Но скоро Марию разлучили с дочерью, увезли в Пятницкий монастырь близ Троицы, где постригли в монахини. В 1589 году ее дочь похоронили с королевскими почестями у Троицы. Ходили слухи, что Борис тайно приказал умертвить ее.

В 1589 году умер Стефан Баторий. Борис взялся за реализацию старой идеи поляков – посадить на польско-литовский престол Федора. В начале 1587 года Ржевский, посланец Годунова, повез в Польшу царскую грамоту, а кроме того, и царские письма к отдельным сановникам и духовным лицам от имени царя, предлагавших содействовать к избранию на польско-литовский престол Федора. Он давал обещание сохранять все шляхетские вольности и обещал наделить поляков вотчинами и деньгами.

В это время в Польше образовалось три партии, каждая из которых имела своего кандидата на престол. Первая под водительством Зборовских желала избрания австрийского принца Максимилиана. Другую возглавлял канцлер и гетман Замойский, хлопотала об избрании сына короля Иоанна и польской принцессы Екатерины шведского королевича Сигизмунда. Третья, состоявшая в основном из литовских панов, хотела московского государя.

В результате победит партия Замойского, что произойдет на фоне новой войны со шведами. Представитель династии которой стал ныне и королем Речи Посполитой.

И в разгар этой очередной русско-шведской войны в Угличе случилось событие, отразившееся значительным образом как на жизни Годунова, так и всей Русской земли.

Росший в изгнании Димитрий представлял в будущем большую опасность для Бориса. В случае смерти бездетного Федора он провозглашался его преемником, и тогда Нагие и все сторонники Димитрия не простили бы Борису своего удаления от двора.

Димитрий мог быть опасен и для самого Годунова. Он уже в детстве проявлял отцовские наклонности, любил смотреть, как убивают домашних животных, и сам ради потехи убивал их палкой. Играя с дворовыми детьми, он сделал из снега несколько фигур, одну из них назвал Борисом Годуновым, другие его ближними боярами, начал бить их палками, говоря, что так будет с ними, когда он станет царствовать.

Для надзора за царицей Марией и другими делами Годунов отправил в Углич своих доверенных людей: дьяка Михаила Битяговского с сыном Данилом и племянником Качаловым. Новые люди сразу вошли в конфликт с Нагими, что не могло не сказаться на дальнейших событиях.

15 мая 1591 года в полдень пономарь соборной углицкой церкви ударил в набат. Сбежавшийся народ увидел во дворе царицы мертвого царевича с перерезанным горлом. Царица обвиняла во всем случившемся людей, присланных Борисом. Народ убил Битяговских, Никиту Качалова, сына царевичевой мамки Волоховой. Было убито еще несколько людей, подозреваемых в связях с убийцами.

Царевич Дмитрий. Икона

После получения известия в Москве, Борис отправил на следствие князя Василия Ивановича Шуйского и окольничьего Андрея Клешнина, преданного человека Годунова. Шуйский принадлежал к роду, враждебному Борису, но сейчас был принужден действовать в его интересах, поскольку понимал, что сам он изменить ничего не сможет.

Следствие выяснило, что свидетелей убийства не было. Осмотра тела также не было произведено. Людей, убивших Битяговского, также не допрашивали. Царица также не была допрошена. Большинство показаний говорило о том, что царевич зарезался сам в припадке падучей болезни (эпилепсии). Тело царевича было похоронено в углицкой церкви Св. Спаса.

Годунов передал дело на обсуждение патриарха и духовенства. Патриарх объявил, что это дело земское, а не церковное. Здесь его поддержали другие святители.

Борис сослал всех Нагих в отдаленные города в заключение, царицу Марию насильно постригли в монахини и сослали в монастырь Св. Николая на Выксе (в Череповецком уезде). Особая расправа была совершена над жителями Углича, обвиненными в убийстве Битяговского и других царских людей – многих казнили, другим за их речи отрезали языки, третьих сослали для заселения сибирского города Пелыма.

Существует предание, что по приказу Годунова в Тобольск был сослан и тот колокол, из которого били в набат в день убийства Димитрия.

Но в истории до сих пор ведется спор, с согласия ли Бориса было совершено убийство, или они просто поняли, что если они ловко обделают это дело, то Борис их наградит, не говоря даже, за что. Но наград им получать не пришлось, и лишь семейства их получили за них мзду.

Через восемь дней после смерти царевича, на праздник Троицы, во время отсутствия царя, уехавшего к Троице, в Москве вспыхнул пожар, в огне которого сгорел почти весь Белый город. Несмотря на то что Годунов щедро раздавал пособия погорельцам и на свои собственные средства отстраивал целые улицы, в народе ходили упорные слухи, что пожар произведен людьми Годунова для того, чтобы отвлечь внимание столицы от угличского убийства. Со своей стороны Борис обвинял в поджоге Москвы людей Нагих.

Не прошло и двух месяцев, как Москву постигло новое бедствие – на протяжении длительного времени крымский хан Кази-Гирей, постоянно извещавший московских правителей о своем намечавшемся походе на Литву, вдруг рванулся с огромным войском на русскую столицу, вокруг которой не было войск, поскольку они в большей массе находились на севере в ожидании войны со Швецией.

Это позволило хану в скором времени оказаться у стен столицы. Борис Годунов не стал принимать на себя главное командование войсками, защищавшими Москву, а поручил его князю Федору Мстиславскому, заняв около него второе место. Уже 4 июля Кази-Гирей подошел к селу Коломенскому, где русские отряды насели на его обоз, после потери нескольких мурз, хан перешел к селу Воробьеву.

Услышав залпы орудий, произведенных по приказу Годунова, русские пленники объявили хану, что в Москве стреляют от радости, поскольку подошли войска из Нового города и других городов и завтра они совместно ударят на крымцев. Кази-Гирей немедленно приказал своим войскам отходить. Мстиславский и Годунов стали преследовать татар, догнали его отставшие войска вблизи Тулы, но хана там уже не было. Кази-Гирей в простой телеге ускакал в Бахчисарай, лишь с немногими крымцами добравшись до своей столицы.

В память спасения Москвы был заложен Донской монастырь, названный по имени иконы Донской Божией Матери, находившейся в русском войске при защите Москвы от крымцев, и установлено ее празднование 1 сентября (нов. ст.).

Вся честь победы приписалась Борису Годунову, князь Мстиславский даже получил от царя выговор за то, что в своем донесении не упомянул имя Бориса. О заслугах Годунова было повелено рассказать в иноземных землях, и ему самому был пожалован титул «слуги», дававшийся за особо важные победы.

Уже современники видели, что все, что рассказывали о «подвигах» Годунова, является ложью. В некоторых пограничных городах люди говорили, что Борис сам навел крымцев на Москву, чтобы отвлечь толки от убийства Димитрия. Борис, узнав о таких разговорах, приказал разыскивать злопыхателей, предавать их пыткам, резать языки, но действовать так, будто инициатива казней исходила от приговора князя Федора Мстиславского «с товарищи». Зато помилование виновных большей частью писалось – как «пожаловал царь по прошению Бориса Федоровича».

Донской монастырь в Москве

Уже давно он заручился поддержкой духовенства, которое знало, что Борис защищает его материальные интересы.

Предстояло заручиться поддержкой служилых людей, постоянно нуждавшихся в рабочих руках. Но сделать это было не так просто.

С открытием Сибири и с основанием порубежных городов на юге Московского государства громадный поток населения устремился из центра на новые земли. Становилось ясно, что если не поставить заслон этому потоку, скоро некому будет платить налогов, а служилые люди вообще будут не в состоянии нести государеву службу. Бояре, владевшие вотчинами, нередко предоставляли крестьянам большие льготы, тем самым переманивали их на свои земли.

Чтобы положить конец крестьянским переходам, Борис издал закон, уничтожавший Юрьев день – день перехода крестьян с одной земли на другую. Но тогда вместо законного перехода начались незаконные – появились беглые крестьяне, число которых с каждым годом увеличилось. Помещики требовали возвращения своих крестьян, заводили тяжбы, но исполнить желание всех помещиков было нелегко – ведь многие крестьяне бежали в казаки или пополнили разбойничьи шайки.

Да и сам Борис нуждался в расширении населения на окраинах.

В конце 1593 года по течению Оскола были построены крепости Белгород, Оскол, Валуйки.

В отношении Крыма Годунов принял все надлежащие меры – разбитому Кази-Гирею заплатили 10 тыс. рублей и одарили тканями и мехами. Хан дал шертную грамоту, в которой обещал не тревожить русских пределов.

Борис отправил посольство в Константинополь, где посланные просили султана запретить крымцам вторгаться в Московское государство. Посланные говорили, что русский государь питает любовь к султану и, несмотря на то, что все враги султана убеждают его идти на султана, он не слушает их советов. На что турецкий визирь ответил, что султан никого не боится, и если московский государь ищет с ним дружбу, то пусть отдаст ему Астрахань и Казань, отступится от его подданного – грузинского царя и пусть сведет с Дона казаков. Султану и его визирю от своих лазутчиков было хорошо известно о внутреннем и международном положении Московского государства.

Юрьев день. Художник С.В. Иванов

Несмотря на то, что в переговорах с турками царские посланцы называли казаков разбойниками, правительство охотно пользовалось их услугами против турок и даже посылало им боевые припасы. Переговоры с австрийским императором о совместной войне против Турции ограничились лишь посланием друг другу подарков.

Так же кончились и переговоры с персами о борьбе против общего врага. Ничем не кончились и посольства папы Климента VII, который хотел добиться общих действий против турок и соединения церквей. Наибольших успехов Борис добился в своих отношениях с Англией.

Довольная расположением Годунова к английским купцам, Елизавета даже запретила в своей державе распространение книги Флетчера о Московском государстве, где сам Годунов был представлен в темном свете.

Борис между тем старался завоевать доброе отношение к себе и среди простого люда. В 1595 году он много способствовал восстановлению сгоревших дворов Китай-города, при следующей попытке зажечь Москву Борис распорядился немедленно казнить виновных. При неурожаях он всегда подавал помощь пострадавшим при переездах по государству, он выслушивал челобитные и раздавал бедным милостыню.

В 1596 году в Смоленске стали возводить каменные стены по проекту мастера Федора Коне. Вместо того, как то бывало прежде, гонять на строительство принудительно людей, Годунов устроил работы по найму. Он сам отправился в Смоленск, чтобы показать тамошнему населению, что правительство никогда не оставит население недавно присоединенного города.

Однако основное внимание он по-прежнему уделял служилому сословию. В 1597 году он подтвердил закон о прикреплении крестьян к земле и установил, что все убежавшие со своих прежних земель подлежали в течение пятилетнего срока возвращению своим прежним владельцам. Кроме того, он установил, что все, кто прослужил или служат у своих владельцев не менее полугода, делались их вечными холопами, о чем было записано в книги посольского приказа.

Это подняло авторитет Годунова среди служилых людей, но простое население еще более стало ненавидеть его. Все злодеяния: потеря зрения Симеоном Бекбулатовичем, смерть в 1592 году дочери царя Федора (прожившей несколько месяцев) приписывались Борису.

Царь Федор мало занимался государственными делами. Жизнь его проходила в окружении духовенства и монахов, он не пропускал ни одной церковной службы, ходил звонить на колокольню, совершал пешие путешествия по московским обителям и к Троице. Но Федор любил и вечерние сказки и кривляния перед ним шутов. Кроме того, он любил ходить смотреть на кулачные бои и на битвы людей с медведями. Всех обращавшихся к нему челобитчиков он посылал к Борису.

В народе любили Федора, считали его блаженным. Монахи приписывали ему дар прозрения и прорицания. Рассказывали, что во время нашествия Кази-Гирея на Москву, царь во время своей молитвы предрек бегство от Москвы крымцев.

Болезненность царя усилилась, и 7 января 1598 года он скончался на сорок первом году жизни. Перед своей кончиной на вопрос патриарха Иова, кому он оставляет царство, Федор ответил, что «во всем царстве волен Бог: как ему угодно, так и будет».

Борис объявил, что покойный царь передал свою державу царице Ирине, поручил устроение своей души патриарху Иову и с ним шурину своему Борису и двоюродному брату Федору Никитичу Романову-Юрьеву.

Досель еще не бывало на Руси случая, чтобы женщина царствовала самостоятельно, не будучи опекуншей детей. Понимая кратковременность своего правления, Ирина спустя девять дней после смерти мужа постриглась в монахини Новодевичьего монастыря, оставив право выбора правителя за всей землей.

Феодор Иоаннович. Антропологическая реконструкция

Так завершилось правление династии Рюриковичей, более семи столетий правивших Русью. Но со смертью последнего правителя из старой династии обострилось все то, что десятилетиями и веками копилось под спудом. Смерть династии привела к долгим годам междуцарсвия и смуты, едва не закончившихся гибелью всей земли.

Собравшиеся бояре постановили, что правление останется в руках самого достойного. Созванная толпа для принесения присяги Боярской думе состояла из сторонников Бориса. Потому она стала кричать, чтобы царем стал Годунов.

Он будет достаточно успешно царствовать несколько лет, пока в 1601 году от дождливого лета и ранних морозов случился неурожай. Уже зимою в Москве цена хлеба дошла до пяти рублей за четверть. Но следующий год также был неурожайным. Такой беды еще не знали предыдущие поколения людей.

В Москву толпами стекались нищие, тысячи людей погибали от голода. Люди стали есть кошек, собак, сено, солому и даже стали пожирать друг друга. Опасно было заехать на постоялый двор, потому что приехавшего могли зарезать и съесть. На рынках в Москве продавалось вареное человеческое мясо.

Борис Годунов. Парсуна XVI в.

Но хлеб был в целом ряде районов Московского государства. Однако мало кому хотелось жертвовать своим благом ради общей пользы. Запасы зерна продавались по высокой цене или зарывались в землю, чтобы его не отняли голодающие.

Преследуя московских торговцев, скрывавших хлеб в своих лабазах, Борис приказал отбирать его у них, отдавать беднякам, а хозяевам выплачивать по умеренным ценам. Но нередко посланные подкупались лабазниками и «не находили» у них хлеба, а иногда те продавали гнилой хлеб.

Царь отворил свои житницы, приказав продавать бедным хлеб по самым дешевым ценам, а беднякам раздавать деньги. Но приказные раздавали деньги лишь своим людям – родне и своим сообщникам, которые, переодевшись в лохмотья, приходили за деньгами, а всех остальных нищих разгоняли палками.

После месячной раздачи Борис наконец понял, что лишь обогащает воров. К тому же он стал бояться появления заразы в Москве и вспыхивания в ней мятежа.

О царском указе пока еще мало кто ведал. Толпы народа со всех концов государства стремились к Москве за хлебом. Не получив его, многие гибли в дороге, их трупы терзали хищные звери и голодные, потерявшие облик людей.

По рассказам современников, в это время в Москве погибло до 127 тыс. человек, погребенных затем у убогих домов и стен церквей.

Вместо раздачи милостыни, Борис стал посылать своих людей забирать хлеб у владельцев и доставлять в те места, где был голод. Но ямщиков не было, подвод и лошадей достать было нельзя, а посланные люди по-прежнему «не находили» хлеба у владельцев.

Думая, что последствия голода можно утаить, царь перед приездом в столицу иноземных послов приказал всем нарядиться в нарядные одежды, а беднякам в лохмотьях вообще было запрещено показываться на дороге. Под страхом смерти было запрещено рассказывать иноземцам о бедствиях в Московском государстве.

В это же время семья Годунова перенесла и личное несчастье. После удаления Густава царь стал искать нового жениха для своей Ксении. Брат датского короля Иоанн понравился и Борису и его дочери. Дело уже двигалось к свадьбе, но в октябре 1602 года принц умер от горячки. Вся семья Годуновых оплакивала жениха. Но в народе поползли слухи, что Годунов отравил принца из-за боязни, чтобы, полюбив Иоанна, москвичи впоследствии не избрали его царем вместо Бориса.

Ненависть к царю возрастала, в народе говорили, что его правление не благословляется Богом, что нельзя, достигнув высшей власти беззаконием, править честно. Люди опасались и утверждения на престоле рода Годуновых, считая, что он не принесет земле счастья. У знати вызывало оскорбление, что царский престол занимает потомок татарина.

С конца 1603 года в народе все более и более полз слух, что царевич Димитрий жив и скоро вернется и сгонит Бориса с престола. В начале следующего года было перехвачено письмо, посланное немцем из Нарвы, в котором говорилось о том, что сын Иоанна Грозного сейчас находится у казаков и скоро вернется на Московскую землю. Это сведение подтвердили люди, взятые в плен казаками и отпущенные ими восвояси.

Борис под предлогом того, что в Литве свирепствует эпидемия, приказал учредить на рубежье крепкие заставы и никого не выпускать ни из Литвы, ни в Литву. Число шпионов в толпе было резко увеличено, количество взятых в розыск и подвергнутых пытке людей также резко возросло. Борис перестал показываться народу, а всех челобитчиков гнали от дворцового крыльца. Пользуясь этим, местное начальство безнаказанно творило самые разные беззакония, возбуждая тем самым ненависть к правительству.

В июле посланник немецкого императора по дружбе сообщил Борису, что в Польше объявился Димитрий, и необходимо принять против него какие-то меры. Но Годунов отвечал, что Димитрия уже давно нет на свете, а того, кто выдает себя за него, царь не боится.

Но все же, посоветовавшись с патриархом, Годунов решил объяснить народу, кто же на самом деле этот «Димитрий».

Было объявлено, что это некий Григорий Отрепьев, родом из детей боярских, монах Чудова монастыря, ранее служивший крестовым дьяком (секретарем) у патриарха. Но чтобы подстраховать себя со стороны всяких случайностей, Годунов не торопился объявлять во всеуслышание о Григории Отрепьеве. Он привез к себе инокиню Марфу – мать царевича Димитрия и стал тайно допрашивать ее, добиваясь ответа на вопрос: жив ли ее сын?

Но Марфа отвечала, что не знает. Взбешенная царица швырнула ей в лицо горящую свечу. Марфа отвечала, что ее сына увезли тайно без ее ведома, а ей сказали, что он умер. Борис приказал вернуть ее в монастырь и содержать там под усиленным караулом.

16 октября «Димитрий» вместе с поляками и казаками, навербованными Мнишеком, вступил в пределы Московского государства. Города сдавались ему без боя, а служилые люди также переходили к нему. В ноябре войска «Димитрия» осадили Новгород-Северский, но были отбиты посланным туда воеводою Басмановым. Против самозванца Годунов выслал новое войско под командованием Федора Мстиславского, но 20 декабря оно было разбито.

И наконец Иов решил объявить народу, что называющий себя царевичем Димитрием есть беглый монах Григорий Отрепьев. В подтверждение своих слов патриарх сослался на свидетельства трех бродяг, провожавших Григория Отрепьева до Литвы. Иов объявил народу, что вместе со всем собором он проклял Гришку Отрепьева, повелевает предать его анафеме во всех церквах, а вместе с ним и тех, кто станет называть самозванца царевичем Димитрием. Но москвичи считали слова патриарха ложью и с нетерпением ожидали прихода в столицу Димитрия.

От поляков требовали выдачи самозванца, на сейме в Варшаве Ян Замойский, обвиняя Мнишека и Вишневецкого в поддержке «лжедимитрия», говорил, что король ведет себя бесчестно, нарушая мир с Москвой из-за какого-то бродяги. Замойского поддерживали и многие паны, не желающие воевать, но царский гонец получил ответ, что человека, которого они разыскивают, легче достать в Московском государстве.

21 января 1605 года московское войско под командованием Мстиславского и Шуйского разгромило отряды самозванца. Их предводитель ушел в Путивль, куда стали приходить посланцы из русских городов, признавая его царем.

Между тем обрадованный победой своих воевод Борис щедро оценил их заслуги. Особенно наградил он Басманова и обещал наградить еще более, если он живьем достанет самозванца. Он обещал выдать за Басманова Ксению и дать в приданое целую область. Но зная характер царя, который не раз давал обещания, а потом не сдерживал их, Басманов рассказал об обещанном ему брату царя, Семену Никитичу Годунову. Но тот неожиданно высказал опасения: не в самом ли деле этот Григорий Отрепьев настоящий царевич Димитрий? Это заставило Басманова сильно задуматься о своей будущей судьбе.

Годунов тем временем прибегнул к помощи ворожей и предсказателей, пытаясь узнать у них свое будущее. Целыми днями он сидел один, а сына Федора посылал молиться по церквам. Он уже не доверял никому, видя измену даже в своем ближайшем окружении.

Он попытался отравить «Димитрия» в Путивле, но посланные им монахи вместе с ядом попались в руки самозванцу.

13 апреля Борис казался веселее обыкновенного, отстоял обедню, после которой ел с большим аппетитом. Поднявшись на смотровую вышку, царь в последний раз посмотрел на Москву, вскоре сойдя с вышки почувствовал себя дурно.

Пока пришел лекарь, Годунову делалось все хуже – кровь выступила у него из ушей и носа. Явился патриарх, а вместе с ним и духовенство. Царя наскоро причастили и над уже умирающим совершили обряд пострижения в схиму, нарекя Боголепом. Около трех часов дня царя Бориса Федоровича Годунова не стало.

Бояре целый день не решались объявить народу о смерти царя, и только на следующий день москвичи узнали о том, что Бориса Годунова нет на свете. Лекари Бориса уже распустили слух, что покойный царь отравил себя ядом. На следующий день тело царя было погребено в Архангельском соборе Кремля. Народ целовал крест на верность царице Марии и ее сыну Федору, поскольку патриарх объявил, что Борис завещал им царский престол.

Москвичи присягнули царскому сыну, не испытывая к нему зла – он был молод, красив и обучен наукам. Но все чувствовали, что его правление будет недолгим, потому что скоро придет «настоящий» царь.

Смерть Бориса Годунова. Художник К.В. Лебедев

Главным командующим войсками был назначен Петр Федорович Басманов вместе с князем Катыревым-Ростовским. Для приведения войска к присяге Федору Годунову приехал новгородский митрополит Исидор с духовенством. Но в момент принесения присяги рязанские дворяне Ляпуновы закричали, что они знают лишь одного законного государя, Димитрия Ивановича. Их поддержали служилые люди всех пограничных городов, и митрополит прекратил приведение к присяге.

Тогда Басманов написал повинное письмо Димитрию, послал его с гонцом, а сам собрал воевод братьев Василия и Ивана Голицыных и Михаила Глебовича Салтыкова и объявил им, что признает Димитрия настоящим государем. То же он объявил и всему войску.

Духовенство стало приводить всех к присяге на верность Димитрию. Не согласные с этим Катырев-Ростовский и князь Андрей Телятевский убежали в Москву.

После получения известия о переходе войска на сторону Димитрия на несколько дней в Москве воцарилась глубокая тишина.

Все ждали крутого поворота событий. Лишь Годуновы, сидя в Кремле, по-прежнему приказывали ловить распространителей Димитриевых грамот.

Тишина прорвалась 30 мая. Как по команде народ повалил на улицы. Говорили, что в июле за Серпуховскими воротами клубится облако пыли и, возможно, Димитрий с войском уже подошел к Москве. Москвичи уже запасались хлебом-солью для встречи нового царя, но Димитрия не было. Многие разошлись по домам, но на Красной площади толпа не разошлась, царский боярин пытался восхвалить перед ней добродетели Федора. Но народ молчал.

На следующий день под хохот народа на Кремлевские стены стали втаскивать пушки, расставленные там по приказу Годуновых.

1 июня дворяне Плещеев и Пушкин привезли в Москву Димитриеву грамоту и остановились в Красном Селе. Узнав об этом, народ повез гонцов на Красную площадь. Под звон колоколов посланцы поднялись на Лобное место. Толпа все увеличивалась и скоро заняла всю площадь. Никакие окрики думских людей из Кремля, чтобы им выдали воровских посланцев, не имели успеха.

Народ требовал чтения Димитриевой грамоты.

В своем послании названный Димитрий извещал, что в детстве он был спасен от врагов чудесным образом и сейчас он прощает всем московским людям, которые по незнанию присягали Годуновым, обещает всем льготы и милости и приглашает прислать к нему посольство с челобитьем.

Но народ еще не до конца верил в истинность самого Димитрия. Тогда вызванный на Лобное место Шуйский, некогда проводивший розыск в Угличе, сказал, что Годунов действительно посылал своих людей убить царевича, но его спасли, а вместо него похоронен поповский сын.

Толпа бросилась в Кремль. Стрельцы, несшие караул во дворце, не стали защищать Годуновых. Федор бежал в Грановитую палату и сел на престоле. Рядом с ним с образами стали мать и сестра. Ворвавшийся народ стащил молодого царя с престола. На водовозных клячах всю семью перевезли в прежний дом Бориса Годунова и посадили там под крепкий караул. В тюрьмы были брошены все родственники и ближайшие сторонники Годуновых. Были также ограблены их дворы.

Последние минуты семьи Годуновых. Художник Н.П. Шаховской

Тем временем к Димитрию добрались с повинной грамотой выбранные – князья Иван Михайлович Воротынский и Андрей Телятевский. Грамота была написана от лица всех сословий, а выше всех было поставлено имя патриарха Иова, который продолжал оставаться в своем сане даже после смерти Годунова. Грамота приглашала законного царя на московский престол.

10 июня в Москву приехали князь Василий Голицын и князь Рубец-Масальский с секретным приказанием устранить Годуновых и свести с престола патриарха Иова. Патриарха на простой телеге отвезли в Старицкий Богородицкий монастырь. 24 семейства родственников Годуновых были отправлены в ссылку по разным городам.

Князья поручили дворянам Михайле Молчанову и Андрею Шеферединову, бывшему дьяку двора Иоанна Грозного, разделаться с семейством Бориса. Взяв с собой трех сильных стрельцов, дворяне вошли в дом Годуновых и развели их по комнатам. Вдову Бориса удавили веревкой. Федор пытался защищаться, но его оглушили дубиной и также удавили. Лишь бесчувственная Ксения была пощажена палачами.

Голицын и Масальский объявили толпе, что вдова и сын Бориса Годунова отравили себя ядом, и выставили их тела напоказ. Гроб Бориса вынули из Архангельского собора и захоронили в убогом Варсонофьевском монастыре (находившемся между Сретенкой и Рождественкой), вместе с женой и сыном.

Даже современные историки не имеют общего мнения о личности первого самозванца, выдававшего себя за сына царя Иоанна IV Грозного.

Основные известия говорят, что юноша, называвший себя Димитрием, появился в монашеской одежде в Киеве, а оттуда отправился на Волынь в город Гощу, где некоторое время проучился в христианской школе, основанной двумя братьями панами Гойскими. Получив небольшое европейское образование, молодой человек появился среди слуг князя Адама Вишневецкого. Здесь он через непродолжительное время объявил себя царевичем Димитрием. Князь Адам Вишневецкий сомневался в верности этих фактов, несмотря на то, что этот молодой человек представлял самые различные свидетельства, подтверждающие это, но все же представил его своему брату Константину Вишневецкому, а тот в свою очередь и своему тестю сандомирскому воеводе Мнишеку.

Юрий Мнишек был одним из знатных польских панов, но моральная репутация его была невысока. Было хорошо известно, что в бытность свою приближения к покойному королю Сигизмунду-Августу Мнишек поставлял ему любовниц. Когда король умер, он так обобрал королевскую казну, что Сигизмунда-Августа не в чем было положить в гроб. Сестра короля пыталась принести жалобу в королевский совет, но там Мнишека спасло заступничество влиятельных людей, обязанных Мнишеку за его услуги.

Никакие попытки польских вельмож раскрыть на Мнишека глаза королям не возымели действий. Пользуясь богатством, награбленным при дворе, Сандомирский воевода сумел прекращать все разговоры о своем прошлом, однако богатства Мнишека постепенно уменьшались, он уже имел долги и пытался поправить свои дела, пристраивая своих дочерей за знатных лиц королевства.

Одну из своих дочерей Мнишек выдал за Константина Вишневецкого. Узнав, что молодой человек, называющий себя сыном Иоанна Грозного, увлекся его дочерью Мариной, он стал покровительствовать ему и повсюду объявлять о чудесном спасении царского сына.

Вишневецкие известили об этом самого короля Сигизмунда III, находившегося под сильным влиянием иезуитов. Король предложил Вишневецкому привезти названного Димитрия в Краков, и уже в конце марта 1604 года молодой человек оказался при королевском дворе. Здесь Димитрий оказался в окружении иезуитов, которые убедили его принять латинскую веру. В свою очередь Димитрий обещал в случае завоевания московского престола ввести в своем государстве католическую веру.

Допустив Димитрия к себе, Сигизмунд III назначил ему 40 тыс. золотых в год, обещал и дальше оказывать свою помощь, под условием, что Димитрий в случае своего воцарения возвратит Польше Смоленск и Северскую землю, разрешит строить в Русской земле костелы и дозволит иезуитам открывать свои учреждения. Димитрий также должен был содействовать получению польским королем шведской короны и будущему воссоединению Московского государства с Польским королевством. Мнишеку Димитрий обещал вскоре после своего воцарения жениться на его Марине, заплатить все его долги, дать ему во владение Смоленск и Северскую землю. В качестве приданого Марины Димитрий обещал Новгород и Псков с правом раздачи там земель польским служивым людям.

Несмотря на то, что Сигизмунд III вместе с иезуитами сразу хотел готовить свое государство союзным законному претенденту на московский престол, многие польские вельможи считали Димитрия обманщиком и не хотели вмешиваться в его дела. Король тайно подстрекал своих вельмож помогать Димитрию и для этого отменил выплату Мнишеком денег с королевских имений в Сандомирском воеводстве, фактически начав выплачивать Димитрию удвоенное содержание. Он рассчитывал, что молодой человек станет полностью орудием в его руках, однако Димитрий пытался вести собственную политику.

В посланном письме на имя папы он не давал определенных гарантий о введении католичества в Московском государстве и лишь говорил о веротерпимости своего будущего царствования.

В своих грамотах, посланных к московскому народу и казакам, Димитрий призвал их выступить на защиту Руси от власти узурпировавшего трон Бориса Годунова. Эти воззвания были восторженно встречены на окраинах Московского государства, и скоро на деньги Мнишека было навербовано 5-тысячное войско, состоящее из запорожцев и всякого сброда польской шляхты.

Присяга Лжедмитрия польскому королю Сигизмунду III на введение в России католицизма. Художник Н.В. Неврев

Димитрий выступил в поход. При движении силы его непрерывно увеличивались, поскольку к войску присоединялось множество простого люда из разоренных голодом русских земель. Горожане восторженно встречали Димитрия как законного претендента на Московский престол. Ему уже сдались Моравск и Чернигов, но при приближении к Новгороду-Северску воевода Басманов сумел нанести войску Димитрия поражение, отразив все попытки штурмовать город. Поляки стали покидать Димитрия, опасаясь, что добыча в Русской земле не будет велика.

Их место занимали русские люди, приходившие с южных окраин государства. Воеводы многих городов добровольно или вынужденно признали власть нового царя. Скоро у него уже набралось 15-тысячное войско, с которым Димитрию удалось нанести поражение войску Бориса Годунова под командованием князя Мстиславского.

Желая опереться на преданных людей, Димитрий снял осаду Новгорода-Северска и перешел к Севску. Однако и здесь 21 января он потерпел поражение от войск Бориса Годунова и отступил к Путивлю, который временно стал его столицей.

Борис Годунов посылал в стан к Димитрию несколько монахов с ядом, но их схватили и посадили в тюрьму. Однако Димитрий вскоре их помиловал.

Много раз Димитрий появлялся перед народом публично, а так как в Москве в церквях его проклинали под именем Гришки Отрепьева, то он неоднократно показывал народу человека, который называл себя Григорием Отрепьевым, что давало всем возможность убеждаться, что в лице Димитрия они имеют настоящего царевича. После того как царское войско, осаждавшее донских казаков, оборонявшихся в Кромах, также перешло на сторону Димитрия, он двинулся к Орлу, а затем к Туле. Население по-прежнему восторженно встречало Димитрия, видя в нем своего будущего царя.

Тула стала последней временной столицей Димитрия перед его вступлением в Москву. Здесь он написал грамоты, извещавшие о своем прибытии и составил форму присяги себе на верность. Дворяне Гаврила Пушкин и Наум Плещеев были посланы в Москву с грамотами Димитрия.

В Туле Димитрий начал устанавливать связи с иноземными послами, а также назначил своим патриархом рязанского архиепископа грека Игнатия, разделявшего во многом его мировоззрение, направленное на сближение с западной религией.

Наконец Димитрий решил идти на Москву и послал туда князей В.В. Голицына и Рубца-Масальского устранить всех оставшихся врагов. Сам же он, не торопясь, двинулся к Серпухову, возле которого остановился лагерем. Из Москвы к нему уже прибыла царская кухня, множество прислуги, что позволило Димитрию вести поистине царский образ жизни. На берегу Оки, в огромном шатре, почти круглосуточно продолжались пиры, в которых принимали участие все придворные чины.

Здесь Димитрий получил известие о том, что Годуновы «отравили себя ядом». Он не стал злорадствовать по поводу участи проигравшего противника и даже сказал, что готов оказать милость оставшимся в живых приверженцам Годуновых.

С огромной свитой, сопровождающей его богатую карету, Димитрий прибыл в село Коломенское, где вновь остановился лагерем. Здесь к нему приходили на поклон уже крестьяне и посадские люди. Особенно рад был Димитрий беднякам, приходившим к нему с хлебом-солью и говорил, что будет для них не царем, а отцом и их защитником и будет править для их счастья.

20 июня 1605 года Димитрий, радостно приветствуемый московским людом, въехал в столицу.

Москвичи обратили внимание на стройную фигуру Димитрия, восседавшего на белом коне, но некоторые замечали, что хотя его лицо и не так красиво, нос широк, волосы рыжеватые, но выражение лица показывает человека, обладающего несомненным умом.

На Красной площади его уже ожидало кремлевское духовенство. Москвичей поразило, что во время церковного пения звучала триумфальная музыка польских музыкантов. Монахи также замечали, что новый царь не умеет прикладываться к православным образам, но решили, что он просто не мог выучиться этому в польских землях.

Рассказывали, что Димитрий, посещая кремлевские соборы, так громко заплакал на могиле своего отца – царя Иоанна, что трудно было не поверить, что это был его сын. Однако духовенству не понравилось, что следом за Димитрием в соборы входили иноземцы. После посещения соборов Димитрий вошел во дворец.

Богдан Бельский, поднявшись на лобное место, снял с себя образ с изображением Николая Чудотворца, призвал москвичей поверить, что перед ними истинный сын царя Иоанна. Народ восторженно встретил это известие.

Царское венчание Димитрий отложил до приезда своей матери Марии Нагой (прибывающей в сане инокини Марфы). За ней был послан царский мечник князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский.

Встреча матери с сыном состоялась 18 июля у села Тайнинского. Царь, встретив карету, в которой сидела его мать, соскочил с лошади и бросился к ней в объятия. Народ, собравшийся посмотреть на встречу, был потрясен этой сценой.

До самой Москвы Димитрий шел возле кареты, в которой сидела его мать. Под звон колоколов они вошли в Кремль. Царица Марфа поселилась в Вознесенском монастыре. Димитрий ежедневно посещал ее и в начале каждого важного дела просил ее благословения.

30 июля новый патриарх Игнатий венчал Димитрия царским венцом. По случаю своей коронации новый монарх вернул из ссылки всех опальных, в том числе и Годуновых. Всем служилым дворянам было удвоено содержание и увеличены земельные наделы, судопроизводство было объявлено бесплатным, чиновникам увеличено жалованье и одновременно запрещено было брать подношения и взятки.

Димитрий отменил вечное холопство, и теперь отдаться в холопы можно было лишь по взаимному соглашению обоих лиц.

Если во время голода помещики не кормили своих крестьян, они теряли право владеть ими. Срок розыска беглых крестьян не мог быть более пяти лет.

Димитрий представил право всему населению заниматься любыми видами труда, какими они сами сочтут нужными для себя.

Всем было предоставлено право свободного выезда и въезда из Руси и свободный переезд внутри Московского государства.

Боярская дума была названа сенатом. На ее заседаниях ежедневно присутствовал сам царь, всегда разбирая сам большие и малые дела и удивлял старейших членов Боярской думы быстротой своего соображения. Два раза в неделю (среда и суббота) Димитрий принимал челобитчиков и всем предоставлял право высказывать свои мнения.

Новый царь внес немало нового в саму московскую жизнь. Он не отдыхал после обеда, а отправлялся гулять по улицам, где беседовал со встречными об их делах, заходил в цеха к мастеровым.

Лучшим отдыхом он считал охоту и самолично ходил на медведя.

В Боярской думе (сенате) он не раз говорил ее членам, что народу необходимо дать образование, посылать детей на учебу за границу самим и путешествовать по Европе, где они могут приобрести новые знания.

Дмитрий Самозванец. Художник Н.В. Неврев

Димитрий называл монахов тунеядцами, презирал их за лицемерие и не раз говорил, что необходимо оставить им только на содержание, а все остальное имущество отобрать в казну, чтобы эти богатства действительно шли на защиту православной веры и христиан.

Новый царь говорил. что в его государстве может любой исповедовать свою религию и в этом ему не должно быть никакого стеснения. Любая вера, будь она латинской или лютеранской, является христианской, и никому не должно быть предоставлено особого права на первенство своих обрядов.

Главной целью своей внешней политики Димитрий считал подготовку всеобщего ополчения против турок и татар, продолжавшим угрожать московским землям. Димитрий готовился заключить союз с Венецией, с немецким императором и французским королем Генрихом IV. Царь вел переписку с римским папой, предлагая ему помочь его делу, однако не давал никакого обещания ввести в государстве римскую веру. Он уже забыл о своих обещаниях отдать Польше Смоленск и Северскую область и объявил польскому послу, что готов помочь Сигизмунду III лишь денежной суммой, но отдавать русских земель не будет.

Он отверг требование польского короля заводить в Московском государстве костелы, римское духовенство и иезуитов, сказав, что не станет вредить православной вере.

Вместе со своей грамотой львовскому православному братству Димитрий послал и значительную денежную сумму, что также шло вразрез с намерениями католического духовенства.

В угоду польскому королю Димитрий отказался высылать из своего государства сына шведского короля Эрика принца Густава.

При дворе нового царя шла веселая жизнь. За обедом играла музыка, плясали и пели скоморохи. Сам Димитрий говорил, что желает, чтобы все вокруг него веселились. Молодостью царя объяснялась и его любовь к женщинам, которых при его дворе было немало. Димитрий приблизил к себе и дочь царя Бориса Ксению, но после отослал ее во Владимир, где она была пострижена в монахини под именем Ольги.

Князь Василий Шуйский был всегда уверен, что занявший московский престол не является истинным Димитрием, тело которого Шуйский сам видел в Угличе. С самых первых дней царствования князь начал борьбу с новым царем.

Используя торговых людей, вхожих в его дом, Шуйский решил начать борьбу с тем, кого он считал самозванцем. Одному из купцов, Федору Кенену, князь сообщил о своих догадках, говоря, что этот человек – Григорий Отрепьев, который имеет тайный договор с поляками разорить православные храмы и поставить на их место костелы.

В подтверждение своих слов Шуйский указал на иноземцев, входящих в православные храмы и пристающих к московским женщинам.

Купцы начали рассказывать другим торговым людям все, что слышали от Шуйского, но были схвачены стрельцами и выдали Шуйского.

Получив эти известия от Басманова, ставшего его любимцем, Димитрий созвал суд, собранный от всех сословий, который приговорил Василия Шуйского к смертной казни, а его братьев – к ссылке. Василий Шуйский без страха пошел на плаху на Красной площади и лишь сказал: «Умираю за веру и правду!» Палач хотел снять с него боярский кафтан и рубаху с воротом, унизанным жемчугом, но князь сказал, что хочет умереть в ней. У самой плахи посланный Димитрия из Кремля объявил, что царь не желает пролития крови, заменяет смертную казнь ссылкой в Вятку. Несмотря на то, что весь народ был в восторге от великодушия царя, Шуйский затаил злобу и готовился к мести.

Став царем, Димитрий не сразу обратился к Мнишеку со сватовством к Марине. Среди пришедших с ним женщин было много готовых скрасить его жизнь в Москве.

Лишь в ноябре 1605 года он отправил в Краков дьяка Афанасия Васильева своим послом к Сигизмунду III, который заявил о желании своего государя сочетаться брачным союзом с Мариной, в знак благодарности за оказание Мнишеком услуги в период его изгнания.

Помилование Василия Шуйского, приговоренного к казни. Старинная гравюра

Афанасий Власьев совершил перед польским королем обручение с Мариной за своего государя. По завершении обручения кардинал Бернард Мациевский, совершавший обряд, спросил русского посла, не давал ли его государь еще раньше кому-нибудь своего обещания. Однако Власьев ответил, что не знает, поскольку царь ему об этом не говорил. На смех окружающих русский посол ответил, что если бы Димитрий кому-нибудь обещал, он не прислал бы его в Польшу за Мариной.

Начался бал, после окончания которого Мнишек подвел свою дочь к Сигизмунду III, приказал ей поклониться королю в ноги и поблагодарить его за оказанное благодеяние. Сигизмунд III напомнил Марине, чтобы она никогда не забывала, что она – полька и сохраняла верность польским обычаям. Становилось очевидно, что польский король не был доволен этим браком, поскольку надеялся женить Димитрия на своей сестре, чтобы с ее помощью отобрать у Московского государства Смоленск.

Власьев не замедлил заметить канцлеру Сапеге, что такие слова короля оскорбительны для достоинства русского государя, который берет Марину себе в жены.

Сам Димитрий направил Мнишку требование хотя бы наружного соблюдения Мариной православных обычаев: причащалась в православной церкви и свято соблюдала ее уставы, не ходила бы с открытыми волосами, соблюдала строгие посты. Дома он предоставлял ей право свободно отправлять свою религию.

Римское духовенство стало понимать, что ему не удается сделать Димитрия своим орудием во внедрении в Московском государстве римской религии. Более того, сейчас он сам стал заставлять Марину соблюдать внешние обряды православия.

Римский папа хоть и был раздосадован таким поведением Димитрия, но теперь положил все свои надежды на Марину. В своем поздравлении со вступлением в брак с Московским царем он писал ей: «Ты вместе с возлюбленным сыном нашим, супругом своим, должна всеми силами стараться, чтобы богослужение католической религии и учение св. апостольской церкви были приняты высшими подданными и водворены в вашем государстве прочно и незыблемо. Вот твое первое и главнейшее дело».

На требования Димитрия кардиналы отвечали собственным требованием папскому представителю в Польше, чтобы Марина непременно оставалась при католических обрядах.

В конце концов Димитрий решил, что жена в Москве поймет необходимость уступать народным обычаям. В свою очередь римское духовенство надеялось, что Марина своими женскими чарами сумеет провести линию польского двора и самого римского папы.

8 апреля Марина с огромной свитой переехала польскую границу. Еще ранее ее в Москву прибыл Мнишек со своей родней. Поскольку все поляки считали, что они едут в Москву не на несколько дней, он привез в русскую столицу несколько десятков бочек венгерского вина.

Множество русских людей были созваны устраивать на пути свадебного поезда мосты и гати. У каждого города и селения Марину встречало множество людей с хлебом-солью и дарами. Священники выходили с иконами и хоругвями.

Недалеко от Москвы Марина остановилась в роскошном шатре, где стала принимать делегации московских гостей и купцов, приходивших к ней с поклонами для подношения подарков.

3 мая состоялся торжественный въезд дочери Мнишека в русскую столицу. Свадебный поезд растянулся на несколько улиц. В роскошных каретах ехало множество знатных польских семейств. В центре этого поезда была сама роскошная красная карета с серебряными накладками и позолоченными колесами, в которой на подушке, унизанной жемчугами, сидела Марина, одетая в белое атласное платье, осыпанное драгоценными каменьями. Народ, восторженно приветствовавший Марину, внимательно вглядывался в черты царской невесты.

У нее были красивые черты лица, черные волосы, а глаза блистали хитростью и отвагой. Тонкие губы выражали в ней сильную волю и умение сдерживать свою натуру. Марина остановилась в Вознесенском монастыре, где была ласково принята инокиней Марфой – матерью Димитрия. Народ считал, что Марину поместили в Вознесенском монастыре, чтобы лучше познакомить с православными обрядами.

Однако Марина так совсем не считала и уже с первых дней своего приезда в Москву стала выражать неудовольствие, что она вынуждена жить в «схизматическом» монастыре. Женское окружение царской невесты громко роптало, что вынуждено присутствовать на православных обрядах, и стало высказывать Димитрию свое недовольство этим. Царю пришлось успокоить их обещанием в ближайшие дни отправить на родину. Марине не нравились и московские блюда, приходилось прибегать к услугам польского повара.

Чтобы невеста не скучала, Димитрий прислал в монастырь польских музыкантов и песенников, не опасаясь непонимания со стороны русских монахинь.

Царь сделал своей невесте и другой подарок – шкатулку с драгоценностями ценой в 500 тыс. рублей.

Но высшее духовенство волновал совершенно иной вопрос: следует ли допустить Марину к коронации как католичку или настоять на ее принятии православия. Димитрий говорил. что необходимо требовать от Марины лишь соблюдения внешних форм православия, а в остальном оставить ей свободу совести. Его поддерживал патриарх Игнатий, который встретил резкие возражения казанского митрополита Гермогена и коломенского епископа Иосифа. Димитрий приказал Гермогену удалиться в свою епархию и, вопреки народным обычаям, назначил свое венчание накануне постного дня.

Накануне свадьбы Димитрий настоял. чтобы Марина оделась в русские одежды – бархатное платье с длинными рукавами, усыпанное драгоценными камнями, и сафьяновые сапоги. Лишь голова у нее была повязана на польский манер.

Проводилась свадьба по русскому национальному обычаю – со свахами, тысяцкими и дружками.

Прежде венчания Дмитрий решил короновать Марину. Коронация совершилась в Успенском соборе, где Марина была коронована на царство, помазана на царство и причастилась Св. Тайн.

Москвичей, присутствовавших в соборе, неприятно поразило поведение полек, целовавших изображение святых в уста, что было противно православным канонам. Еще неприятней было слышать речь в православном соборе польского ксендза, говорящего ее на латинском языке.

На церемонии принятия поздравлений от русских Марина одевала русское платье, но как только поздравления кончались, сразу же переодевалась в польское. Даже Димитрий переодевался во время балов в польский наряд.

Венчание Марины Мнишек с Лжедмитрием в Успенском соборе Московского Кремля. Художник Ш. Богушевич

В дни коронации Димитрия был возвращен из ссылки Василий Шуйский. Находясь в Вятке, он строил планы мести новому царю и, вернувшись, сразу приступил к их осуществлению. Теперь он уже не мог говорить, что царь – Григорий Отрепьев, поскольку всем было теперь хорошо известно, что его своим сыном признала родная мать инокиня Марфа. Шуйский стал возбуждать недовольных, говоря, что царь – не православный человек, предпочитает иноземцев русским, не соблюдает постов, хочет отобрать казну у монастырей, в угоду Сигизмунду затевает войну с турками и хочет жениться на польке.

К заговору Шуйского присоединились князья Василий Голицын, Куракин, Михаил Татищев и казанский митрополит Гермоген. Заговорщикам удалось возбудить часть стрельцов, и 8 января 1606 года они проникли в царский дворец. Во главе заговорщиков был Шерефидинов – убийца Федора Борисовича Годунова с матерью. Однако пробраться незаметно в комнаты царя им не удалось. Поднялся шум. Шерефидинов бежал, но семеро заговорщиков были схвачены и предстали перед царем.

Димитрий созвал всех стрельцов и обратился к ним с упреками за то, что они заводят смуты в то время, как на Русской земле происходят беда и разорение. Димитрий предложил стрельцам смело сказать, за что они его не любят. В свою очередь толпа стала кричать, чтоб им выдали тех, кто покушается на царя, бросая тень на всех стрельцов.

Димитрий приказал вывести на крыльцо схваченных заговорщиков и ушел в свои покои. Преступники были растерзаны толпой. Димитрий сделался любимцем народа, который сам был готов уничтожать его врагов. Никто уже не мог даже сказать плохого против царя, поскольку ему угрожал народный суд.

Однако бояре знали, что Сигизмунд не любит Димитрия, их гонцы сообщали польскому королю, что русские недовольны своим царем и хотят видеть на престоле сына польского короля Владислава. В свою очередь Сигизмунд давал боярам знать, что хоть он и не увлекается честолюбивыми помыслами видеть Владислава на престоле в Москве, но вовсе не собирается вмешиваться в русские дела.

В свою очередь в самой Польше находились люди, которые мечтали свергнуть с престола Сигизмунда и посадить на его место Димитрия.

К ним прежде всего принадлежали Мнишек, дочь которого с нетерпением ожидал Димитрий. Однако отец не спешил и постоянно требовал у царя денег. Димитрий послал ему более 300 тыс. злотых. Мнишеку этого казалось мало, и он уже начал брать товары у русских купцов, занимать у них деньги, говоря, что им их вернет сам Димитрий. Царю он писал, что приедет в Москву с дочерью после Пасхи. В ответном письме Димитрий ответил, что если Мнишек промедлит, то совсем не застанет его в Москве, поскольку он собирается отправиться в поход на Крым. Под Елец уже стягивались войска, в Москву съезжались иноземные наемники, из которых была составлена царская стража.

8 мая состоялось коронование Марины, а затем и ее бракосочетание с Димитрием. Затем вновь начались пиры и танцы.

Между тем шляхта, расставленная в домах обывателей, стала сильно доставать москвичей. Жители столицы замечали, что большинство приехавших лишь называются поляками, но продолжают исповедовать православие. Но русских поразило, как изменились обычаи у живущих на границе с Русью. Они скакали по улицам на лошадях, пели песни, стреляли в воздух, приставали к женщинам, а к самим москвичам относились с нескрываемым превосходством.

Это помогло Шуйскому ускорить его заговор. В ночь с 12 на 13 мая он собрал у себя дома заговорщиков, в составе которых были торговые и служилые люди, недовольные поведением поляков, предложил начать действовать.

Было решено пометить все дома, в которых стояли поляки, а в субботу утром ударить в набат и объявить народу, что поляки хотят убить царя и перебить Боярскую думу. Это позволит отвлечь народ от Кремля, куда проникнут заговорщики.

15 мая Димитрий получил донос о заговоре, но сказал, что не хочет слушать доносчиков и скоро станет наказывать их самих. Его мысли занимал предстоящий праздник и иллюминация, которая должна была его освещать.

Но на следующий день немецкие наемники также сообщили Димитрию о существовании заговора и о необходимости принятия неотложных мер. Но царь опять не захотел читать доноса. Несмотря на то. что Басманов и Мнишек предупреждали Димитрия, что эти сообщения серьезны, царь отказался их слушать и продолжал веселиться.

Тем временем Шуйский именем царя приказал немецкой страже из ста человек семидесяти удалиться, чтобы не мешать царскому празднику.

После окончания бала Димитрий удалился с Мариной в опочивальню, около дворца, в сенях, расположились музыканты.

На рассвете 17 мая по приказу Шуйского были открыты тюрьмы, преступникам розданы топоры и мечи и отдано приказание идти бить поляков. При восходе солнца на Ильинке раздались удары колокола, за ним стали бить в набат по всем другим московским церквам, даже не зная причину необычного звона. Шуйский, Голицын и Татищев вместе с двумястами заговорщиков выехали на Красную площадь, где к ним отовсюду сбегался народ. Шуйский объявил, что «Литва собирается убить царя и перебить бояр» и призвал их «бить Литву». Народ бросился в помеченные дома, занимаемые поляками, которых все ненавидели за их вызывающее поведение в Москве. Другие просто спешили грабить. Убрав таким образом народ, Шуйский въехал в Кремль. В одной руке он держал крест, в другой – меч. За ним шла вооруженная толпа заговорщиков.

Набат разбудил Димитрия, который прибежал во дворец. Здесь он встретил Дмитрия Шуйского, сообщившего ему, что в городе пожар. Димитрий уже направился к Марине для того, чтобы, успокоив ее, самому отправиться на пожар, как внезапно услышал крики уже у самого дворца. Царь вошел во дворец и встретил там Басманова.

Басманов, открыв окно, спросил толпу, в чем причина ее волнения. Заговорщики потребовали выдачи им «вора».

Басманов призвал Димитрия немедленно уходить, сказав, что сам он умрет за царя.

Пытавшихся защищаться немецких рейтеров оттеснили, и заговорщики ворвались во дворец. Сам Димитрий искал, но не мог найти своего меча.

Последние минуты Дмитрия Самозванца. Художник К.Б. Вениг

Басманов вышел вниз и пытался заговорить с толпой, но Татищев ударил его ножом в сердце.

Димитрий запер дверь и бежал переходом в каменный дворец, все двери были заперты.

Дверь уже трещала под напором толпы, заговорщики ворвались в последнее убежище царя.

Увидев из окна вдали стрельцов, Димитрий решил спуститься к ним с лесов, приготовленных для иллюминации, а затем отдаться под защиту народа. Однако он споткнулся и с огромной высоты упал на землю, он вывихнул ногу, расшиб себе голову, ушиб грудь.

Караульные стрельцы, подбежав к Димитрию, облили его водой и положили на фундамент сломанного дворца Бориса Годунова. Царь пришел в себя и просил отнести его на Красную площадь к народу. Самим стрельцам он обещал отдать все имущество мятежников и их семьи в холопство. Стрельцы приготовились защищать Димитрия.

Подбежавшие заговорщики объявили, что они пойдут в стрелецкие слободы и перебьют их жен и детей. Это вынудило стрельцов оставить Димитрия.

Царь был внесен во дворец. Немецкий лекарь, пытавшийся привести Димитрия в сознание с помощью спирта, был немедленно убит.

Заговорщики издевались над Димитрием, били и, сорвав с него кафтан, требовали назвать, кто он такой. Слабым голосом царь твердо ответил, что они сами венчали его на царство и потому это знают. Он предложил спросить об этом его мать, которая может подтвердить, что он ее сын. Он требовал отнести себя на лобное место, где он скажет народу правду.

Дворянин Григорий Валуев выстрелил в Димитрия из ружья и убил наповал.

Его тело обвязали веревками и потащили к Спасским воротам. Из Вознесенского монастыря вышла царица Марфа, у которой заговорщики спросили: ее ли это сын. Однако Марфа ответила, что не ее.

Тело Димитрия положили на маленьком столике, установленном на Красной площади. Сюда же приволокли и тело Басманова. На грудь убитому царю положили маску, а в рот воткнули дудку. В продолжение двух дней толпа ругалась над телом Димитрия, коля и пачкая его дегтем и нечистотами. В понедельник оно было увезено в «убогий дом» и захоронено в яме, куда складывали тела замерзших и умерших от пьянства.

Но после того как по Москве распространился слух о хождении мертвого Димитрия, тело вырыли и сожгли за Серпуховскими воротами. Пепел его был засыпан в пушку, установленную в деревне Котлы, и выстрелен в польскую сторону – в ту, откуда Димитрий пришел в Москву.

Разбуженная набатным звоном, Марина уже не нашла около себя Димитрия, ушедшего на звуки тревоги.

Марина впопыхах надела юбку и бросилась в нижние покои дворца, где хотела укрыться в его отдаленных покоях. Здесь она едва не попалась заговорщикам, искавшим Димитрия. Однако они ее не узнали и лишь столкнули с лестницы. Царице удалось пробраться в собственные покои к своим придворным дамам. Сюда уже рвались заговорщики, чтобы найти ненавистную польку. Запертые двери охранял юный паж Марины Осмольский, сказав, что только через его труп убийцы войдут к царице. Несколькими выстрелами Осмольский был убит, а тело его изрублено на куски. Польские женщины готовились к самому худшему, ворвавшиеся в их покои люди, схватив их, стали настойчиво требовать ответа: где Марина? Но прибежавшие наконец бояре разогнали толпу и приставили к ней стражу. Однако женщины отвечали, что не знают.

Поскольку ее личный повар погиб во время нападения на дворец, приносить ей кушанья Шуйский распорядился от отца. Уже через несколько дней к ней пришли люди от московских бояр и потребовали возвращения в казну всего, что Димитрий послал ей в Польшу. Марина соглашалась отдать им все свои драгоценности, подаренные Димитрием, и даже заплатить за проживание в Москве, но московские люди требовали возвращения 55 тыс. рублей, посланных в Польшу.

Марина отвечала, что таких денег у нее здесь нет, и предлагала прислать их из Польши.

Наконец, ее обобрали почти дочиста и отправили к отцу, у которого также забрали десять тыс. рублей, карету, лошадей и даже вино, привезенное из Польши. Отец и дочь находились под стражей, приставленной к дому Мнишека.

С гибелью Димитрия Московское государство лишилось возможности в первый раз идти по новому пути. Молодой царь, отвергая прежние условия развития Московского государства, стремился вести его по новому, европейскому пути. Он открыл границы государства как для выезда, так и въезда в него иностранцев. Показал своим подданным путь веротерпимости ко всем религиям, отвергая принятую до него строгую обрядность жизни. Даже личная жизнь нового царя отличалась от жизни прежних московских государей. Димитрий одевал иноземное платье, принимал участие в танцах, публично говорил о необходимости образовать русское общество, дав ему европейское воспитание. Пока это не удалось.

После убийства Димитрия Шуйский занялся усмирением тех, кого он сам натравил на царя. Однако множество иноземцев было уже перебито в своих домах, не сумев даже защитить себя. Людей убивали сонными, издевались над ними, женщин подвергали насилиям и в обнаженном виде гоняли по Москве и били. Народ перепился награбленными в погребах винами и уже не сознавал, что вообще происходит.

Наконец, в столице установилось молчание. Народ стал приходить в себя и уже понимал, что сделался, возможно, невольным соучастником какого-то страшного дела.

Между тем бояре решили провозгласить царем Василия Шуйского под условием, что он станет править лишь с их воли.

По звону колокола народ собрался на площадь, где сторонники Шуйского призывали выбрать его своим царем. Однако раздавались крики и о том, что нужно разослать по всем городам грамоты, чтобы царя избирали выборные люди со всей земли. Бояре отвечали, что этого делать не нужно, и сразу же повели Василия в церковь, где он на кресте поклялся править в согласии с боярами, никого не казнить без их ведома, не отнимать у родственников осужденных их вотчин, а у купцов их торговых домов. После того как Шуйский дал эту клятву, бояре сами присягнули ему на верность.

По всем городам была разослана грамота, извещавшая, что прежний царь был еретик и богоотступник Гришка Отрепьев, который, прельстив московских людей, хотел уничтожить православную веру и ввести вместо нее католическую, а также хотел перебить бояр и думских людей. Теперь, говорилось, в посланной грамоте, на царский престол избран князь Василий Иванович Шуйский, происходящий от св. Александра Невского и суздальских князей.

Другая грамота была послана в русские города от имени царицы Марфы, которая извещала, что подлинный ее сын был убит в Угличе, а самозванца она признавала своим сыном по принуждению, поскольку тот угрожал ей и всему ее роду убийством. Царица также объявила, что вместе со всеми она просит Шуйского принять царский венец. 1 июня Шуйский венчался на царство.

Сразу же после посылки грамот о своем избрании Шуйский послал митрополита Филарета Никитича с двумя архимандритами, Григория и Андрея Нагих, князей Ивана Михайловича Воротынского и Петра Ивановича Шереметева перевезти из Углича в Москву тело царевича Димитрия.

3 июня мощи царевича были перевезены в Москву и поставлены в Архангельском соборе. По всему царству была разослана грамота, извещавшая о чудесах, происходящих у гроба Димитрия. Здесь же было сказано, что виной смерти царевича – Борис Годунов, а мать Димитрия приносит всенародное покаяние за то, что под принуждением признавала самозванца своим сыном.

Перед народом на лобное место выводили родных Гришки Отрепьева, говоривших, что это их сын сидел на московском престоле. Но в народе этому верили мало и говорили, что московский престол, очевидно, занимал поляк, подготовленный иезуитами.

В день перенесения в Москву мощей Димитрия царь оказался среди толпы, которая едва не побила его камнями.

Не все было ладно с самими мощами Димитрия. Уже в первые дни после установления их в Архангельском соборе к мощам был принесен умирающий человек в надежде его исцеления. Но тот умер прямо у гроба царевича. Народ выбежал из собора. Гроб был закрыт, и мощи больше не показывали народу.

15 июня в Москве возникло новое волнение. Шуйский, подозревая, что все это происходит по наущению знати, собрал в Кремле думцев и стал говорить, что если он им так нелюб, то он может оставить им царский посох и шапку Мономаха, и пусть они выберут вместо него, кого сами захотят. Думцы уверили, что они верны своей клятве. Тогда Шуйский приказал наказать виновных. Думцы вышли на площадь к народу и стали уговаривать его разойтись. Тех, кто громче всех кричал, высекли кнутом и сослали.

На патриарший престол вместо Игнатия был избран Гермоген, еще в дни правления Димитрия отличавшийся ненавистью к иноземцам.

Чтобы не навлекать на себя мести Сигизмунда III за перебитых в Москве поляков, Шуйский задержал в столице оставшихся в живых, среди которых были и послы польского короля Олесницкий и Гожевский.

Мнишеки были помещены под стражей в доме дьяка Афанасия Власьева, сосланного за его верность Димитрию.

В это же время Михаил Молчанов убежал из Москвы в Самбор и в сговоре с женой Мнишека начал искать новую кандидатуру на роль Димитрия. Вначале он хотел взять эту роль на себя, но потом понял, что его наружность к ней не подходит. Единственным, кто поверил Молчанову, был русский пленник Иван Болотников, который возвращался теперь на Русь и потому ранее не видел Димитрия.

Молчанов поручил Болотникову собрать силы для борьбы с Шуйским и рассказывать каждому, что Димитрий жив и скоро вновь придет в Москву отнимать свой престол у Шуйского.

Слух о том, что Димитрий жив, уже полз по пограничным русским городам. Стрельцы, собранные под Ельцом Димитрием для похода на Крым, отказались повиноваться Шуйскому и присягнули стоять за законного царя.

В это же время в Русской земле появился Болотников, который всех уверял, что он действует от имени законного царя и теперь стал рассылать грамоты, в которых призывал бедных действовать против богатых, подчиненных против начальствующих. Все это происходило от имени Димитрия, которому стала присягать Владимирская и Рязанская земли, Пермская земля и Астрахань. Шуйского поддерживала лишь Казань, Нижний Новгород и Псков, пригороды которого также уже стояли за Димитрия.

Даже в Москве стали распространяться подметные письма, уверявшие в скором возвращении Димитрия. Говорили, что труп, выставленный на Лобном месте, вовсе не принадлежал Димитрию.

Опасаясь освобождения поляков, находящихся в Москве, Шуйский в августе 1606 года распорядился разослать их по разным городам. Мнишеков выслали в Ярославль, где они пробыли под стражей до июня 1608 года.

Между тем силы Болотникова непрерывно росли, и ко 2 декабря он уже подошел к селу Коломенскому.

Однако недовольные политикой равенства, проводимой Болотниковым в своем войске, и не видя самого Димитрия, дети боярские и дворяне оставили своего предводителя и стали приходить к Шуйскому, кланяясь ему на верность. Болотников был отбит и ушел в Калугу.

Чтобы окончательно отказаться от наследования трона Димитрия, Василий Шуйский приказал перевезти из Варсонофьевского монастыря тела Бориса Годунова, его жены и сына Федора и похоронить всех в Троице-Сергиевом монастыре.

По совету патриарха Гермогена Шуйский пригласил в Москву бывшего патриарха Иова, пребывавшего в Старицком монастыре. Прибыв в Москву, Иов разрешил народ от клятвы, данной Борису Годунову.

Летом 1607 года возобновилось наступление на Москву отрядов Болотникова, к которому пришли на помощь волжские казаки во главе с Илейкой, ранее ходившим в бурлаках, а теперь называвшим себя «царевичем Петром» – сыном царя Феодора Иоанновича. Нанеся Болотникову ряд поражений, царские войска во главе с самим Василием Шуйским осадили Болотникова и «царевича Петра» в Туле. Муромец Мешок Кравков сделал гать через реку Упу, что привело к наводнению в Туле и последующей сдаче восставших. Шуйский, ранее обещавший Болотникову пощаду, теперь приступил к расправе. По его приказу Болотникова ослепили, а потом сослали в Каргополь, где он был утоплен. Множество рядовых участников восстания также были утоплены. В живых оставили лишь бояр князей Телятевского и Шаховского, приставших ранее к Болотникову.

Вернувшись в Москву, Шуйский посчитал, что волнения улеглись, и женился на княжне Марье Петровне Буйносовой-Ростовской, с которой был уже давно обручен.

Но вскоре он стал узнавать о появлении нескольких новых «царевичей», называвших себя сыновьями царей Иоанна Васильевича или Феодора Иоанновича.

Все эти «царевичи» быстро исчезали, сменяя один другого. Но вот в Стародубе появился новый «Димитрий».

Он не сразу решился объявить себя сыном Иоанна Грозного, а именовался лишь дядею Димитрия Нагим и говорил, что следом за ним идет Димитрий. Шедший с самозванцем подьячий Алексей Рукин, придя в Путивль, объявил, что в Стародуб пришел истинный Димитрий. Жители Путивля вместе с Рукиным отправились в Стародуб посмотреть на царя, но нашли там лишь человека, называвшегося Нагим. Путивльцы и стародубцы, обозленные обманом Рукина, стали бить его кнутом, требуя непременно сказать, где Димитрий. Тогда Рукин, не выдержав пыток, сказал, показав на своего спутника, что это и есть настоящий Димитрий, и если он не объявил о себе с самого начала, то только потому, что не знал, будут ли рады они его приходу.

Спутник Рукина подтвердил, что он и есть настоящий царь, и принял повелевающий вид, замахнувшись на стародубцев и путивльцев палкой. Те упали к его ногам, умоляли о прощении и заверяли в своей готовности положить за него головы.

К самозванцу стеклось множество людей (около 3 тысяч) с Северской земли. Стали подходить и запорожские казаки во главе с Меховицким, и донские – во главе с атаманом Заруцким. Меховицкий объявил в Польше, что с появлением настоящего Димитрия настала пора мщения за убитых в Москве поляков. К нему стали прибывать польские паны, у каждого из которых были от одной до четырех тысяч человек. Отряды эти представляли всякий наемный сброд, не находивший себе места в самой Польше (заочно осужденные за преступления и скрывшиеся от наказаний, проигравшиеся и пропившиеся шляхтичи, неоплатные должники, скрывшиеся от своих заимодавцев, и бессчетное количество различного рода авантюристов). Никто из них не верил, что они идут к настоящему Димитрию.

Наиболее влиятельный пан Рожинский взял под свою опеку самозванца и сам принял звание гетмана. Самозванец попытался отказаться от чести называться царем, но был принуждаем к этому поляками. С горя он запил, чего ранее не делал, и даже попытался упиться до смерти, но это ему не удалось.

Известие о том, что Димитрий жив, разнеслось по всем русским городам и после начала нового похода сил самозванца, где значительную долю составляли поляки, города стали сдаваться самозванцу. Он разослал грамоту, в которой призвал русский народ оставить Шуйского и не верить царевичам, появлявшимся в разных местах Московского государства. Самозванец призвал ловить тех, кто называет себя царскими сыновьями, бить кнутом и сажать в тюрьму до царского указа.

Выступив из Орла, самозванец нанес поражение войскам Шуйского под Болховом и спокойно дошел до Москвы, где у села Тушино был заложен лагерь между Моской-рекой и ее притоком рекой Всходней. Армия самозванца непрерывно увеличивалась как поляками, так и казаками. В Тушино приехало много представителей знатных фамилий, оставивших Шуйского.

Многие московские города также провозгласили своим царем Димитрия, а те, кто оставался верным Шуйскому, называли самозванца «Тушинским вором».

Маховик Смуты раскручивался.

В Москве никто не уважал Василия Шуйского. Царь объявил всем, что он не настаивает, чтобы ему все служили, и пусть это делает только тот, кто сам хочет.

Москвичи по-прежнему уверяли Шуйского в своей верности, но продолжали бегать в тушинский лагерь. Многие, побывав там, потом опять возвращались в Москву, получив жалованье в Тушине и присягнув там самозванцу.

Шуйский объявил, что холопы, отказавшиеся от самозванца, получат свободу, но многие из них продолжали бегать в Тушино и одновременно получать свободу от Шуйского.

В Смутное время. Художник С.В. Иванов

Положение Василия Шуйского было самым бедственным. Авторитет верховной власти падал.

17 февраля 1609 года толпа народа, которой предводительствовали князь Роман Гагарин, Григорий Сумбуков ринулась в Кремль и, вызвав к себе бояр, стала кричать о необходимости замены царя, обвиняя Василия Шуйского в том, что он не был избран на царство всей землей. Многие князья также склонялись на сторону толпы, однако их останавливало то. что патриарх Гермоген поддерживал царя, хотя сам не любил Шуйского.

Толпа вышла из Кремля на Красную площадь, и по звону вечевого колокола явился патриарх. Народ кричал, что он не хочет иметь царем того, кто не был избран всей землей, а всего лишь одной столицей и из-за которого теперь началось кровопролитие на Русской земле.

Гермоген доказывал, что кровь на Русской земле льется по попущению Божию, а не по вине Василия Шуйского.

Патриарху удалось спасти Шуйского, но это не прибавило в Москве товаров и не снизило на них цены.

Царь обещал, что в Москву скоро прибудет Скопин-Шуйский вместе со шведами. Пытался заставить купцов не поднимать цены на продовольствие. Но купцы уже шли по проторенному пути – прятали хлеб, а затем продавали его по увеличенной цене.

Еще в 1607 году шведский король предлагал через корельского воеводу помощь Василию Шуйскому. Но царь, не желая показывать другим государям все трудности, в которых он оказался, даже выразил свой протест шведам за подобное предложение.

Когда Василий Шуйский осаждал Болотникова в Туле, шведский король вновь предложил ему свою военную помощь. Но и тогда царь отверг предложение шведского короля, говоря, что у него достаточно войска.

Лишь тогда, когда войско самозванца подошло к столице, Василий Шуйский сам начал искать помощи шведов и поручил молодому Скопину-Шуйскому договориться о ней с послами соседней державы.

Скопин-Шуйский прибыл в Новгород, откуда отправил своего шурина Семена Васильевича Головина в Швецию. Положение Шуйского, оставшегося в Новгороде, было опасное: за самозванца были Псков, Иван-город и Орешек. Скопин-Шуйский сам уже начал думать о бегстве в Швецию, но тут неожиданно к нему прибыли новгородские старосты, которые просили Скопина-Шуйского вернуться в Новгород, обещая сохранять верность царю Василию.

Вернувшись в Новгород, Скопин узнал, что из Тушино сюда движется отряд полковника Кернозицкого. Новгородский воевода Михаил Татищев, один из главных виновников движения Димитрия, убийца Басманова, теперь вызвался идти против Кернозицкого.

Но Татищева никогда не любили в Новгороде, и теперь влиятельные новгородцы, придя к Скопину-Шуйскому, сказали, что он хочет идти на Кернозицкого. чтобы потом перейти на сторону самозванца и сдать ему Новгород. Желая разрешить все дело, Скопин-Шуйский собрал новгородских воинов и сказал, чтобы они сами разобрали все, что сейчас ему говорят о Татищеве. Возникла свалка, в ходе которой Татищев был убит. Тело его похоронили, а имущество продали с публичного торга.

Через непродолжительное время отряд Кернозицкого подошел к Хутанскому монастырю, где пополнился людьми из войска Татищева. Против Кернозицкого выступило крестьянское ополчение, которое вскоре потерпело поражение. Захваченные в плен крестьяне под пытками говорили, что к Новгороду идет большое войско, посланное Василием Шуйским. Напуганный этим известием Кернозицкий отошел в Старую Русу.

Тем временем посланный в Швецию Головин заключил с королем договор, согласно которому Швеция за плату 32 тыс. рублей выставляла пятитысячное войско. Но кроме этого Василий Шуйский должен был выплатить королю еще 5 тыс. рублей. Король обещал также увеличить посланное войско, если царь в свою очередь будет посылать в случае необходимости в Швецию собственное войско. Московское государство уступало Швеции Корелу со всей землей.

Весной 1609 года в Новгород прибыло 5-тысячное шведское войско. После него в город должно было прийти еще 10-тысячное войско, сформированное уже из наемников разных стран. Но впоследствии выяснилось, что войско это было не в полном составе. Шведскими войсками командовал двадцатисемилетний Яков Понтус Делагарди.

Приняв предводителя шведского войска, Скопин-Шуйский поблагодарил его за помощь, хотя и попытался скрыть тяжелое положение государства. Из суммы жалованья шведам Скопину-Шуйскому удалось достать лишь три тысячи в виде соболиных мехов, так как звонкой монеты не хватало. Часть обещанных денег все же удалось выплатить. Он обещал Делагарди, что расплатится с его войском полностью, а сам посылал грамоты в северо-восточные города, настойчиво прося их жителей присылать ему денег для наемников и отправлять людей для войска.

Скопин-Шуйский надеялся в скором времени выйти к Москве, не останавливаясь перед другими городами, которые покорятся Василию Шуйскому, как только войско самозванца будет разбито.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Парсуна

Памятник И.А. Оболенскому-Ноготкову в Йошкар-Оле

5 мая под селом Каменкою отряд Кернозицкого был разбит совместными действиями русских и шведов. Было захвачено множество пленных, пушки, обозы с порохом. Сразу же после разгрома Кернозицкого Скопин-Шуйский отправил отряды по ближним городам. Известие о разгроме Кернозицкого произвело свое действие, и города Торопец, Невель, Холм, Великие Луки, Ржев, Торжок отошли от самозванца, лишь Псков по-прежнему продолжал поддерживать «Тушинского вора».

Скопин-Шуйский и Делагарди выступили из Новгорода отдельными отрядами. Однако Делагарди двигался гораздо медленнее, чем это требовалось для дела. Предводитель шведского войска надеялся, что, поскольку русские все равно не найдут денег для выплаты жалованья своим союзникам, у него будет предлог для захвата в виде залога северных русских областей.

Против Скопина-Шуйского и Делагарди самозванец направил отряды поляков Зборовского и казаков князя Шаховского. Войско самозванца сожгло Старицу, но после неудачного взятия Торжка заперлось в Твери, откуда вскоре было выбито союзниками.

Скопин-Шуйский теперь надеялся дойти до Москвы, но наемное войско теперь взбунтовалось и отказывалось идти дальше, пока им не выплатят жалованья. Делагарди пришлось остаться под Тверью. Он стал требовать выплаты жалованья и передачи Швеции Корелы. Но денег Скопин-Шуйский не имел. Делагарди отвел свое войско к Торжку, где наемники стали возмещать нехватку денег грабежом местного населения.

Скопин-Шуйский заключил особый договор с командиром шведского отряда Христнерном Зоме и подошел к Калязину. Отсюда он снова стал посылать своих людей по городам и монастырям, прося у них присылки людей и денег. Часть денег прислали Скопину-Шуйскому монастыри, часть – жители Вологды и Сольвычегодска. Купцы Строгановы не только прислали ему денег, но и на свой счет сформировали хорошо вооруженный отряд, присланный к Скопину-Шуйскому. Новые ратники проходили обучение под руководством Христнерна Зоме. К тому времени Скопин-Шуйский получил собранные деньги, сумел частично выплатить ими жалованье воинам Делагарди, который 26 сентября прибыл к нему с войском.

Поход на Москву возобновился. К октябрю русские и шведы взяли Переславль и овладели Александровской слободой.

Против союзников двинулись главные силы «Тушинского вора» под командованием Рожинского, но в бою под Александровской слободой они были разбиты и отступили.

Скопин-Шуйский настойчиво хотел идти к столице, но был удерживаем Делагарди, который говорил, что не следует идти к Москве, не обеспечив своего тыла. Поход к Москве принял методический характер, военные действия велись путем строительства засек.

Зиму союзники провели в Александровской слободе.

Учитывая крайнюю непопулярность в народе царя Василия Шуйского, многие стали поговаривать о его свержении и о последующем возведении на престол Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Прокопий Ляпунов от имени всей Рязанской земли прислал к нему свое посольство, которое сказало, что не хочет видеть царем никого другого, как Скопина-Шуйского. Ничего не объясняя посланным к нему, Михаил Васильевич попросил их уехать, но не стал разбирать дела. Василий Шуйский также не был извещен о предложении посольства.

Весной положение изменилось в пользу Шуйского, города и села, поднявшиеся на борьбу с самозванцем, стали вновь признавать царем Василия.

Яну Сапеге также не удалось взять Троице-Сергиев монастырь. Его мощные стены выдержали обстрел из 90 орудий, осажденные, изнемогая от голода и болезней, отказались капитулировать и наносили полякам страшный урон, устраивая беспрестанно вылазки в его лагерь.

25 июня тушинцы попытались ворваться в Москву, но нападение это было отбито. В плен было захвачено до 200 человек.

Дворянин Прокопий Ляпунов очистил от тушинцев пограничные с московской областью рязанские города.

Осенью 1609 года Сигизмунд III подошел к Смоленску и потребовал его сдачи, заявляя о собственных претензиях на все Московское государство. Польскому королю уже не был нужен самозванец, и теперь он посылал в Тушино своих людей, чтобы отвлечь от него поляков и привлечь их к своему войску.

Поляки требовали от Марины оставить все мечты о возвращении на московский престол и возвратиться в Польшу. Но Марина отвечала, что «кого Бог раз осиял блеском царского величия, тот не потеряет этого блеска никогда, так как солнце не потеряет блеска от того, что его закрывает скоропреходящее облако».

От короля Марина требовала помочь ей вернуться на Московское царство, но Сигизмунд обещал предоставить ей лишь удел.

С крушением лагеря «Тушинского вора» Москва освободилась от осады, и со всех сторон торговцы стали везти в нее продовольствие.

12 марта 1610 года в нее торжественно въехали Скопин-Шуйский и Делагарди. Народ восторженно встречал их как избавителей и спасителей земли Русской. Царь при всем народе обнимал Скопина-Шуйского и давал в честь него бесчисленное количество пиров.

Союзники также встретили расположение москвичей, которые приглашали шведов в свои дома и угощали их.

Сам Скопин-Шуйский хотел лишь дождаться, когда просохнут дороги, и затем сразу же идти на Сигизмунда.

Но к этому времени отношение царя к Скопину-Шуйскому изменилось. Его пугал восторг народа при каждом появлении молодого полководца. Уже не только Ляпунов, но и многие москвичи говорили, что нужно свести с престола Василия Шуйского и избрать на его место Скопина-Шуйского.

Некоторые предсказатели уже говорили царю. что после него престол займет Михаил.

Не выдержав, царь высказал молодому полководцу свои подозрения, но тот ответил, что и не думает о престоле. Но Василий Шуйский не мог этому верить, поскольку по собственному опыту знал, что можно присягать подряд нескольким царям.

Брат царя Димитрий, еще более него ненавидевший Скопина-Шуйского, подал Василию обвинение, что тот самовольно хочет отдать шведам Корелу со всей землей. Не желая, чтобы брат догадался об его истинных намерениях, царь замахнулся посохом на Димитрия, сказав, что не позволит обвинять избавителя Москвы.

Однако уже многие говорили, что Скопину-Шуйскому готовится гибель. Делагарди сам советовал ему теперь уезжать на войну против Сигизмунда, чтобы избежать в Москве беды.

23 апреля свояк царя князь Иван Михайлович Воротынский пригласил Скопина-Шуйского крестить своего новорожденного. Уже на пиру Скопину-Шуйскому сделалось плохо. Его немедленно отвезли домой, где окружили вниманием лучших медиков. Но уже ничего не могло ему помочь, и Скопин-Шуйский умер на руках своей жены и матери в возрасте двадцати пяти лет.

Молва обвиняла в смерти молодого полководца жену Димитрия Шуйского Екатерину (дочь Малюты Скуратова), которая на пиру поднесла ему чашу с ядом. Народ, подойдя к дому Димитрия Шуйского, был готов не оставить от него камня на камне. Царю пришлось приставить к дому своего брата вооруженную стражу.

В день погребения Скопина-Шуйского приехал Делагарди. Вначале народ не хотел допустить к покойному иноверца, но Делагарди сказал, что Скопин-Шуйский был его соратник и друг, и москвичи пропустили его проститься. Делагарди сквозь слезы сказал, обращаясь к москвичам, что ему не только на Руси, но и в собственном королевстве уже не видать более подобного человека.

Но не такое отношение было в день погребения у москвичей к собственному царю. Когда гроб с телом Скопина-Шуйского несли к Архангельскому собору, Василий Шуйский громко плакал, крича, что потерял своего лучшего человека. Но все подозревали в этом лицемерие царя, и никто ему уже не верил. Все знали, что своим отношением к покойному царь лишь ускорил собственную гибель.

Смерть в апреле 1610 года Скопина-Шуйского вновь ухудшила положение царя. В народе продолжали говорить, что Василий напрямую причастен к смерти молодого полководца. Назначенный на его место князь Дмитрий Шуйский уже не обладал талантами того, на чье место был назначен.

Сигизмунду было хорошо известно, что в Москве не любят Василия и охотно признают царем Владислава. Польский король отправил к Москве войско под командованием коронного гетмана Жолкевского. Численность войска под командованием Шуйского достигала тридцати тысяч. Однако составлено оно было из новобранцев, не имевших боевого опыта. В качестве вспомогательного войска следом за русскими двигалось наемное войско под командованием шведского полководца Делагарди.

Решающее сражение состоялось 23 июня у деревни Клушино между Москвой и Можайском. Русская конница побежала от первого напора поляков, в ходе своего бегства она смела и пехоту, наемное войско Делагарди перешло на сторону поляков. Предводителям русской рати удалось спастись, но весь обоз достался Жолкевскому. Делагарди вступил в переговоры с Жолкевским и добился от него своего беспрепятственного ухода с московских земель.

Гетман заставил находившихся в Цареве-Займище русских воевод Елецкого и Валуева присоединить их отряды к своему войску и пошел на Москву. По пути ему сдались Можайск, Ржев, Волок-Ламский. Жолкевский принял предложение Валуева и послал в Москву грамоту, в которой обещал сохранение на Русской земле спокойствия в случае избрания Владислава московским царем.

При известии о Клушинском разгроме самозванец вместе с Мариной также двинулся к Москве. Общее руководство его войсками осуществлял Сапега. Василий выслал против самозванца войско, но оно даже не вступило с ним в бой. Скоро войском самозванца были взяты Боровск, Кашира и Коломна. На подходе к Москве Марина остановилась в Николо-Угрешском монастыре, а самозванец – в селе Коломенском.

По призыву Прокопия Ляпунова его брат Захар и боярин Василий Голицын собрали за Арбатскими воротами сходку дворян и детей боярских. Захар Ляпунов предложил свести Василия Шуйского с престола, а заодно и послать к людям самозванца предложение выдать своего «царя». А после этого предполагалось всей землей избрать нового царя, вместе с которым двигаться на любого врага.

Люди, находившиеся при самозванце, обещали выдать своего «царя», если в Москве сведут с престола Василия Шуйского.

Толпа во главе с Захаром Ляпуновым отправилась в Кремль и стала требовать от царя сойти с престола. Когда Василий отказался это сделать, толпа вышла на Красную площадь, где по звону колокола стал собираться народ.

Захар Ляпунов пригласил патриарха и людей всякого чина и звания собраться на сходку за Серпуховскими воротами. Сюда же приехали патриарх и бояре.

Выступавшие стали говорить, что Василий Шуйский сидит на престоле не по выбору всей земли и потому нет на нем благословения Божия. Ничто в его царствовании не увенчалось успехом. Потому необходимо свести Шуйского с царства, а на его место избрать нового царя.

Гермоген пытался опять защищать царя, но потом уехал.

Несколько бояр отправились к царю и предложили ему сойти с престола. Здесь Василий повиновался и, положив царский посох, выехал из палат в свой бывший княжеский дом.

Общее верховное управление перешло к боярскому совету во главе с князем Федором Мстиславским.

На следующий день большая группа москвичей вышла к Данилову монастырю и послала объявить сторонникам самозванца, что они свели с престола своего царя, а теперь желают видеть, как те приведут к ним своего.

Однако из села Коломенского был получен язвительный ответ, что если москвичи не помнят крестного целования своему царю, то сторонники царя законного рады за него умереть.

Узнав о таком ответе, Шуйский послал денег стрельцам, чтобы с их помощью возвратить себе престол. Здесь он встретил сочувствие патриарха, который всем доказывал, что свержение царя совершено безбожное дело.

Тогда Захар Ляпунов 19 июля пришел с чудовскими иеромонахами в дом к Василию Шуйскому. Жена его была отправлена в Вознесенский монастырь, а самому Василию объявили, что ему следует постричься в монахи.

На все уговоры сторонников Ляпунова бывший царь отвечал, что не хочет постригаться.

Ляпунов приказал иеромонахам начать обряд пострижения. Несмотря на то что Василий кричал, что не хочет постригаться, один из участников заговора, князь Тюфякин, произносил за Василия слова обета, а сам Ляпунов держал Василия за руки, чтоб он не мог отмахиваться. Переодетого в монашеское одеяние Василия перевезли в Чудов монастырь.

Почти одновременно в монахини постригли и жену Василия, несмотря на то. что она говорила, что, кроме Бога, никто не смеет разлучить ее с мужем.

Гермоген, укоряя москвичей в беззаконии, говорил, что монахом стал теперь тот, кто произносил за Василия слова обета.

И все же было понятно – Рюриковичи пали.