Наступил век следующий, XIX. И вновь речь пойдет о Долгоруких, крови Рюриковичей.

В начале века судьба генерал-адъютанта князя Михаила Петровича Долгорукова (19.11.1780—15.10.1808) была подобна комете. Он был убит на поле брани 28-летним в чине генерал-майора, и буквально спустя несколько дней после его гибели прибыл приказ о производстве его в генерал-лейтенанты, о назначении командиром корпуса и о награждении орденом Святого Александра Невского.

Один же из братьев Тучковых, Павел Алексеевич, близко прикосновенный к судьбе князя, рассказывал, кроме того, что в Долгорукова была влюблена сестра Александра I, великая княжна Екатерина Павловна, будущая герцогиня Ольденбургская и королева Вюртембергская. Брат был за этот брак, мать же – против. Но, наконец, мольбы дочери и сына сломили ее упорство, и она дала свое согласие. Император написал счастливому избраннику собственноручное письмо, но оно прибыло по назначению через два дня после смерти Михаила Петровича Долгорукова.

Генерал разделил судьбу своих подчиненных, потери которых в этом злосчастном бою составили убитыми, ранеными и пропавшими без вести более 700 человек. Он – как и многие молодые люди той канувшей эпохи – предпочел служение Марсу, нежели Венере, принеся на алтарь этого сурового божества всего себя без остатка.

Михаил Петрович Долгоруков. Художник П.-Э. Рокштуль

А служить он начал «с младых ногтей». Четырех лет от роду он зачислен в Преображенский полк, в шестнадцать – участвует в Персидском походе графа Валериана Зубова. В двадцать – уже полковник. Через год – флигель-адъютант. Сражается в первой войне с Наполеоном. В его послужном списке было записано: «участвовал в Аустерлицкой баталии, где ранен пулею в грудь навылет, за что награжден золотой шпагой с надписью “За храбрость”». Как знать, не был ли он одним из прообразов толстовского Андрея Болконского?

За несколько дней до этого в стычке с неприятельскими частями под Раусницем молодой князь, находясь по собственному желанию в кавалерийском соединении, неоднократно ходил в контратаки, увлекая за собой подчиненных ему гусар. Служа до этого лишь год в кавалергардах, а все остальное время числясь по пехоте, Долгоруков тем не менее был прекрасным наездником и фехтовальщиком, что он и доказывал ныне – 8 ноября 1805 года, ловко дерясь с французскими конниками и в то же время успевая охватывать быстрым взглядом все поле боя.

Так же он действовал и спустя неделю – 16 ноября, когда с эскадроном мариупольских гусар пошел в атаку на французских кавалеристов, причем, как было сказано в выписке о его награждении, так же, как и 8-го, «во все время находился впереди с кавалерией и с особенным мужеством во всех опасных случаях был, поражая и прогоняя неоднократно неприятеля… атаковал неприятеля с такой пылкостью и неустрашимостью, что обратил его в бегство и поражал с большим для него уроном».

В эти дни подобное поведение было ценно вдвойне – русская армия, по пятам преследуемая Наполеоном, отступала к Вишау. Арьергард ее, в котором и находился князь Долгоруков, вел почти непрерывные бои, сдерживая противника, и только мужество могло спасти войско от жестокого разгрома. Так что храбрость воевавших в арьергарде отмечалась особо: за 8-е и 16-е князь получил Георгия.

В следующую кампанию против Наполеона – 1806–1807 годов – Долгоруков принимает участие в битвах при Пултуске и Морунгене, где молодому полковнику еще раз представилась возможность проявить свои военные способности.

Эта кампания складывалась для русской армии, за некоторыми исключениями, не очень удачно, так что ей приходилось отступать чаще, чем, разумеется, хотелось бы. Одно из таких отступлений началось 21 января 1807 года, когда войска под командованием Леонтия Беннигсена на протяжении нескольких дней имели лишь одну цель – ускользнуть от преследовавшего их Наполеона.

Армию прикрывал арьергард, командиром которого был Багратион. Именно в составе арьергарда в это время и действовал со своим Курляндским драгунским полком князь Долгоруков.

24 января арьергард остановился – дабы принять бой – в двух верстах позади деревни Вольфсдорф. Курляндцы стояли на левом флаге главных сил Багратиона. В это время показалась кавалерия французов, ведомая Мюратом. После продолжительного боя, сбив передовой отряд русских и заняв Вольфсдорф, Мюрат двинул вперед сильные колонны, намереваясь охватить основные силы русского арьергарда с флангов.

Французская конница, обойдя деревню, вышла на равнину с явным намерением ударить по русскому левому флангу. Но этому намерению не суждено было осуществиться – находившийся тут Долгоруков построил своих драгун к атаке и, несмотря на глубокий снег, повел их вперед. То ли русские лошади оказались привычнее к снегу, то ли их всадники решительнее, но только кавалеристы Мюрата не выдержали натиска драгун и после минутного посвиста мерцающих сабель попытались было исчезнуть с поля боя, но не успели. Русские кавалеристы положили их почти всех на месте.

Поскольку так же расправились с неприятелем и на правом фланге, то Багратион получил небольшую передышку и мог продолжить свое движение.

Он прошел лес и начал выводить свои части на равнину. Первыми на открытое пространство вышли и построились в боевые порядки курляндцы и александрийские гусары. Следовавшая за ними пехота не успела проделать того же, как была атакована вновь настигшим неприятелем. Французы выдавили русскую инфантерию из леса – себе же на горе, ибо тут же на них навалились курляндцы и гусары, вогнав их обратно в лес.

Противник, не ожидая подобного афронта, попытался было выйти из леса, но был втолкнут обратно. И так несколько раз. И лишь когда пехота Багратиона, рассыпав стрелков, отошла на безопасное расстояние, прикрывавшая их конница отстала от французов. Багратион в реляции писал: «Трудно объяснить пользу, каковую принесла кавалерия, состоявшая под командой г.-м. Юрковского и полковника князя Долгорукова, когда войска арьергарда, пройдя лес, вышли на открытое место».

Через несколько дней – 27 января – главная русская армия решилась дать Наполеону бой. Дело происходило под Прейсиш-Эйлау. И вновь курляндским драгунам во главе с князем представилось отличиться.

В десятом часу утра французская армия начала сдвигаться вправо, стремясь охватить русских с фланга, дабы иметь более тесную связь с приближающимся корпусом Даву. Почти синхронно с движением войск началось и движение в природе – тихая, безветренная погода сменилась вьюгой, сразу же закрутившей снег так, что за несколько шагов предметы теряли свои очертания и растворялись в липкой круговерти.

Ветер бил французам в лицо, поэтому первыми начали ошибаться они – и внезапно корпус Ожеро вышел прямо против центра позиции Беннигсена. По неприятелю был открыт огонь из орудий и ружей – батальонными залпами. Ожеро попятился, и в этот момент, как бы свершив то, что желал, ветер прекратился.

Наполеон двинул вперед Мюрата спасать Ожеро от настигавшей его русской кавалерии. Французская конница лихой контратакой опрокинула русскую, но тем самым подставила фланг. Курляндцы и кирасиры Орденского святого Георгия полка не преминули этим воспользоваться: часть из них ударила Мюрата во фланг, остальные – в лоб. Французские драгуны не выдержали и так же лихо ринулись обратно.

Преследуя Мюрата, русская кавалерия попала под удар французских кирасир и в свою очередь отступила до пехотных линий. Здесь кирасир встретили частыми залпами, а когда те замешкались и потеряли движение, то свежие эскадроны курляндских драгун погнали неприятеля обратно. До того момента, как им навстречу ринулись гвардейские конные егеря Бессьера…

Бой под Прейсиш-Эйлау длился целый день, и не раз еще Долгоруков водил в атаку свои эскадроны. Эти дни – с 24 по 27 января 1807 года – сделали его кавалером ордена Св. Георгия 3-й степени. А вскоре он был произведен в генерал-майоры, назначен генерал-адъютантом и шефом курляндцев.

Уже генералом, он дерется под Гутштадтом, Гейльсбергом и Фридландом.

В следующем году в начавшейся войне со Швецией Долгоруков принимает участие в качестве начальника Сердобольского отряда.

15 октября начался бой у Иденсальми. Противников фактически разделял пролив, через который был перекинут мост. 4-й егерский полк стремительным ударом захватил его, равно как и шанцы, выстроенные шведами на том берегу. Вперед пошли Тенгинский и Навагинский полки, взявшие неприятельские окопы. Но здесь шведский командующий Сандельс бросил в контратаку свои колонны. Шведы выбили русских из окопов и погнали к мосту. Долгоруков, видя это, ринулся вперед, но тут же упал, пораженный ядром, пронзившим его почти насквозь. Он умер мгновенно.

Тело его было привезено в Петербург и предано земле в церкви Благовещения Александро-Невской лавры…

При следующем Александре – Александре II – вновь имя Долгоруких было у всех на слуху. И вновь из-за любви. На этот раз не платонической и не мгновенной. А растянутой на годы и годы…

Княжна Екатерина Михайловна Долгорукая была дочерью Михаила Михайловича Долгорукова, прадедом которого был тот самый Алексей Григорьевич, ближник Петра II. Папа состояние проиграл за ломберным столом и в деловых схемах, и по его смерти император взял его шестерых детей под опеку. Сыновья начали учиться на офицеров, а Екатерина и ее младшая сестра оказались в Смольном институте.

Первое чувство к мужчине старше ее на тридцать лет возникнет у княжны в день их первой взрослой случайной встречи в Летнем саду и в день первого покушения на императора.

Их роман будет развиваться на фоне очередных покушений на него, и в Париже, где они вновь пересекутся при подобных обстоятельствах, император скажет: «При первой возможности я женюсь на тебе, ибо навеки считаю тебя женой своей пред Богом». До этого регулярно не отказывающий себе в романтических похождениях, Александр отныне будет верен ей одной.

Екатерина Долгорукова в юности

В 1872 году княгиня Екатерина Долгорукая родила здорового мальчика, названного при крещении Георгием. В 1873 году она, фаворитка императора, рожает второго ребенка – девочку, названную Ольгой. Александр Николаевич специальным указом пожаловал своим детям имя «Юрьевские», добавив к имени титул светлейших князей и отчество Александровичи – с отсылкой к Юрию Долгорукому и своему отцовству. В 1876 году император принимает лично третьи роды у Екатерины – акушеры безнадежно запаздывали, и мать с ребенком нужно было срочно спасть. Маленький Борис умрет через несколько месяцев. А через два года у пары родится девочка, названная в честь матери Екатериной.

Император поселит свою любовь прямо в Зимнем дворце, настояв, чтобы супруга сделала ее своей фрейлиной. Императрица будет держать лицо, и лишь раз в переписке со своей близкой подругой у Марии Александровны вырвется: «Я прощаю оскорбления, наносимые мне, как императрице. Но я не в силах простить мучений, причинённых супруге». Такое совместное проживание не добавляло радости и Юрьевской. Ей инкреминировали, что она отвлекает императора от государственных дел, лишает решимости и сил. Не желая думать в броне собственного эгоизма, что счастливый человек живет гораздо продуктивней.

22 мая 1880 года скончалась императрица Мария Александровна, страдавшая от многолетней чахотки. И спустя месяц император объявил о своем намерении венчаться с княгиней. Министры просили выждать, ссылаясь на придворный этикет и сроки траура, дети роптали, но услушали в ответ: «Я жду уже четырнадцать лет. Четырнадцать лет тому назад я дал свое слово. Я не буду ждать более ни одного дня».

Венчание состоялось тайно 6 июля 1880 года у походного алтаря, установленного в одном из залов Царскосельского дворца. Свидетелями были генералы Александр Адлерберг, Эдуард Баранов, Александр Рылеев. Со стороны княжны присутствовала Варвара Шебеко, близкая конфидентка молодой, давно бывшей посредницей этой пары и приобретшей огромное влияние на жизнь двора и, следовательно, страны. Обряд совершил протопресвитер Ксенофонт Яковлевич Никольский (духовник императора во время русско-турецкой войны). Был составлен акт о бракосочетании, который имератор засвидетельствовал собственной подписью. Он спешил, понимая, что лимит удачи в чудесных спасениях при покушениях практически исчерпан, и желая дать все, что он в силах, своей любимой и своим детям, признавая задним числом их законное положение.

Императрица Мария Александровна

Вскоре император представил свою новую супругу семье. Сохранились воспоминания великого князя Александра Михайловича: «Я жалел её и не мог понять, почему к ней относились с презрением за то, что она полюбила красивого, веселого, доброго человека, который, к её несчастью, был Императором Всероссийским?

Долгая совместная жизнь нисколько не уменьшила их взаимного обожания. В шестьдесят четыре года Император Александр II держал себя с нею как восемнадцатилетний мальчик. Он нашептывал слова одобрения в её маленькое ушко. Он интересовался нравятся ли ей вина. Он соглашался со всем, что она говорила. Он смотрел на всех нас с дружеской улыбкой, как бы приглашая радоваться его счастью, шутил со мною и моими братьями, страшно довольный тем, что княгиня, очевидно, нам понравилась».

Александр озаботился изучением вопроса о возведении княгини Юрьевской в сан императрицы. Также ходили слухи, что он хотел передать русский трон сыну Георгию, его сыну и сыну русской княжны, а не немецкой принцессы. Но не успел. Их счастье было недолгим – до 1 марта 1881 года…

Император лежал в гробу в мундире Преображенского полка, без знаков отличия. Так он пожелал сам. Уже давно, после очередного покушения, он дал четкое распоряжение: «Когда я появлюсь перед Всевышнем, я не хочу иметь вида цирковой обезьяны. Не время тогда будет разыгрывать величественные комедии!»

А его жена перед Богом и людьми теперь могла лишь перечитывать свои записи и его письма, вспоминая их совместное счастливое, как теперь понималось, прошлое: «Несмотря на все заботы директрисы, я так и не смогла привыкнуть к этой жизни без семьи, среди чужих. Я потихоньку теряла здоровье. Император, узнав о нашем приезде в Смольный, навестил меня по-отечески; я была так счастлива его видеть, его визиты возвращали мне бодрость. Когда я болела, он навещал меня в лазарете. Его подчеркнутое внимание ко мне и его лицо, столь идеальное, проливали бальзам на мое детское сердце. Чем более я взрослела, тем более усиливался его культ у меня. Каждый раз как он приезжал, он посылал за мной и позволял мне идти с ним рядом. Он интересовался мною; я считала его покровителем, другом, обращалась к нему как к ангелу, зная, что он не откажет мне в покровительстве… Он посылал мне конфеты, и не могу описать, как я его обожала. Наконец, мое заточение кончилось и я вышла из Института… имея всего 16 с половиною лет. Совсем еще ребенок, я совершенно потеряла предмет своей привязанности, и лишь год спустя, по счастливой случайности, встретила императора 24 декабря 1865 года в Летнем саду. Он сначала не узнал меня… Этот день стал памятен для нас, ибо ничего не говоря друг другу и может быть, не понимая еще того, наши встречи определили нашу жизнь.

Надо прибавить, что мои родители в то время делали все, чтобы развлечь меня, вывозили меня в свет, целью их было выдать меня замуж. Но каждый бал удваивал мою печаль; светские увеселения были противны моему характеру, я любила уединение и серьезное чтение. Один молодой человек очень старался мне понравиться, но мысль о браке неважно с кем, без любви, казалась мне отвратительна, и он отступил перед моей холодностью.

В тот день (день покушения) я была в Летнем саду, император говорил со мной как обычно, спросил, когда я собираюсь навестить сестру в Смольном, и когда я сказала, что отправлюсь туда сегодня же вечером, что она меня ждет, он заметил, что приедет туда только чтобы меня увидеть. Он сделал ко мне несколько шагов, дразня меня моим детским видом, что меня рассердило, я же считала себя взрослой. До свидания, до вечера, – сказал он мне, и направился к решетчатым воротам, а я вышла через маленькую калитку возле канала.

По выходе, я узнала, что в императора стреляли при выходе из сада. Эта новость потрясла меня настолько, что я заболела, я столько плакала, мысль, что такой ангел доброты имеет врагов, желающих его смерти, мучила меня. Этот день еще сильнее привязал меня к нему; я думала лишь о нем и хотела выразить ему свою радость и благодарность Богу, что он спасся от подобной смерти. Я была уверена, что он испытывает такую же потребность меня увидеть. Несмотря на волнения и дела, которыми он был занят днем, он вскоре после меня приехал в институт. Эта встреча стала лучшим доказательством, что мы любим друг друга.

Вернувшись домой, я очень долго плакала, так я была растрогана видеть его счастливым от встречи со мной, и после долгих раздумий решила, что сердце мое принадлежит ему и я не способна связать свое существование с кем бы то ни было. На следующий день я объявила родителям, что предпочитаю умереть, чем выйти замуж. Последовали бесконечные сцены и расспросы, но я чувствовала в себе небывалую решимость бороться со всеми, кто пытался выдать меня замуж, и поняла, что эта поддерживающая меня сила была любовью. С того момента я приняла решение отказаться от всего, от светских удовольствий, столь желанных юным персонам моего возраста, и посвятить всю свою жизнь счастью Того, кого любила.

Я имела счастье вновь его увидеть 1 июля. Он был на коне и никогда я не забуду его радость при встрече. В тот день мы впервые оказались наедине и решили не прятать то, что нас переполняло, счастливые от возможности любить друг друга. Я объявила ему, что отказываюсь от всего, чтобы посвятить себя любви к нему, и что не могу больше бороться с этим чувством. Бог свидетель невинности нашей встрече, которая стала истинным отдохновением для нас, забывших целый свет ради чувств, внушенных Богом. Как чиста была беседа в те часы, что мы провели вместе. А я, еще не знавшая жизни, невинная душой, не понимала, что другой мужчина в подобных обстоятельствах мог бы воспользоваться моей невинностью, но Он вел себя со мной с честностью и благородством человека, любящего и уважающего женщину, обращался со мной как со священным предметом, без всякого иного чувства – это так благородно и прекрасно! С того дня мы каждый день встречались, сумасшедшие от счастья любить и понимать друг друга всецело. Он поклялся мне перед образом, что предан мне навсегда и что единственная его мечта – жениться на мне, если когда-нибудь он будет свободен; он заставил меня поклясться в том, что я сделала с радостью… Продолжение и конец моих воспоминаний докажет, что мы сдержали слово, и наша любовь длилась до могилы. Настал день, 6 июля 1880 г., когда Господь позволил нам предстать пред Ним и перед нашей совестью мужем и женой – единственное счастье, которого нам не хватало. Конечно, если бы обстоятельства были другими, если бы мы не опасались постоянных покушений, нам и в голову бы не пришло венчаться до истечения положенного срока траура; но, обладая таким чувством чести и столь возвышенной душой, для которой все бледнело по сравнению с нашей чистой и истинной любовью, он объявил мне, что должны соединить наши жизни, как только пройдут шесть недель его траура, ибо мы оба смертны. Увы! Радость всегда недолга. Он сообщил однажды, что должен ехать в Москву на несколько дней, а затем переехать в Царское. Для меня это было ужасным горем и кошмар разлуки стал пыткой.

26 августа, накануне разлуки, мы провели памятный день. Он поклялся мне перед образом, что привязан ко мне навсегда и единственная его мечта – жениться на мне, если когда-нибудь он станет свободен. Он потребовал от меня такой же клятвы, которую я дала с радостью…. Он просил меня писать ему, ибо мы не сможем жить без хотя бы письменных бесед, мы совесть друг друга и не должны ничего друг от друга скрывать. Сколько слез было пролито при разлуке, так я поняла, что ужаснее разлуки нет ничего».

Екатерина Долгорукова. Светлейшая княгина Юрьевская. Художник К.Е. Маковский

Александр II очень часто писал своей Екатерине. В понедельник 6 марта 1867, 11 ¹/₂ ч. вечера: «Весь день был так занят, что только сейчас могу наконец приступить к любимому моему занятию. В мыслях я ни на мгновение не покидал мою обожаемую шалунью, и встав, первым делом поспешил со страстью к любезной карточке, полученной вчера вечером. Не могу наглядеться на нее и мне бы хотелось броситься на моего Ангела, прижать его крепко к моему сердцу и расцеловать его всего и везде. Видишь, как я тебя люблю, моя дорогая, страстно и упоенно, и мне кажется, что после нашего грустного расставания мое чувство только растет день ото дня. Вот уж точно я тобою только и дышу и все мысли мои, где бы я ни был и что бы я ни делал, постоянно с тобою и не покидают тебя ни на минуту. Все утро прошло за работой и приемами. Только к 3 часам смог выйти, чтобы сначала сделать свою скучную прогулку, впрочем, более приятную благодаря погоде, солнце и до 7 градусов тепла. Но ты не можешь себе представить, насколько все эти лица, которые я вынужден видеть каждодневно, мне прискучили. Страх как надоели! Потом я отправился навестить старшего сына […] От него мы пошли, с его женой, в Екатерининский инст[итут], что я им давно обещал… Я нахожу их еще более показными, чем тех что в Смольном, – но ты знаешь, душа моя, почему сердце мое больше лежит к Смольному. Во-первых потому, что, бывало, я там тебя видел, а во вторых, теперь там твоя милая сестра, которая нас так любит обоих. Ты ведь поймешь, дорогая, как мне не терпится туда заглянуть, особенно сейчас, когда я знаю, что твоя сестра должна передать мне твое письмо. Для меня настоящая пытка обязанность откладывать этот счастливый момент исключительно из осторожности, чтобы не возбудить внимания слишком частыми визитами. Так все происходит на этом свете, большую часть времени приходится делать противоположное тому, что на самом деле хочется. А в особенности к несчастию мы можем прилагать это к нам. Надеюсь, когда-нибудь Бог нам воздаст за все жертвы, какие мы должны приносить сейчас одну за другой. Девицы в Екат[ерининском] инст[итуте] очень мило пропели несколько вещей, затем мы присутствовали при их обеде, а при отъезде они сбежались к моей невестке и ко мне и каждая хотела поцеловать наши руки, так что просто пришлось бороться. В Смольном, слава Богу, до этого еще никогда не доходило.

К обеду было несколько человек, остаток вечера я провел за работой, на полчаса прервавшись для чая и небольшой прогулки в санях при великолепном лунном свете, с которой я только что вернулся. Буду теперь читать Еванг[елие] 21 Гл[аву] Деян[ий] Апост[олов], помолюсь за тебя и лягу спать, мысленно прижимая тебя, мое все, к твоему сердцу. Люблю тебя, душа моя, без памяти и счастлив, что принадлежу тебе навсегда.

Воскресенье, 2/14 февраля 1869, полдень.

Твое утреннее письмо застало меня в обычный час, когда встает солнце, но не смог тут же ответить тебе, дуся моя… Теперь я должен отправляться на парад, потом на концерт, где надеюсь встретить тебя…

4.30 после полудня

Наша встреча была очень короткой, как луч солнца, однако для меня и это было счастьем, и ты должна была это почувствовать, дорогая дуся, хотя я не осмелился даже остановить тебя, чтобы хотя бы пожать твою ручку. Я возвратился с концерта и должен покатать на санях дочку.

0.15. Полчаса как я вернулся с французского спектакля, где скучал до смерти, хотя и был счастлив иметь повод быть с тобой, мое счастье, мое сокровище, мой идеал. Завершение нашего вечера оставило у меня очень нежное впечатление, но я признаю, что был крайне опечален тем, что видел твое беспокойство в начале, твои слезы причинили мне боль, потому что невольно я говорил себе, что тебе больше недостаточно моей любви, нет, скорее, что те короткие мгновения, которые я мог тебе уделить каждый день, не были достаточной компенсацией тебе за потрясения, неудобства и жертвы твоего нынешнего положения. Я думаю, что нет нужды тебе повторять, дорогой ангел, что ты – моя жизнь, и что все для меня сосредоточено в тебе, и именно поэтому я не могу хладнокровно смотреть на тебя в твои минуты отчаяния… Несмотря на все мое желание, я не могу посвятить свою жизнь только тебе и жить только для тебя… Ты знаешь, что ты – моя совесть, моей потребностью стало ничего от тебя не скрывать, вплоть до самых личных мыслей… Не забывай, дорогой мой ангел, что жизнь мне дорога потому, что я не хочу потерять надежду посвятить себя целиком только тебе… Люблю тебя, дуся моя Катя.

Император Александр II. Художник К.Е. Маковский

Понедельник, 3/15 февраля, 08.15 утра

Хотел бы проснуться в твоих объятьях. Надеюсь вечером, часов в 8, встретиться в нашем гнездышке… Твой навсегда

Воскресенье, 8 сент. 1868, 9 ч. утра. Отправив мое письмо, я совершил свой туалет, думая при этом, что мне нисколько не было бы стыдно делать это в присутствии моей дорогой, обожаемой женушки и что она, со своей стороны была бы довольна, заставив меня присутствовать при ее туалете. Но только оба эти занятия продолжались бы немного дольше, так как мы не смогли бы не прерывать их время от времени, чтобы восхищаться друг другом и ласкать друг друга, как мы это любим делать. Что же делать? Влюбились, как кошки, и не можем не ласкать друг друга. – Снова появилось солнце и опять прекрасная погода. Мы прогулялись, как вчера, а во время кофе, который мы только что выпили, явился мой кузен из Веймара, который всегда напоминает мне счастливые дни этой весны, когда мы были еще вместе и думали только о счастье встретиться на прогулке и оказаться вечером в нашем милом гнездышке, чтобы, как безумные, наслаждаться там нашими ласками. О Боже мой, дай нам такую возможность и то же счастье после нашего возвращения, через три недели от нынешнего дня. Ты можешь судить сама о том, что делается с твоим мужем при одной мысли об этом. Все в нем дрожит и просится домой. Ау! Больно! – А хочется, чтобы нам обоим было до безумия сладко! 8 ч. вечера. Я счастлив, что могу доставить тебе минуту удовольствия, послав тебе мою карточку, в сущности, очень плохую. Но что от нас, нам все мило и дорого. Да, мы понимаем все, что с нами и в нас происходит, и нам не нужно объяснений. Это взаимопонимание – наше сокровище, которым мы, конечно, должны гордиться. Маленькие капризы, которые моя злая и обожаемая шалунья иногда позволяет себе высказать в письме нисколько не сердят меня, а заставляют лишь посмеяться, ибо я знаю мою гадкую шалунью до самого донышка и люблю мою дусю до безумия со всеми ее недостатками, как Бог ее сотворил, и она для меня все-таки милее всех на свете. Ау! Больно! Хочу домой и позабыть все, и только наслаждаться нашими ласками, как мы одни умеем это ценить. Да, надеюсь, что Бог нас не оставит и вознаградит нас однажды за все наши теперешние лишения и мучения. Буду сейчас об этом молить Его, прочитав 3 гл. Посл(аний) к Римлянам, и лягу спать, мысленно с дусей моей, Бобинькой. Обнимаю и целую ее всю.

7 октября 1877

В 10 ч. утра. Здравствуй, дорогой Ангел моей души. Я хорошо спал, несмотря на очень холодную ночь, всего 2 градуса…

В 3 ¹/₂ ч. после полудня. […] Совершил прогулку в карете и пешком… и посетил госпиталь, куда привезли множество солдат с отмороженными ногами с Шипки, но по счастью, нет необходимости в ампутации. На солнце почти тепло, и ветер стих….

В 7 ³/₄ ч. вечера. Курьер прибыл после обеда, и твое письмо… для меня как солнце. Да, я чувствую себя любимым, как никогда не осмеливался мечтать, и отвечаю тебе тем же из глубины души, чувствуя себя счастливым и гордым тем, что Ангел как ты владеет мною и что я принадлежу тебе навсегда. Надиктованное дорогим пупусей порадовало меня как обычно, привязанность, которую он нам выказывает с самого рождения, поистине трогательна. Храни Господь для нас его и Олю, чтобы оба продолжали быть нашей радостью. Посланное тобой для полков Брянского и Архангелогородского будет им передано, как только прибудет, и я благодарю тебя за это от всего твоего сердца. Меня это ничуть не удивляет, я ведь знаю и умею ценить твое золотое сердце, но ты понимаешь, какое удовольствие это доставляет твоему Мунке, для которого ты идол, сокровище, жизнь.

В 10 ¹/₂ ч. вечера… Только что пришла хорошая новость, что второй редут, который осаждали румыны, взят. Деталей пока не знаем. Хорошее начало. Только что пришла твоя утренняя телеграмма и я доволен, что твой желудок лучше… У сына на Шипке все спокойно, но бедные войска ужасно страдают от ночного холода. Я люблю тебя, добрый Ангел, и нежно обнимаю.

Суббота, 8 октября, 10 ч. утра. Доброе утро, дорогой Ангел моей души, я спал хорошо и переполнен любовью и нежностью к тебе, моя обожаемая маленькая женушка. Утро великолепное, ночь была очень холодная. Вчера перед тем как лечь я получил скверную новость, что турки взяли назад редут, занятый румынами. Ждем теперь подробностей….

В 7 ¹/₂ ч. вечера… Ох! как я вспоминаю наши славные послеобеденные часы, когда дети любили спускаться ко мне и рассказывать тебе о чем-нибудь, перед тем как выпить свое молоко. Меня так и тянет к вам. Дай нам Бог вернуться поскорее!»

И вновь она читата строки, написанные ее собственной рукой: «Бедный император был как неприкаянный, его письма были полны грусти, и моральное состояние сказывалось на его здоровье: у него появилась бессонница, он худел. От разлуки он сделался безумно грустен. Не предвидя, когда мы вновь увидимся, не зная, что будет с нами, мы надеялись воспользоваться Парижской выставкой 1867 года, чтобы там встретиться. Как лихорадочно ждали мы этой минуты счастья, после пяти месяцев мучений. Наконец, настал счастливый день и мы поспешили в объятия друг друга.

Увы! мы вновь должны были расстаться на многие месяцы – после такого счастья это было ужасающе. На этот раз я видела, что он безутешен и мысль покинуть меня сводит его с ума, тем более что я не знала, что будет. Я видела, что он будто бы тайком от меня обдумывает какое-то решение. Позднее он признался, что обезумев от отчаяния, решился уехать со мной в Америку и не возвращаться более в Россию, что мысль страдать вдали от меня для него невыносима. Единственное, что его остановило, это тягостные обстоятельства, которые бы от этого последовали для меня из-за людской злобы. Один Бог ведает, в каком состоянии мы были; с того времени я не переставала кашлять, совершенно ослабла и слегла. Врачи послали меня на курс лечения, от которого стало только хуже… Он был в сходном состоянии и жил лишь моими письмами, а его были для меня единственным утешением. Мы жили лишь надеждой встретиться в сентябре в Петербурге… При приближении этого времени мои родители объявили, что они решили не возвращаться в Россию – для меня это был слишком жестокий удар… Я немедленно телеграфировала ему, спрашивая, что мне делать, и получила категорический ответ: в таком случае, возвращаться одной, а что касается моего устройства – он позаботится. Я поспешила к родителям и заявила, что уезжаю завтра же, что желаю им счастья, но сама лучше умру, чем буду вести это бродячее существование. Они все поняли, и при виде моей энергии поехали со мной. Император был потрясен моим болезненным состоянием, но состояние духа помогло мне… Часы, что мы проводили вместе, всегда казались нам слишком краткими, но счастье разделять радость и счастье было нашей жизнью. Его труды приносили ему столько разочарований! Дела не всегда шли так, как ему хотелось; он всегда все рассказывал мне и испытывал некоторое облегчение от того, что есть существо, которое его понимает во всем и интересуется его мыслями. Какой контраст со всеми этими придворными комедиантами».

Она ему тоже писала, и также часто: «Петергоф, четверг, 18 июня 1870, 11 ч. вечера. Помета Александра: Получ. в Варшаве 22 июня. Ах! Какая скука, просто мочи нет! Увы! Сегодня нет ни писем, ни телеграмм, что вдвойне меня печалит, ибо ты по собственному опыту понимаешь, какая мука быть без известий от существа, в котором вся твоя жизнь. Все это для меня очень дурно, и я чувствую себя совершенно разбитой и не могла уснуть, вся в мыслях о тебе, мой ангел, жизнь моя, мое все. Да благословит Бог твое прибытие в Варшаву, твое возвращение и наше свидание. Все дрожит во мне от страсти, с которой я хочу увидеть тебя. Люблю и целую тебя всего, дуся мой, моя жизнь, мое все. Пятница, 19 июня 1870, 11 ч. утра. Здравствуй, милый ангел, люблю тебя, и это ужасно переполняет всю меня. Мои мысли следуют за тобой в твоей поездке, и я чувствую, как ты вздыхаешь оттого, что ты не со мной. Мы проводили бы время вместе так приятно и веселились бы до того, что страшно было бы. Я очень плохо спала, а дождливая погода меня еще больше раздражает. Целую тебя. Люблю тебя.

Суббота, 29 июня 1870, 10 – утра. Здравствуй, милый ангел, я люблю тебя и счастлива тебя любить. Мне приснился волнующий сон, мне снилось, что мы целуемся. О! Если бы это было наяву! Я могу думать только о счастье увидеть тебя снова и это переполняет меня всю. Люблю тебя. 11 ч. вечера. Мои мысли следуют за тобой в Варшаву. Надеюсь, что ты приехал не очень усталым и будешь мне телеграфировать. Ах! Как меня тянет к тебе и как мне хочется тебя, дуся мой, моя жизнь, мое все. Я чувствую себя привязанной к тебе и влюбленной в тебя, как никогда, и могу думать только о той минуте, когда, через 5 дней, тебя увижу. О! Боже, соедини нас в добром здравии и не откажи нам в Твоем благословении. Целую, люблю, обнимаю тебя всего страстно, дуся мой, мое все. Господь с тобой!»

Уцелела записная книжка Юрьевской, озаглавленная «Сувениры, полученные от моего обожаемого Мунки» (так она называла Александра). Этот список, где указаны даты каждого подарка, создает нечто вроде хронологии их романа, где даты презентов коррелируются с датами ключевых событий из ее воспоминаний.

«1866

18 апреля. Браслет с маленьким рубином, окруженным мелкими бриллиантами.

11 июля. Кольцо с рубином.

29 июля. Браслет с рубином и четырьмя бриллиантами. Открывается. С образом в медальоне. Часы с золотой цепочкой.

27 августа. Браслет с надписью “Да сохранит Тебя Бог”, в бриллиантах. Запонки из простого золота. Кольцо Св. Варвары.

30 сентября. Евангелие.

9 октября. Хлыст с драгоценными камнями.

24 ноября. Браслет с круглым жемчугом. Медальон с жемчугом и мелкими бриллиантами. Запонки и брошь с рубинами. Альбом с анютиными глазками.

1867

…. Круглые бронзовые часы. Браслет и брошь с анютиными глазками и бриллиантами, с надписью

30 мая. Браслет с 3 анютиными глазками, разные камни. Медальон с рубином, окруженным бриллиантами.

29 июля. Золотой браслет. Подвеска в восточном стиле с разными камнями. Запонки с “Е.А.” из бриллиантов на горном хрустале.

2 октября. Множество вещей для туалета.

6 октября. Браслет с “Semper” из бирюзы. Шпилька с навершием в виде листа плюща.

24 ноября. Башлыки лиловый и черный. Веер в золотой оправе. Подвеска с жемчугом и бриллиантами с часами. Браслет с большим бриллиантом.

24 декабря. Браслет с цепочкой, рубинами и бриллиантами. Серьги с рубинами, окруженными бриллиантами. Опаловая печать в золотой оправе. Статуэтка из саксонского фарфора».

И опять ее записки расплывались перед глазами: «Всякий житейский комфорт был ему незнаком до тех дней, когда Бог послал нам эту любовь, изменившую нашу жизнь. Не было никого, ни в его семье, ни среди окружения, кто бы заботился о нем; все было лишь фальшь, комедия и корысть. Кроме меня, он никому не жаловался. Он мог легко переносить холод, и никто не давал себе труда избавить его от сквозняков. Его кровать была жесткая, как камень; я заменила ее на кровать с пружинным матрасом, который его потряс, и я заботилась, чтобы постель каждый вечер согревали. Понемногу все эти удобства устраивались, и он бывал тронут до слез каждым проявлением моего внимания».

Часть ее воспоминаний была опубликована с годами под псевдонимом Виктор Лаферте: «Император настолько дорожил радостями семейной жизни, что с радостью пользовался всяким случаем, доставлявшим ему ее сладость, и потому в последнюю неделю своей жизни, готовясь к принятию пасхального причастия, он обедал вместе со своей возлюбленной супругой и любимыми детьми.

Александр II с Екатериной Долгоруковой и детьми Георгием и Ольгой

Подав руку своей жене, чтобы, увы! в последний раз отправиться с нею в столовую, он сказал, пожимая ей руку: “Я чувствую себя сегодня таким счастливым, что мое счастье пугает меня!”»

Она изливала бумаге свои мечты и несбывшиеся надежды: «Если бы всеблагой Бог сохранил его для меня, даже без обеих ног, он все равно мог бы жить… это был бы по-прежнему он!.. В таком состоянии он принадлежал бы мне еще более, ибо ему пришлось бы отречься от императорской власти! Разве дорожила я его императорской короной, которая была мне лишь в тягость и нарушала мое счастье? Я любила в нем его самого, любила его личность, и на протяжении пятнадцати лет любила его одинаково нежно, как в первый, так и в последний день! Теперь, когда его больше нет, моя любовь переживет его утрату, я буду лелеять ее до самой могилы, куда Бог, из жалости к моему несчастью и в своем великом милосердии, вскоре призовет меня, согласно моему самому сокровенному желанию!»

Но все что было – сплыло, смытое рекой неумолимого рока. Новый император обеспечил ее и ее детей государственной рентой. Ольга и Екатерина получили право на царское приданое, а Георгий – на образование, достойное сына императора.

Великая княгиня Ольга Александровна, внучка императора Александра II, вспоминала: «Она, должно быть, очень любила моего деда. Всякий раз, как я приходила к ней, мне казалось, будто я открываю страницу истории. Жила она исключительно прошлым. В тот день, когда моего деда убили, время для неё остановилось. Она только о нём и говорила. Она сохранила все его мундиры, всю его одежду, даже домашний халат».

Долгие годы светлейшая княгиня проживет в Ницце на своей вилле «Георг», названной в память ушедшего из жизни в 1913 году любимого старшего сына. Сама она тихо угаснет в 1922 году и упокоится на русском кладбище Кокад.

На ее могиле долгое время каждый день лежали свежесрезанные розы.