Если желают видеть в византийской истории образ сущего демона во плоти – императрица Феофано прекрасно для этого подойдет. Как-никак, историки – в том числе и древние, византийские, что важно – считают, что на ее совести как минимум смерть трех императоров, из которых двое были ее мужьями (и, возможно, четвертого, из чувства самосохранения отказавшегося стать ее очередным мужем, а также пятого, свергнутого Стефана Лакапина, которого она ненавидела и который как-то весьма скоропостижно скончался после трапезы). Другой вопрос – насколько они объективны. И поскольку у нас не бульварное чтиво, нельзя не отметить, что Феофано отчасти может быть просто жертвой злой молвы и печально складывающихся обстоятельств; в то же время ее участие в убийстве Никифора II Фоки несомненно. Поэтому пусть каждый думает, как считает нужным, мы же попробуем рассказать об этой женщине и обуревающих ее страстях на основании византийских хроник и иной информации, которую удалось обнаружить.

Императрица Феофано. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы. Правда, художник не принял в расчет, что Феофано в момент предполагаемого отравления Константина VII (именно этот эпизод отображен на миниатюре) была возрастом всего лет в 19, а здесь очень уж она стара

Начало ее жизненного пути, датируемое примерно 940 г., покрыто тьмой. Известно, что дочь простого лаконского трактирщика Кротира, «красотой и изяществом превосходившая всех женщин, которые тогда были», изначально носила имя Анастасии[75], и в соответствии с ее происхождением и социальным положением площадка для имперского старта была у нее более чем скромной – не лучше, чем у Феодоры I, жены Юстиниана. Дело в том – и это было отмечено в 1-й главе – что, по воззрениям византийцев, трактирщицы и актрисы приравнивались не только друг к другу, но и к проституткам. И в этом была большая горькая доля истины, причем совершенно не было разницы, была ль женщина просто трактирной прислугой, дочерью хозяина (а порой и женой, чего уж там) или сама была хозяйкой: всем им исправно приходилось предоставлять постояльцам услуги по византийской системе «ультра все включено».

Вот, к примеру, что записал позднеантичный историк Зосим касательно Елены, матери Константина I, всеми признаваемой по происхождению трактирщицей либо дочерью трактирщика: «Когда в Риме была выставлена статуя Максенция, сына Максимиана Геркулия [25 июля 34 г.] (такова была традиция), последний счел невыносимым, что Константин – сын шлюхи, сможет осуществить свои желания, в то время как он – сын такого великого императора, должен безучастно оставаться в стороне и позволять другим получить власть, принадлежавшую ему по наследству» («Новая история», II, 9, 2).

Эпитеты, прилагаемые к матери Константина, очевидно заслуженны; дело в том, что, признавая в ней «трактирное происхождение», либо по неведению, либо из ложного стыда не делают следующего шага. Просто что в Античности, а затем и в Византии трактирная женщина оказывала посетителям и интимные услуги, что было в полном порядке вещей, как написал в своей работе «От гетеры до игуменьи. Женщина в Ранней Византии: мир чувств и жизнь тела» Н.Н. Болгов: «Законодательство Юстиниана показывает, что византийская проституция обнаруживала такую же дифференциацию и специализацию, как греко-римская. Публичные дома, театральная и уличная проституции, трактиры с женской прислугой – все это мы находим в Византии… Местом узаконенного обычаем разврата были трактиры. В Дигестах (XXIII, 2, 43) отмечается как массовое явление изобилие женщин, “бесстыдно ведущих себя в трактире или в другом заведении”. Палладий Еленопольский как общее место говорит о том, что “в харчевнях было множество блудниц” (Диалог с Феодором, XX). И конечно же, процветал разврат в гостиницах (ксенодохиях) и дворах, где происходила смена лошадей и путешественники останавливались на кратковременный отдых».

Доказательств хватит даже в житиях святых (не кастрированных нынешней церковной цензурой, разумеется, а в византийских оригиналах) – к примеру, Мария, мать св. Феодора Сикеота, владела гостиницей и публичным домом на императорской дороге в Сикеоне, что в малоазийской Галатии. Тамошний повар умудрялся сочетать работу в подобном заведении с набожностью и соблюдением постов, а качество его кулинарии было столь высоким, что Мария, благодаря его умению, способностям и репутации, превратила заурядную бордель-харчевню в заведение гораздо более высшего класса, охотно посещаемое разного рода начальниками и чиновниками.

Руины византийского публичного дома в Эфесе. Турция. Фото Е.В. Старшова

Михаил Пселл, знаменитый историк и философ Х в., пересекая вместе с неким монахом Илией Мраморное море, был вынужден слушать его рассуждения о константинопольских проститутках, кто из них хорошо подходил для своей работы, а кто – нет, и также святой отец перечислил всех трактирщиц, которые тайно или явно торговали собой (письмо 97).

Так что – понятно, откуда вылетела птица и с каким багажом.

О ее «трактирном прошлом» сообщает Иоанн Скилица, трудившийся на рубеже XI–XII вв., повествуя об устранении Романом отца «с ведома своей жены, взятой из харчевни» (246[76]; ко всему этому мы вернемся позже и изложим по порядку). Вообще, автор желчный, злой, острый, так что сложно понять, пишет ли он свои ужастики, опираясь на правду, или исходя из особенностей своей натуры.

Историк Х в. Лев Диакон, описывавший современные ему события, просто сообщает о Феофано, что «хотя она была из незнатного рода, но превосходила всех женщин своего времени красотой и соразмерностью телосложения, поэтому самодержец Роман и взял ее в жены» («История», II, 10). В другом месте он упоминает о ее лаконском происхождении – «(Никифор Фока) сочетался браком с супругой Романа, прекрасной обликом чистокровной лакедемонянкой» (там же, III, 9). Продолжатель Феофана, как явный представитель официального летописания (его труд как раз обрывается на царствовании первого мужа Феофано), без зазрений совести делает попытку «подправить» происхождение императрицы: «И в жены своему сыну царю Роману (Константин Багрянородный) дал девушку от благородных родителей, дочь Кратера, телом красивую, видом прекрасную, душой чистую, Анастасию именем. И по достоинству была она названа Багрянородным Феофано[77], как от Бога явленная и избранная. И совершились свадебные торжества во всеудивительном триклинии Юстиниана Ринотмета. И засияли радость и веселие для Багрянородного и августы Елены, что обвенчали сына с девой из древнего рода» («Жизнеописания византийских царей», VI, «Самодержавное правление Константина», 39). Переводчик и комментатор феофанова творения, Я.Н. Любарский, справедливо отмечает: «Другие византийские авторы, а вслед за ними и ученые нового времени, очень сомневаются в древности и знатности рода Феофано. Скорее, наоборот, Феофано была низкого происхождения и завоевала любовь Романа лишь своей необыкновенной красотой, о которой пишут почти все авторы. Феофано, пользовавшаяся вниманием и любовью трех царственных особ, заслужила у позднейших исследователей и романистов славу “роковой красавицы”».

Царская трапеза. Мозаика в византийском стиле, собор Сан-Марко, Венеция, Италия

То, что молодой престолонаследник (р. в 939 г.) «подцепил» будущую жену в харчевне – совершенно неудивительно при его образе жизни. Константин Багрянородный учил его и воспитывал, о чем свидетельствуют не только хронисты, но и труды самого василевса, частично дожившие до нашего времени – знаменитейший труд «Об управлении империей», адресованный как раз сыну, как будущему самодержцу; затем – «Книга церемоний», не раз упомянутая ранее; жизнеописание деда – Василия Македонянина; наконец, гигантские энциклопедические своды по различным отраслям наук – агрономии, медицине, зоологии и ветеринарии, военной тактике, дипломатии, юриспруденции, госуправлении, церемониях и т. д. – всего числом 53 (почти все – утрачены). Современник отмечал, что он мог давать дельные наставления совершенно разным людям – живописцам, каменотесам, плотникам, ювелирам, кузнецам… Но в отношении сына напрасно он старался. Роман походил на отца только в одном, и то в пороке – пристрастии к вину. Его короткое царствование продлилось всего 4 года…

Читать панегирик Продолжателя Феофана Роману – бессмысленно, там просто череда медово-липких восхвалений, кто желает, может обратиться к последней главе его труда. Лев Диакон осторожно пишет, с одной стороны, похваливая Романа, а с другой – указывая, что «он чрезмерно предавался юношеским страстям и забавам и всех, кто его побуждал к такому [времяпрепровождению], приглашал к царскому столу, чего делать не следовало» («История», I, 2). Другое дело – Скилица: «После того как Константин умер и отошел в мир иной, Роман, его сын, овладел властью. Он стал назначать архонтами только лиц, к нему расположенных и ему приятных… Будучи еще молодым и предавшись полностью развлечениям, он доверил попечение о всех делах препозиту и паракимомену Иосифу по прозвищу Вринга. Сам же ничего другого не имел в мыслях, как с развратными и испорченными людишками, похотливыми женщинами, мимами и шутами проводить время, отвлекаясь от дел». Вот, что называется «картина маслом», обрисован Роман с ног до головы. Поэтому как раз и неудивительно, что, ведя жизнь гуляки и общаясь с непотребными женщинами, он и любовницу себе нашел соответствующую. А потом, возможно, памятуя об Юстиниане и Феодоре, решил взять ее в законные супруги. Мы не склонны разделять мнение Ш. Диля, что он мог выбрать ее на пресловутом «конкурсе красоты».

Надо отдать должное отцу Романа, оказавшемуся в этом отношении довольно либеральных взглядов. Впрочем, это легко объяснимо. Ведь Константин Багрянородный – единственный, буквально выстраданный сын Льва VI, печальную историю которого с его 4 женитьбами мы упомянули в 1-й главе. Его и законным не признавали (как от четвертого брака), и родной дядя Александр готовился его кастрировать и свергнуть – благо вовремя умер; потом его буквально оттер от власти тесть – Роман I Лакапин, и, короновав, поставил трех своих сыновей впереди законного василевса (от того времени остались уникальные монеты с изображением сразу 4 правящих василевсов (один из сыновей Романа умер)). А тот, хворый и умный, учился себе да учился, за пазухой у своей обожаемой и, главное, верной во всех отношениях супруги Елене. Затем так удачно все сложилось, что бездарные сыновья Романа свергли своего родителя, а потом и Константин, дождавшись своего часа, сверг их и отправил в ссылку к отцу (об этом было упомянуто в примечании в предыдущей главе), при этом жена выступила против братьев. Поэтому ко многому он относился философски. Во-вторых, у малолетнего Романа ведь уже была столь же малолетняя жена, западная принцесса Берта – дочь итальянского короля Гуго и его любовницы (об этом говорилось в главе 1), однако она умерла в 949 г. То есть один брак уже долой! Печальный опыт Льва подсказывал, до чего может дойти дело, поэтому, надо полагать, Константин совершенно не протестовал против мезальянса своего сына (956 г.)[78], тем более что Феофано круто взялась за царицыно дело, и в 958 г. Константин стал счастливым дедом, узрев своего первого внука, Василия – будущего грозного Болгаробойцу. За ним через 2 года последовал Константин, названный так в честь своего уже умершего к тому времени ученого деда. Были еще и две дочери – Елена, очевидно, названная в честь бабушки – супруги Багрянородного, и знаменитая Анна (963 г.р.) – та самая византийская принцесса, ради руки и прочих прелестей которой крестился русский князь Владимир Красное Солнышко, да и подданных своих заодно в Днепр загнал.

Христос благословляет Романа II и его первую жену, Берту-Евдокию (резьба по слоновой кости, отдел монет, медалей и древностей Национальной Библиотеки Франции; до 1926 г. изображение ошибочно приписывалось Роману IV Диогену)

Вот такая елейная картинка счастливого византийского императорского семейства. А теперь покажем, как молодая сноха коварно развалила прежнюю императорскую семью – ведь явно расправа Романа над своими сестрами и матерью была произведена с подачи Феофано, но здесь мы немного забежали вперед, ибо при жизни Константина Багрянородного все происшедшее было бы невозможно.

Феофано и Роман подговаривают врача отравить Константина Багрянородного. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Умер Константин в столице, в ноябре 959 г., по возвращении из Малой Азии; вероятнее всего, он простудился во время путешествия, подробно описанном Продолжателем Феофана. Его последние месяцы были омрачены разногласиями с сыном Романом и Феофано – молодая пара явно противопоставляла себя старой, собирая вокруг себя оппозицию. Поэтому и разнесся слух о том, что Роман собственноручно поднес отцу чашу с ядом, приготовленную для него Феофано. Истины мы не узнаем никогда, а свидетельство Скилицы – вот. Возможно, его можно было б и проигнорировать, однако о следующем отравлении, свершенном Феофано – своего мужа Романа – пишет уже не только Скилица, но и осторожный и взвешенный Лев Диакон, хоть и с оговоркой (их свидетельства касательно смерти Романа будут приведены в соответствующем месте). А поскольку участие Феофано в убийстве ее второго мужа, Никифора Фоки, просто несомненно, можно полагать, что она начала свои кровавые деяния уже со свекра. Самое подлое, что она в этом случае использовала своего мужа – родного сына Багрянородного. Читаем Скилицу об отравлении василевса Константина:

«Роман, сын императора Константина, уже достигши зрелого возраста, не мог далее терпеть, видя, как [неудачно] ведутся дела под управлением его отца, и замышлял устранить его путем яда с ведома своей жены, взятой из харчевни. Когда Константин захотел принять слабительное лекарство, ему приготовили содержащий яд напиток и стольнику Никите поручили налить его [для питья] императору. Желая принять этот напиток у святых икон, случайно или умышленно Константин поскользнулся и пролил большую часть, остальное же выпил; [напиток] казался не действующим и безвредным, поскольку при столь малом количестве он потерял присущую ему силу. Тем не менее Константин не мог преодолеть [действия яда] и после того, как яд проник в его тело, он стал себя плохо чувствовать. На 15 году своего царствования в сентябре месяце 3 индикта в 6468 г. от [сотворения] мира император Константин отправился к горе Олимпу[79] якобы для того, чтобы молитвами обитавших там отцов получить защиту [в их благословениях] и вместе с ними отправиться в поход против сарацин в Сирии; на самом же деле, чтобы встретиться с Феодором, проедром кизикийским, который в то время пребывал там, и договориться о низложении (патриарха) Полиевкта. Побыв там, либо из-за полного ослабления тела, либо же снова отравленный сыном, он, удрученный страданиями, отправился обратно и, тяжело больной, вернулся в конце октября в столицу, [где] не завершив своих намерений, умер 9 ноября, проживши всего 54 года и 2 месяца, быв соправителем своего отца и дяди Александра, и своей матери – 13 лет, потом во время тирании Романа полных 26 лет, а после свержения [Романа I] с престола единовластно правил 15 лет. После смерти погребен был рядом со своим отцом, до последнего издыхания злясь на Полиевкта и мечтая о его низложении».

После смерти Багрянородного была осуществлена расправа с его семьей, в типично византийском стиле – чтоб не было конкурирующих линий потомства. Причем это зафиксировал даже вполне лояльный к Роману Продолжатель Феофана: «Сестер же своих Зою, Феодору, Агафу, Феофано и Анну он из царских палат перевел и постриг в монахини в Каниклий, в который была пострижена в монахини и августа Софья, жена царя Христофора; хотя и мать Романа Елена, и они сами рыдали, стенали, заламывали руки, бросались на шею друг другу, однако достигли этим не больше, чем пустыми и никчемными слезами. А по прошествии дней самодержец опять перевел их в новое место – Зою, Феодору и Феофано отправил во дворец Антиоха, а Агафу сослал в монастырь, основанный и построенный царственным Романом – дедом самодержца. И распорядился выдавать им то же, что получали во дворце» («Жизнеописания византийских царей», VI – «Царствование Романа, сына Константина Багрянородного», 3). Правда, потом участь матери Романа он несколько «смазывает», связывая ее кончину с радостью о рождении второго внука: «Царь Роман после смерти отца заимел второго сына, которого назвал Константином. И вскоре венчается Константин патриархом Полиевктом на амвоне Святой Софии (Константин венчан соправителем отца в 962 г., Василий – еще раньше, в 960 г. – Е.С.). Августа же Елена, возлежа во дворце, радовалась вместе с царем и после долгой болезни скончалась в благочестии девятнадцатого числа сентября месяца. Он по-царски почтил ее: августу поместили на ложе, отделанное золотом, жемчугами и драгоценными камнями, синклит проводил тело, а похоронили ее в гробнице рядом с отцом, в монастыре, основанном ее отцом Романом, в Мирелее» (там же, 6).

Гораздо интереснее сообщение Скилицы, в котором он прямо обвиняет Феофано в заточении новой родни, а насильно постриженные принцессы из принципа не смиряются со своим новым положением и нарочно едят мясо, монахиням, разумеется, недозволенное; что касается Елены, вдовы Багрянородного, один текст прекрасно дополняет другой: «Роман под влиянием своей жены пытался удалить свою мать Елену и своих сестер и переселить их во Дворцы Антиоха. Узнав об этом, Елена обратилась к сыну со слезами и мольбой, усовещевала, стыдила сына, который устрашился ее проклятий. И она получила разрешение остаться на месте. Но сестер он удалил и при участии Иоанна, настоятеля Студийского монастыря, постриг в монахини. Они же тотчас после его ухода сбросили монашеские одеяния и стали есть мясо. Елена, тяжело переживая удаление дочерей, прожила недолго и 20 сентября 5 индикта умерла. Ее похоронили с царственной пышностью в гробнице отца».

А тем временем надо оставить Феофано наслаждаться властью на зачищенном ею поле, Романа – предаваться спортивным состязаниям и прочему беспутству, ему уж не так долго осталось, и ввести новое лицо в назревающую любовную драму, поистине трагическое, а также поведать об обстоятельствах, приведших его к ложу Феофано и короне византийских василевсов. Равно как и к могиле.

Речь о Никифоре Фоке, полководце армянского происхождения, родом из Каппадокии. Позже, когда он и его семья ненадолго дорвутся до власти, возникнет легенда о том, что их предок – не кто иной, как один из самых зловещих персонажей ранней византийской истории – император Фока, бывший центурион, в 602 г. свергнувший императора Маврикия и истребивший всю его многочисленную семью. Следует сказать о нем пару слов, почему же каппадокийские Фоки претендовали на родство с ним, о котором Константин Манассия фантазировал в XII в. «Когда Фока взял власть и скипетр, сразу же все увидели спрятанного в его утробе злобного зверя. Император был склонен к убийствам, любил удовольствия, пил неразбавленное вино, а, выпив, зверел и становился бешеным. Кроме вина, он пил кровь, как злой лев, и, мало того, любил пировать прямо на телах погубленных им людей. Фока даже счел этот напиток, то есть кровь, зельем приятным – как нектар, только несравненно слаще». Ну, с этим все понятно: поскольку «выскочка» Фока враждовал со старой сенаторской знатью и действительно с размаху пластал ее направо и налево, она, в итоге расправившись с ним, и оставила о нем отзыв в истории, как о злобном тиране, что позже и воспроизвел Манассия. То же отношение, видимо, было и у Церкви, по крайней мере восточной: Анастасий Синаит приводит следующий любопытный диалог отшельника с Богом. Человек спрашивает Всевышнего, все ли властители назначаются с Божьего одобрения. Тот отвечает утвердительно. Следует закономерный вопрос: «Тогда почему, Господи, ты послал злого Фоку править ромеями?», на что получил следующий ответ: «Потому что Я не нашел никого хуже». Такая вот персонифицированная кара от Отца Небесного. Но и этот взгляд понятен – как правило, Церковь самозабвенно пляшет под дудку василевса, отражая насущную политику и идеологию. А вот папы римские, к примеру, были о христолюбивом василевсе Фоке радикально иного мнения, в Риме до сих пор стоит колонна, поставленная в его честь, св. Григорий Двоеслов состоял в елейной переписке с Фокой и его супругой. Так что не так был страшен древний Фока, как его размалевали, его вполне можно было бы взять в предки. Зачем – ответ очевиден: чтобы легитимизировать свою власть, основания для которой, как будет показано далее, оказались весьма шаткими.

Золотой солид с изображением императора Фоки, на родство с которым претендовали каппадокийские Фоки. Это самый первый византийский император, носивший бороду

Кроме того, возвышение Никифора и его брата Льва, равно как и их падение, и последовавшая затем борьба Варды Фоки (племянника Никифора и сына Льва) и его сына Никифора с Василием II за византийский трон – это отражение новой фазы развития Византии, когда влиятельные провинциальные роды, чьи представители, все более становившиеся своеобразными царьками в защищаемом ими от арабов приграничье, заявили свои претензии на владение империей. Позже это отразится в «монополии» на власть таких семей, как Комнины, Дуки, Ангелы, Кантакузины и Палеологи. Конечно, будут и дворцовые перевороты, убийства, насильные пострижения, гражданские войны – и тем не менее власть станет более стабильной, сыновья будут относительно спокойно наследовать отцам и т. п. Как свидетельствовал известный книгой своих коварных советов стратег Кекавмен, любой из приграничных «топархов» – правителей областей, и даже многих «акритов» – военных поселенцев – вполне мог оперативно собрать целое войско, которое мог спокойно употребить как против арабов, так и против своих же византийских соседей[80]. Недаром Василий II, посетив Малую Азию в 996 г., был крайне неприятно удивлен могуществом местных приграничных «царьков» (тогда, к примеру, магнат Евстафий Малеин запросто пригласил на постой в свои владения все (!) императорское войско), что тут же подвигло его издать закон об уничтожении сорокалетней давности на право скупки мелких землевладений, призванный защитить участки крестьян и стратиотов от поглощения их крупными и влиятельными соседями (это же произошло с хозяйством св. Филарета Милостивого, как рассказывает его «Житие», написанное родным внуком) и обращения в зависимость их бывших хозяев. Некоторые поместья василевс тогда просто конфисковал. Когда императору сдался мятежник Варда Склир, он доверительно посоветовал ему изнурять провинциальных магнатов службой и налогами, чтоб они не радели о хозяйстве, не могли богатеть и усиливаться.

Беда рода Фок заключалась в том, что они выступили чуть раньше, чем для этого окончательно созрели исторические условия, и потому – пали.

Самый первый из известных каппадокийских Фок – не древний василевс, но реальный предок – был относительно скромного происхождения, возможно, из простых воинов, дослужившийся до звания турмарха. Его сын Никифор, иногда именуемый Никифором Старшим для отличия от будущего императора, который приходился ему внуком, прославился победами над арабами в Южной Италии и стал доместиком схол (главнокомандующим вооруженными силами). Полководцами, правда, не столь удачными, стали и его сыновья – доместик схол Лев, разбитый болгарским царем Симеоном и позже ослепленный узурпатором Романом Лакапином (тестем Багрянородного), и Варда Старший, уцелевший при Лакапине и даже ставший патрикием, но понесший тяжелое поражение от мусульман, так что даже в 953 г. был вынужден оставить одного из своих сыновей, Константина (стратега фемы Селевкия), в заложниках у Алеппского эмира (этот Фока вскоре (в 954 г.) умер при таинственных обстоятельствах). Получив страшный удар вражеским оружием в лицо, он оставил военную службу в звании магистра. Двумя другими сыновьями Варды Старшего были Никифор (стратег фемы Анатоликон), новый герой нашего повествования, и Лев (стратег Каппадокии), пророчески названный в честь ослепленного дяди, поскольку и сам не избегнет этой же участи.

Византийский полководец. Резьба по слоновой кости

Как видим, к описываемому времени Фоки изрядно укрепились на важнейших военных постах империи. В 960 г. Никифор, еще в прежнее царствование отличившийся в Сирии, был доместиком схол Востока, а его брат Лев – Запада, оба были почтены званиями магистров. Фактически оба брата держали в руках все вооруженные силы империи. Всесильный придворный евнух, Иосиф Вринга, бывший друнгарий флота, человек гордый и заносчивый, но при этом талантливый и деятельный («ум дельный, прямой и неусыпный», как охарактеризовал его Продолжатель Феофана в последней книге своего труда), был «завещан» Роману еще его умирающим отцом, и Роман с радостью взвалил на него все государственные заботы. И вот бывший флотский решил, что настало время осуществить одну важнейшую военную операцию: речь идет об отвоевании Крита у арабов.

Еще Гомер восторженно писал: «Остров есть Крит посреди виноцветного моря прекрасный, // Тучный, отвсюду объятый водами…» Стратегическое значение и местоположение Крита трудно переоценить: еще в древнейшие времена, при царе Миносе (которого, естественно, не следует рассматривать лишь как легендарного содержателя Минотавра), он являлся центром морской империи критских царей – «талассократии», простиравшейся от Малой Азии до Италии. Расположенный на морском перекрестке континентов, равно близкий к Европе, Азии и Африке, он был и крупнейшим торгово-перевалочным центром, и сердцевиной той паутины, что позволяла его хозяевам контролировать все ближние и дальние острова и побережья. В 820-х гг. Византия Крита лишилась – им овладели египетские арабы, мгновенно «оседлавшие» местные торговые пути с целью их разорения, равно как и цветущих прибрежных городов, и островов – как пишет Продолжатель Феофана, «критяне (имея в виду арабов. – Е.С.) с тех пор, как захватили этот огромный остров, каждодневно чинили зло и беды на ромейской земле, захватывая добычу и пленных» («Жизнеописания византийских царей», VI – «Царствование Романа, сына Константина Багрянородного», 7). С этим надо было что-то делать, но осознавать и стремиться – еще далеко не значит исполнить. Раз за разом византийцы пытались вернуть Крит, и вновь и вновь – неудачно. Первое поражение понесла Феодора II в 843 г., затем – Михаил III, Василий I, Лев VI и Константин VII Багрянородный. Последнее поражение, понесенное бездарным командующим-евнухом Гонгилой между 947 и 956 гг., еще у всех было довольно свежо в памяти, поэтому Вринге потребовалось немало труда убедить синклитиков и василевса согласиться на очередную попытку. Не последнюю роль в этом сыграл прекрасно подготовленный и снабженный им флот, в том числе – корабли с огнеметными сифонами, выпускавшие знаменитый «греческий огонь», горевший даже на воде: «Судов, оснащенных жидким огнем, было 2 000, дромонов 1 000, кораблей, груженных продовольствием и воинским снаряжением, – 307» (там же, 10; правда, в «Житии» св. Афанасия Афонского приведена куда более скромная, но, вероятно, и более реальная цифра – 250 кораблей). Командовал флотом китонит-страж Михаил, а вся операция была возложена на доместика Никифора Фоку.

Применение знаменитого «греческого огня» в морском бою. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Дальнейшие события явно показали, что отношения Никифора с Врингой были отвратительными; интересно, почему же евнух возложил на него такое дело? Вряд ли он желал Фоке позора и поражения – это был бы в первую очередь его собственный провал, как вдохновителя и организатора экспедиции. Значит, личные амбиции уступили место соображениям о пользе дела? Может, и так, но Вринга не мог не осознавать, как многократно возрастет влияние и слава Никифора в случае успеха предприятия. Надеялся, что Никифор погибнет, и, может, сам бы что-то предпринял в этом отношении, списав покушение на превратности войны? Но тогда гибель такого полководца могла бы обрушить все предприятие, так не раз бывало. В общем, сложно решать за евнуха, но ко всем этим соображениям придется вернуться чуть позже.

Осада главной критской крепости арабов, Хандака (ныне – Ираклион), продолжалась примерно 8 месяцев (высадка произошла 13 июля 960 г., Хандак был обложен позже, взят 7 марта 961 г.) и прекрасно описана в «Истории» Льва Диакона[81]. Надо отдать должное Вринге – он провел и блестящую дипломатическую подготовку операции, т. к. отмечается, что за все это время критским арабам не прислал подмоги ни один исламский властитель – чего весьма опасались высшие синклитики перед войной. Лишь эмир Алеппо напал из Киликии на, как ему казалось, ослабленные границы Византии, но против него был отправлен доместик Запада (коль скоро доместик Востока воевал на Крите) Лев Фока, имевший с эмиром давние счеты за смерть у него в плену брата Константина, об этом было упомянуто ранее.

Далее Лев Диакон повествует о том, как Никифор, нагруженный богатейшей добычей с Крита, прибыл в столицу и отпраздновал триумф: «Опустошая пиратскими разбойничьими набегами берега обоих материков, [критяне] накопили неисчислимые сокровища… Самодержец Роман принял его (Фоку. – Е.С.) с великими почестями, весь город собрался на его триумф в театре, изумляясь обилию и великолепию добычи. Там можно было увидеть груды золота и серебра, варварские монеты из чистого золота, вытканные золотом одежды, пурпурные ковры, всякого рода драгоценную утварь тончайшей работы, сверкающую золотом и камнями; в неисчислимом количестве были там самые разнообразные доспехи: шлемы и мечи, золоченые панцири и копья, щиты и тугие луки; всего этого было такое множество, что казалось, будто река изобилия втекает в город, и всякий находившийся в театре мог бы сказать, что туда снесено все богатство земли варваров. Следом шла собранная в несметном множестве толпа обращенных в рабство варваров» («История», I, 8). После этого Роман направил Фоку на восток, на помощь брату, Лев Диакон пишет об этом в следующих выражениях: «После того как Никифор при восторженном изумлении всего народа справил триумф, самодержец Роман преподнес ему роскошные дары и вручил ему власть над Азией» (там же, I, 9).

Византийский храм в местечке Фоделе на Крите, рядом с домом, где родился и жил Эль-Греко. Фото Е.В. Старшова

Скилица иначе излагает последовательность событий, утверждая, что интригами Вринги и опасениями Романа Никифор был лишен возможности прибыть в столицу после взятия Крита и отпраздновал триумф позже – уже после смерти Романа и победы на востоке – однако следует отдать предпочтение Льву Диакону как современнику описываемых событий. Для нас, однако, важно другое: скорее всего, именно во время этого потрясающего триумфа Феофано обратила внимание на Никифора. Разумеется, заслуженный воин был полной противоположностью ее легкомысленному супругу. Суровый, загорелый, истинный воин, хотя далеко не красавец, и ему уже за 50… Истинный Геракл, по отзыву Льва Диакона (на момент его коронации, 963 г.): «Вот какая у него была наружность. Цвет лица более приближался к темному, чем к светлому; волосы густые и черные; глаза [также] черные, озабоченные размышлением, прятались под мохнатыми бровями; нос не тонкий и не толстый, слегка крючковатый; борода правильной формы, с редкой сединой по бокам. Стан у него был округлый и плотный, грудь и плечи очень широкие, а мужеством и силой он напоминал прославленного Геракла. Разумом, целомудрием и способностью принимать безошибочные решения он превосходил всех людей, рожденных в его время» («История», III, 8).

Но это – портрет героический, а есть еще и карикатурный, автор которого – уже не раз упомянутый выше западный дипломат Лиутпранд Кремонский. Ранее ему уже доводилось бывать в Константинополе, и прием, оказанный ему теперь при Никифоре Фоке (968 г.), совершенно ему не понравился, что он вдохновенно и зафиксировал навеки в своих записках. Разумеется, «хозяину» Константинополя тоже досталось от разъяренного посла: «В день Св. Троицы, меня ввели во дворец, который называют Στεφάνα, то есть Коронным, к Никифору, довольно нелепому человеку, пигмею с тупой головой и маленькими, как у крота, глазками; короткая, широкая и густая с проседью борода, а также шея в палец высотой уродовали и безобразили его; мохнатый из-за обильно и густо растущих волос, цветом кожи – эфиоп, “с которым не захочешь повстречаться посреди ночи”, он имел одутловатый живот и тощий зад; бёдра сравнительно с его малым ростом были слишком длинны, а голени – слишком коротки, пятки и стопы – соразмерной длины; одет он был в роскошное шерстяное платье, но слишком старое и от долгого употребления зловонное и тусклое, обут в сикионские башмаки; дерзкий на язык, с лисьими повадками, по вероломству и лжи – истинный Улисс… Пока он шёл, словно ползучее чудовище, льстивые псаломщики кричали: “Вот идёт утренняя звезда, восходит Эос, взором отражающая лучи солнца, бледная смерть сарацин, Никифор μέδων, то есть государь!” И далее пели: “μέδωντι, то есть государю Никифору, πολλά ‘έτη, то есть многие лета! Народы, поклоняйтесь ему, чтите его, склоняйте перед ним свои шеи!” Насколько было бы правильнее петь: “Иди, потухший уголь, μέλλε, ковыляющий, словно старуха, ликом Сильван, мужиковатый, блудливый, козлоногий, рогатый, двучленный; вечно небритый, глупый и неотёсанный варвар; суровый, косматый и мятежный каппадокиец!”… (Никифор, сев на коня) заставил меня рассмеяться, ибо сидел на нетерпеливом и необузданном коне – столь маленький на столь огромном. Это напомнило мне куклу, которую… славяне привязывают к жеребёнку, позволяя ему затем следовать за матерью без узды» («Отчет о посольстве в Константинополь», 3, 10, 23).

Вот, как говорится, выбирайте. Возможно, истина кроется где-то посередине. По крайней мере, злоязычный Скилица утверждал, что Феофано отдалась Никифору еще при жизни мужа: «Существует и другая и, как кажется, более достоверная (версия), что [Фока] уже длительное время мучился желанием захватить императорскую власть и распален он был не столько страстью к ней, сколько к императрице Феофано; он вступил с нею в связь, когда жил в столице, и часто посылал к ней своего преданнейшего слугу Михаила. Обнаружив это, Вринга и стал относиться к нему с подозрением». А причины?.. М.М. Жванецкий говаривал, что гораздо легче женщину поменять, чем понять. Может, и вправду очаровал герой, покоритель Крита (кстати, память Никифора II Фоки на острове благоговейно чтут доселе, в ираклионском храме Св. Апостола Тита, переделанном из турецкой мечети, помещена его икона); а может, и по пословице: «Понравился сатана пуще ясного соколá».

Икона василевса Никифора II Фоки в храме апостола Тита в Ираклионе на о. Крит. Фото Е.В. Старшова

Так или иначе, наши византийские источники определенно склоняются к версии отравления Феофано своего мужа (15 марта 963 г.). Лев Диакон пишет: «Говорят, что самодержец Роман ушел из жизни следующим образом. Взяв власть в свои руки, он проявил себя как кроткий, скромный и заботящийся о подданных правитель, но затем какие-то негодяи, рабы брюха и того, что под брюхом, втерлись к нему в доверие и подчинили его своему влиянию, развратили добродетельный нрав юноши, приучили его к роскоши и необузданным наслаждениям, возбудили в нем склонность к противоестественным страстям. И вышло так, что во время постов, предназначенных боговдохновенными людьми для очищения душ и устремления к возвышенному, эти погубители, захватив с собою Романа, отправлялись охотиться на оленей, скача по неприступным горам. [Однажды], когда они возвращались оттуда, самодержец был совершенно разбит и едва дышал. Некоторые передают, что у него от неумеренной верховой езды начались смертельные спазмы, большинство же подозревает, что его опоили ядом, принесенным из женской половины дворца» («История», II, 10).

А вот известие Скилицы: «15 марта 6 индикта в 6471 г. умер император Роман, достигши 24-летнего возраста, процарствовав 13 лет, 4 месяца и 5 дней. По мнению одних [он умер], изнурив свою плоть позорнейшими и сластолюбивыми поступками. Но имеется и другое мнение – что он был отравлен ядом».

Правда, может показаться, что хронисты выступают здесь как сплетники, не беря на себя ответственность утверждать наверняка. На это можно было б и не обратить особого внимания, если б не одно обстоятельство: теоретически Феофано смерть мужа была невыгодна, оставляя ее вдовой с малолетними детьми в окружении целой стаи властолюбивых акул[82]. Другое дело, если она обо всем уже заранее сговорилась с Никифором, и некоторые дальнейшие события были всего лишь комедией, непригодной даже для обмана легковерного народа. Это – первый вариант развития событий, основной. Второй – что она, овдовев, просто оперативно «подцепила» бравого полководца просто для самосохранения и спасения своих детей, малолетних василевсов, от свержения и искалечения. Недаром, достигая консенсуса по поводу своей кандидатуры василевса, Фока обещал патриарху, Вринге и синклиту, что «пусть они примут его как самодержца, а он будет заботиться о детях повелителя Романа и воспитывать их до зрелого возраста» (Лев Диакон, «История», III, 27). Так считает и Ш. Диль: «Есть много данных предполагать, что молодая женщина вела себя безупречно, пока был жив Роман II (французский автор, как обычно, склонный обелять своих героинь, явно игнорирует свидетельство Скилицы о том, что Феофано соблазнила Никифора еще при жизни Романа; более того, М.Я. Сюзюмов и С.А. Иванов пишут о ее первенце Василии: «Лев (Диакон) не дал описания императора. Высокого роста, энергичный, Василий II производил сильное впечатление – он не был похож на отца, деда или прадеда ни обликом, ни, главное, настойчивостью в делах. Р. Дженкинз (1966, 500, и сл.) предположил даже, что императрица Феофано родила его от какого-то варяжского наемника. (Есть также версия, что некоторые черты характера Василий унаследовал от прабабушки Евдокии Ингерины – скандинавки. – Е.С.)[83]. После смерти его она вышла замуж, главным образом по соображениям политическим, за человека лет на тридцать старше ее; в этом нет ничего особенно редкого или необычайного в жизни монархов или простых смертных; и не настаивая на том пункте, что это замужество являлось для Феофано, быть может, единственным средством сохранить престол для своих сыновей, во всяком случае, никак не следует порицать ее за то, что, по ее мнению, ради верховной власти стоило принести некоторые жертвы». Кроме того, есть добавочные линии фронтов разворачивавшихся противостояний: Вринга боялся и не доверял Никифору, готовя его ослепление; евнуха, из-за его властолюбия, опасалась назначенная регентшей Феофано («Вслед за смертью василевса царская власть перешла по решению патриарха Полиевкта и синклита к малолетним его сыновьям Василию и Константину, которые находились еще на попечении кормилиц, и к их матери Феофано» – там же, II, 10)[84]; кроме того, у Вринги был еще один умнейший, причем обиженный им противник, евнух Василий Ноф – незаконный сын Романа I Лакапина, прижитый им от «скифянки» (считают, что русской) и оскопленный, чтоб избежать конкуренции с законными братьями. Он был паракимоменом при Багрянородном (приходясь ему шурином), но при воцарении Романа II Вринга Нофа, что называется, «съел» – правда, не до конца, о чем потом, конечно, пожалел.

Высокопоставленный византийский евнух. Старинная гравюра

Фактический военный переворот, приведший Никифора к власти, распадается на два отдельных действия: несмотря на протесты Вринги, Фока после побед на востоке и смерти Романа оперативно прибыл в Константинополь (апрель 863 г.), и Лев Диакон «проговаривается», что уже тогда, собираясь отпраздновать триумф, он планировал совершить переворот в свою пользу: «Никифор хотел было тотчас же поднять мятеж, но у него не было наготове достаточного числа воинов – ведь войско по его же приказу разошлось по домам, – и он побоялся вступить немедленно в столь трудную борьбу. Поэтому он предпочел повременить с выступлением, решив войти в Византий, отпраздновать триумф и в том случае, если правители вверят ему войско (а ведь он знал, что, кроме него, никто не отважится противостоять натиску варваров), вновь собрать воинов, взвесить все обстоятельства и уверенно вступить в борьбу за верховную власть. Поразмыслив таким образом и приняв решение, Никифор направился в Византий, [где был] восторженно встречен народом и синклитом; во время триумфа он показал всю захваченную добычу, отдал отобранные у варваров богатства в государственную казну и удалился в свой дом на покой» (там же, II, 11).

Скилица приводит интересные подробности того, как Фока обманул подозрительного Врингу: «В апреле месяце того же 6 индикта вступил Никифор Фока в Константинополь по приказанию правительницы, хотя Иосиф снова, как всегда, препятствовал этому. Никифор принял на ипподроме триумф [в награду] за ту добычу, которую захватил на Крите и в Веррии. Он привез и часть плаща Иоанна Крестителя, которую нашел сохранившейся в Веррии. Именно [этого возвышения] Никифора и боялся имевший его под подозрением Вринга. Однако [Никифор], хитро притворяясь, сумел обмануть его следующим образом. Взяв с собой одного из щитоносцев, Фока в час утренней трапезы пришел к дому Иосифа. Постучав в дверь, он приказал привратнику сообщить, кто пришел. Когда он доложил, [Никифор] по приказанию [Вринги] вошел в дом и, застав Иосифа у себя, показал ему власяную рубашку, поверх которой он надевал платье, и клятвенно уверял, что он возлюбил монашескую жизнь и уже давно принял бы схиму и оставил бы всякую мирскую заботу, если бы не удержала его преданность императорам Константину и Роману, и что он желает не мешкая исполнить свое желание. И он умолял, чтобы его не подозревали понапрасну. Увидев это, Иосиф тотчас же пал к его ногам, прося прощение и уверяя, что он никогда не поверит кому-либо, говорящему что-то против Никифора».

Вскоре Вринга раскаялся в своем легковерии и начал действовать. Два наших хрониста, Лев и Скилица, рассказывают о разных его мерах, и получается так, что один рассказ прекрасно дополняет другой. По Диакону, евнух начал гадить еще в столице: «Иосиф опасался пребывания Никифора в столице, потому что тот, пользуясь благодаря своим победам и доблести в сражениях горячей любовью войска и восхищением народа, мог поднять мятеж против правителей. Именно поэтому он пригласил полководца во дворец, чтобы [теперь, когда] он остался без войска, схватить его, ослепить и отправить в изгнание. Полководец был удивительно проницателен и легко постигал коварные замыслы людей; он разгадал мерзкую хитрость Иосифа и отправился в великую церковь, чтобы посовещаться с патриархом Полиевктом, мужем, в совершенстве изучившим божественную и мирскую премудрость, с юности выбравшим путь монашества и лишений, превосходившим всех людей откровенностью суждений, которая была дана ему, скопцу, достигшему глубокой старости, не только природою, но также нестяжанием и простым безукоризненно скромным образом жизни» («История», II, 11).

Никифор долго жаловался скопцу, вот, мол, как родина платит своему герою, и в итоге, после долгих переговоров, синклит и патриарх принудили Врингу к миру с Никифором, которому фактически посулили царскую власть: «Собравшиеся обязали Никифора страшной клятвой никогда не отвергать власть малолетних государей и не замышлять ничего нечестивого против их правления. В свою очередь [члены синклита] поклялись не смещать и не назначать никого из стоящих у власти на высшие должности без его согласия и управлять государством, сообразуясь с его советами, по общему разумению. Никифор был провозглашен стратигом-автократором[85] Азии, после чего собрание закончилось, и все, выйдя из дворца, разошлись по домам» (там же, II, 12).

Современный интерьер храма Св. Софии. Стамбул, Турция

Вопрос таким образом оказался в слегка подвешенном состоянии. Вроде бы и амбиции Никифора удовлетворили, и с глаз долой отправили – в Каппадокию. Может, надеялись все переиграть в его отсутствие. Но и Фока не протестовал – он ведь отправился к войску, кроме того, полученное назначение официально давало ему возможность двинуть войска на столицу (такова была особенность византийской военной бюрократии того времени, без занимаемого поста любые действия нелегитимны, и напротив, любые, кажущиеся незаконными, действия могут быть истолкованы как законные, происходящие по повелению начальника).

Так закончился первый акт овладения Фокой властью. Второй не заставил себя долго ждать. То ли его спровоцировал Вринга, то или Никифор сам все подстроил, что тоже нельзя исключать. Лев подробно рассказывает о том, как Вринга соблазнял верховной властью Мариана, командовавшего войсками в Италии, но тот, отказавшись участвовать в черном деле («Перестань поощрять и подстрекать обезьяну на борьбу против вооруженного великана»), порекомендовал ему обратиться к Цимисхию – родственнику Никифора (то ли племяннику, то ли двоюродному брату по матери), которого охарактеризовал как «мужа тщеславного, чрезмерно честолюбивого и искусного в военном деле, которого воины уважают и почитают вторым после стратига». Евнух попросил Цимисхия выдать ему Фоку, обещая сан доместика Востока, а затем – и верховную власть; но Цимисхий предпочел открыться дяде, все войско возмутилось, что «безродный скопец с малолетними детьми помыкает, как ему заблагорассудится, воинственными мужами», и провозгласило Никифора императором; тот пожаловал Цимисхия в магистры и доместики Востока, и пошел на столицу (см.: Лев Диакон, «История», III, 1–6).

Скилица ведет рассказ несколько иначе и намного короче, но суть его та же: «Вринга, обманутый Никифором тем способом, о котором мы говорили, позволивший ему вернуться домой, раскаялся, что сделал это к худшему, так как, имея в тенетах зверя, позволил ему скрыться, самым глупым образом выпустив его. Итак, он начал размышлять, как и с помощью какой хитрости избавиться от забот об этом. И вот показалось ему более полезным написать магистру Иоанну Цимисхию, очень храброму и энергичному мужу, который после Фоки был в числе наиболее прославленных ромейских стратигов и который тогда являлся стратигом Анатолика, а также [написать] магистру Роману Куркуасу, наиболее прославленному и знатному, который тогда занимал должность стратилата Востока, [этим лицам он решил] послать письма и, возбуждая их честолюбие обещаниями подарков и почестей, побудить их к тому, чтобы они схватили Фоку. И были написаны письма, а смысл этих писем сводился к следующему: если они, выступивши, схватят Фоку и постригут его в монахи или каким-либо другим образом его устранят, то величайшую власть доместика схол Востока получит Иоанн, должность доместика схол Запада – Роман. После того как письма были доставлены названным лицам, они, поскольку очень дружественно относились к Фоке, сразу же показали их ему и стали призывать Фоку проявить силу и решиться на нечто мужественное и храброе. Но так как он медлил и уклонялся [от решения], они начали угрожать, что сами убьют его. Поэтому, устрашенный угрозой смерти, он принял их предложение, и 2 июля того же 6 индикта все восточное войско по наущению Цимисхия провозгласило [Фоку] императором ромеев» (далее Скилица озвучивает версию, приведенную выше – о том, что Фока сам жаждал власти, а еще больше – Феофано).

Древняя византийская церемония провозглашения императора путем поднятия его войском на щит. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Теперь к рассказу подключается третий источник – «Рассказ о провозглашении императором Никифора (Фоки), бывшего до того доместиком сход Востока, христолюбивого и храбрейшего» из «Книги церемоний» (гл. 96). Попробуем дать на их сочетании общую картину. Вринга попытался организовать сопротивление и не пустить Никифора в столицу, и даже спешно короновать кого-нибудь василевсом, чтоб тот отдал команду войскам Никифора сложить оружие (как сообщает Скилица), он даже хотел взять в заложники старика Варду – отца Никифора и Льва (последний успел бежать из-под охраны из Константинополя к брату), но тот успел укрыться в храме Св. Софии (согласно «Книге церемоний», Вринга хотел ослепить Варду и Льва). Тогда он захватил детей Феофано и укрылся с ними в храме Св. Софии («Отправившись во дворец, он захватил с собой детей императора Романа и верхними переулками прибыл в храм [Св. Софии] около полудня, когда там не было народа»[86], там же) – несоответствие с данными, что там же скрывался и Варда, «Книга церемоний» объясняет тем, что евнух отправил того из Софии под арест в свой дом, но по пути его освободил возмущенный народ (Д. Норвич, впрочем, допускает агрессивный обмен репликами, который мог состояться меж Вардой и Врингой в храме божьем в присутствии малолетних императоров). Народ и вправду восстал – какая-то простая константинопольская баба кинула в голову патрикия Мариана, командовавшего отрядом Вринги, цветочный горшок, и так убила. Разорялись и разрушались дома ненавистных чиновников и придворных, обильно лилась их поганая кровь. Многие, пользуясь случаем, истребляли своих обидчиков и врагов, сводя старые счеты. Вринга покинул храм, но потом в страхе вернулся; бунт продолжался три дня (по Скилице, Вринга пришел в Софию, когда понял, что все кончено, и ранее оттуда уже вышел торжествующий Варда; Диакон меняет последовательность – трясущийся от страха евнух прибыл, Варда вышел). Евнух угрожал, что уморит плебс голодом, и якобы отдал хлебопекам приказ прекратить работу. И вот тогда в дело вмешался Василий Ноф: «Вооружив своих дворовых, числом свыше трех тысяч, панцирями, защитными поясами, шлемами, щитами, дротиками и мечами, он вместе с народом напал на дома Иосифа и его сообщников. Предав их разграблению, разорению и разрушению, [Василий] поспешил к месту снаряжения кораблей, где при содействии народа и синклита вооружил огненосные суда для отправки к Никифору. Тотчас же погрузившись на эти корабли, Никифор причалил к монастырю Авраамитов, который называется также Нерукотворным; оттуда он выслал воинов для захвата царского дворца» (Лев Диакон, «История», III, 7). Вринга бежал, позже был арестован и сослан; старый Варда вышел из храма, и сын-василевс, короновавшись 16 августа, возвел его в сан кесаря. Ноф стал проедром, Лев – куропалатом и магистром. Цимисхий получил свои милости ранее.

Руины одного из константинопольских дворцов – «Дом Багрянородного», ошибочно считающийся частью Влахернского дворца, он же – Текфур-Сарай по-турецки. Стамбул, Турция

Что же Феофано? Хронисты молчат об ее участии во всем произошедшем, хотя, как верно отмечает Ш. Диль, «по всей вероятности, из глубины гинекея Феофано тайно сносилась с предводителями восстания. Хотя ее имя не было произнесено нигде, эта женщина, честолюбивая и интриганка, была душой только что совершившихся великих событий». В этой связи только ее раз отметим, что она рисковала своими детьми, которых для обеспечения своей безопасности захватил Вринга. А вот после путча… Период между 16 августа и 20 сентября весьма интересен в отношении Феофано. Дело в том, что императрица была… сослана Никифором в старую крепость Петрион на северном берегу бухты Золотой Рог! Как пишет Скилица: «Полиевкт короновал его (Никифора. – Е.С.) на амвоне святой Великой церкви – был тот день воскресеньем 16 августа 6 индикта. Никифор поручил монаху и синкелу Антонию Студиту вывести Феофано из императорского дворца и перевести во дворец Петрий». Пауза для размышления – для чего это было сделано? Тонкая политическая игра или же брак регентши с Фокой не был предусмотрен? Или если был – выходит, Никифор нарушил договор? Почему?

Вопросов много, но на последний мы, с помощью Льва Диакона, ответим: дело было в духовном родстве. Никифор был крестным отцом детей Феофано, то есть кумом, а по церковным канонам их брак был невозможен. Вот мы нашли канон, идеально подходящий под случай Никифора и Феофано, принят т. н. Пято-шестым Трулльским собором 691–692 гг. (был и такой, имеет такое причудливое название потому, что принял большой свод канонов, восполняя отсутствие канонотворчества на V и VI Вселенских соборах; труллы – своды особого рода в зале императорского дворца, где проходили заседания): «Родство по духу больше союза по телу, а мы узнали о случаях, когда некоторые становятся восприемниками детей от святого и спасительного крещения и после этого вступают в брачное сожительство с их матерями, когда те овдовеют. Поэтому мы определяем: с настоящего времени ничего подобного не делать. Если же кто-либо после настоящего правила будет уличен в том, что так поступает, такой прежде всего да оставит это беззаконное супружество, а потом да будет подвергнут и епитимиям блудников» (правило 53). Вполне естественно, что церковное законодательство отражалось в государственном, а говоря точнее и проще, их, касаясь Византии, вообще не следует разделять. Вот пример из иконоборческой «Эклоги»: «Запрещается же сочетаться браком тем, кто соединен между собою узами святого и спасительного крещения, то есть крестному с его [крестной] дочерью и ее матерью, так же как и его сыну с подобной [крестной] дочерью и ее матерью… И конечно, если кто-либо был восприемником при крещении, он не может впоследствии вступить в брак со своей крестницей, как ставшей, собственно говоря, его дочерью или с ее матерью или [ее] дочерью, также и сын его; так как нет ничего другого, что могло бы в той же мере создавать отеческие отношения и препятствовать законному браку, как такие узы, в которых при посредстве бога соединяются души» (титул 2, пункты 2, 3). «Если человек вздумал вступить в брак с той, которая стала его крестницей при святом и спасительном крещении или вступил с ней без брака в телесную связь, то, после того как они будут разлучены друг с другом, оба будут преданы наказанию за прелюбодеяние, то есть подвергнутся отсечению носа. Если будет обнаружено, что кто-либо сделал что-либо подобное со своей крестницей, состоящей в браке, то и он и она присуждаются к отсечению носа и подлежат сильному наказанию плетьми» (там же, титул 17, пункты 25–26).

К этому мы, впрочем, еще вернемся, а теперь следует привести версию Скилицы – он считает этот маневр со временной ссылкой ложным: «А 20 сентября, отбросив маску и притворство, он (Никифор. – Е.С.) вступил в законный брак с Феофано. И сразу же он начал есть мясо, тогда как до того воздерживался от мясоедения, из-за того что Варда, его сын, рожденный от первой жены, погиб, когда скакал верхом на коне по равнине, играя со своим двоюродным братом Плевсом в поединок, но случайно наткнулся на копье». Д. Норвич склонен полагать, что это просто было своеобразное соблюдение приличий, чтоб не сразу с коня – да на жену.

Лев Диакон пишет, не вынося оценок, более того, приводит любопытное поповское оправдание, и его сообщение о браке Фоки и Феофано плавно переходит к описанию скандала – и выхода из него: «Никифор обещал соблюдать обычное для него благоразумное целомудрие – уклоняться от сожительства с женщиной и воздерживаться от употребления мяса. Но люди, которые вели уединенный образ жизни и оказывали влияние на его поведение (он очень уважал монахов), не позволяли ему укрепиться в своем решении, побуждали его вступить в брак и не избегать мясоедения как чего-то недозволенного. Они опасались, как бы он, приобретя склонность к роскоши и разгулу, не погряз в противоестественных наслаждениях, которым обычно необдуманно предается самодержавный и самовластный правитель, когда достигает власти. Наставления монахов убедили [Никифора] оставить обыкновенный для его возраста образ жизни. Он сочетался браком с супругой Романа, прекрасной обликом чистокровной лакедемонянкой и, перейдя от умеренного стола к более обильному, начал употреблять в пищу мясо. Пошли, однако, слухи о том, что брак Никифора нельзя считать вполне законным, ибо он восприемник детей самодержца Романа и Феофано от священной купели. С быстротою крыльев достигли эти слухи ушей владыки Полиевкта, и тот всеми силами стремился не допустить правителя к святым оградам. [Патриарх] был мужем, исполненным усердия в служении Богу; отличаясь всяческими познаниями и непревзойденной добродетелью, не боялся он порицать даже государей. Но василевс отчасти просьбами, отчасти же уверениями, что не он, а отец его Варда был восприемником детей августы Феофано при крещении, заставил патриарха переменить свое мнение и настолько склонил его на свою сторону, что тот с радостью утвердил его брак с августой Феофано. Когда все свершилось таким образом, согласно с намерением Никифора, он, собрав огромное число царских сокровищ и отделив обширные участки плодородной земли, изобилующей разнообразными соками и множеством различных плодов, подарил все это своей супруге и василиссе Феофано» («История», III, 9).

Скилица, как обычно, гораздо жестче: «По свершении брака в Новой церкви дворца, когда Никифор хотел свершить вход во [внутренний алтарь] фисиастирий, его задержал рукой Полиевкт. Приблизившись к ограде престола, он сам вошел в священное место, но оставил Никифора вне ограды, говоря, что не допустит его войти в фисиастирий, пока он не исполнит эпитимьи вступающих во второй брак. [Полиевкт] этим нанес Никифору большое огорчение, и он был зол на патриарха до самой кончины. К тому же повсюду распространился слух, который немало привел в смущение церковь, что Никифор был восприемником одного из сыновей Феофано при святом крещении. Этой молвой как благовидным предлогом воспользовался Полиевкт и строго потребовал, чтобы [Никифор] или развелся с женой согласно [церковному] канону, или же был вне церковного общения. Никифор же сделал так, как угодно было Феофано. Созвавши тех епископов, которые тогда пребывали в городе, и [специально] отобранных синклитиков, он распорядился [провести] по этому вопросу расследование. Все они заявили, что закон [о запрете восприемникам вступать в брак] был введен Копронимом[87] и что его соблюдать необязательно. И относительно этого даже представили ему отпускную грамоту со своими подписями. Но так как Полиевкт все-таки отказывался от общения с императором, кесарь [отец Никифора] удостоверил, что [Никифор] не был восприемником. Да и Стилиан, протоиерей Великого дворца, от кого первого, как утверждали, распространилась эта молва, представ перед собором и синклитом, поклялся, что он не видел, чтобы Варда или Никифор были восприемниками. Тогда Полиевкт, хотя и знал, что Стилиан явно дает ложную клятву, снял [с императора] обвинение в синтекнии (браке в запрещенной степени духовного родства. – Е.С.), но сохранил прежде выдвинутое требование соблюдения эпитимьи вступающих во второй брак, и таким образом обвинение в большом прегрешении отпало». Впрочем, есть сведения, что брак объявили кровосмесительным и афонские монахи, Никифору пришлось успокаивать и их – деньгами, что отлично сработало.

Тот факт, однако, что новобрачные лгали, не только не красил их в глазах общественности, которой все было прекрасно известно, но и волей-неволей заставлял приписывать им способность к злодеяниям, в частности, Феофано, например – к отравлению Константина Багрянородного и его сына Романа. Но все это слухи, сплетни, недомолвки; а факт в том, что своего второго мужа, Никифора II Фоку, Феофано действительно убила. Не собственноручно, конечно, но полностью являясь архитектором и инициатором преступного замысла. Как же она за 6 лет скатилась от радостей Гименея к преступлению? Вот сейчас об этом и расскажем.

Начнем с того, что у Фоки и Феофано была изрядная разница в возрасте – Никифор родился в 912 г., его молодая жена – не ранее 940 г. Следовательно, в 963 г. ему был 51 год, ей – 23. Уже достаточно, чтоб показать чудовищную разницу в физиологии, душевном пыле и т. п. Весьма печально, когда встречаются царь Дадон и Шемаханская царица, особенно если она темпераментна и до афродитиных утех зело охоча. Помните?

Это во-первых, хотя для кого-то и одного этого может быть предостаточно. Затем – Никифор Фока был не из разряда «ленивых королей» и не уподоблялся Юстиниану, правившему «с кресла». Сел вскоре после свадьбы на коня, да и отправился воевать на Восток. Кто-то из хронистов так и сказал, что он жил только для войска. Воевал весьма успешно, взял киликийский Тарс, обратив Киликию в новую византийскую фему, захватил Великую Антиохию-на-Оронте – твердыню, бывшую столицу греко-македонской, римской и византийской Сирии… Его войска успешно воевали на Сицилии, а на болгар он натравил русского князя Святослава… А ядреной молодке это, что ли, нужно?.. Один раз, в 964 г., он, правда, сумел вытащить ее с собой на войну (да еще и с детьми), но вскоре был вынужден прекратить боевые действия, чтоб доставить капризную супругу обратно в столицу. Так периодически и жили порознь.

Хорошо, порой император возвращается, и тогда… А что тогда? Да тоже, оказывается, ничего! Царя-батюшку совесть замучила за ложную клятву и жизнь с духовной родственницей. Получив по взятии Антиохии писульку какого-то монаха о своей скорой кончине, «василевс впал в уныние и печаль. Он решил никогда более не отдыхать на своем ложе, а спал на шкуре барса и пурпурном войлоке, расстелив их на полу, укрывал же он свое тело плащом своего дяди монаха Михаила по прозванию Малеина. Он спал таким образом до наступления одного из праздников господних, когда намерен был причаститься непорочных христовых тайн» (Лев Диакон, «История», V, 5). Никифор действительно имел склонность к аскетизму – в его погружении в мистицизм в свое время сыграли большую роль смерть жены и единственного сына – но вряд ли это было основной причиной. Кроме того, своему другу-монаху он сообщал о намерении жить с Феофано, «как брат с сестрой», т. е. без секса. Так что вскоре императрица почувствовала себя обманутой, и тем страшнее, что именно как женщина; в общем, молодая страстная супруга была в полном расстройстве, что ее муж почивал не в ее объятиях, а, облаченный во власяницу, на полу в звериной шкуре. Такова наша точка зрения. Ш. Диль, однако, совсем отрицает романтический элемент в этой истории – со стороны Феофано[88]: «Она поняла, что для упрочения за собой престола ей следовало иметь Никифора на своей стороне, и, конечно, такая хорошенькая и изящная женщина, как она, решила, что задача уж не из таких трудных. Как бы то ни было, по настоянию императрицы и несмотря на сопротивление первого министра (так скверно-анахронистически в переводе именуется Вринга. – Е.С.), Фока был вызван в столицу, и, по-видимому, без большого труда царица заворожила его своей красотой и сделала своим сторонником. “Ни для кого не было тайной в Византии, – говорит Шлюмберже, что пленительные чары восхитительной царицы произвели на простую душу сурового доместика восточных схол неизгладимое впечатление”. Можно действительно предполагать, хотя современники мало говорят об этом, что, войдя сначала просто в деловые и служебные сношения с регентшей, Никифор скоро открыл свою любовь и прямо заявил, что готов на все, лишь бы заслужить ее. Ничто не дает права думать, что Феофано платила ему тем же: она никогда его не любила; но она почувствовала силу, какой он располагал, и всю выгоду, какую она могла извлечь из нее для своих интересов и для своего честолюбия. Из политических видов она поощряла его страсть, точно так же, как из политических видов позже вышла за него замуж». Может быть. Но Диль опускает один серьезнейший фактор – убийство Фоки, организованное его супругой 6 лет спустя. Так-то, если разобраться – чем был бы Никифор плох для Феофано и далее в роли василевса, защитника прав ее детей[89]? Блестящий воин и полководец подходил бы для этого идеально, какая разница, какой там из него кочет… Но именно любовная обида, неудовлетворенность молодой похотливой самки – и ничего более, толкнули Феофано на преступление.

Так могла бы выглядеть императорская чета – Никифор и Феофано. Художник В. Горанов

А заодно укажем, что, кроме всего вышеуказанного, Никифор стал непопулярен в народе. Правда, народ сам в этом отношении совершенно непостоянен, как свидетельствует вся византийская история, и нередко разрывает на части того, на кого недавно практически молился; любит подонков, хороших убивает… Но здесь Фока надавил на самую больную мозоль – хлеб. Его брат Лев откровенно им спекулировал, скупая задешево и продавая втридорога, а тень падала и на Никифора (см.: Лев Диакон, «История», IV, 6). Скилица сохранил совершенно потрясающий эпизод: «(Никифор) и его брат Лев, перейдя словно на положение лавочника в харчевнях, наполнил вселенную множеством различных бедствий. Их ненасытную жадность горожане удачно высмеяли. Однажды император находился в поле, обучая войско, когда к нему подошел седовласый старик и попросил принять его в число стратиотов (т. е. воинов. – Е.С.). Император сказал ему: “Ты же старик, как ты можешь требовать, чтобы тебя причислили к моим стратиотам?” Тот остроумно ответил: “Я сейчас стал значительно сильнее, чем когда был юношей!” И в ответ на вопрос императора: “Как это?” он сказал: “А потому, что раньше купленный за номисму хлеб я носил, нагрузив ношу на двух ослов, а в твое царствование хлеб на две номисмы я, не ощущая тяжести, могу носить на плечах”. Выслушав таким образом [скрытую] иронию, император удалился, совершенно не смущенный».

Затем Фока «неблагоразумно» ущемил интересы придворных бездельников, плебса и Церкви, сократив разного рода раздачи и пожертвования и, самое главное, как пишет Скилица, «издал закон, чтобы церкви не обогащались недвижимостями, утверждая, что епископы дурно расходуют имущества, следующие на помощь нищим, между тем как стратиоты остаются в пренебрежении». Действительно, в новелле 964 г. Никифор II отметил, что монахи и церковники «каждый день стараются приобрести тысячи десятин земли, строят роскошные здания, разводят превышающие всякую меру табуны лошадей, стада волов, верблюдов, обращая на это всю заботу своей души». Новелла запрещала основание новых монастырей и приобретение высшим духовенством и игумнами новых земель, безразлично, от крестьян или знати (причем Никифор, как динат (читатель помнит, что это – приграничный «царек»), затруднил скупку земель своих разорившихся сотоварищей по классу крестьянам и стратиотам); заодно земельная собственность Церкви была обложена им особым и немалым доходом – а что бывает, когда василевс нажимает на церковные сосцы? Правильно, он не засиживается на троне. Подзуженные сами по себе и, разумеется, духовенством, люди стали открыто поносить императора в лицо, а одна женщина с дочерью швыряла в него камни с крыши дома в праздник Вознесения, за что их обеих заживо сожгли. Боясь восстания, Никифор начал возводить вокруг дворца дополнительную стену, законченную, по иронии судьбы, в тот самый день, когда ему было суждено погибнуть.

Сложно сказать, когда именно императрица сошлась с Иоанном Цимисхием – родственником Никифора, в свое время фактически организовавшим его провозглашение войском императором, об этом было сказано ранее. Своего дядю (или кузена) он напоминал только малым ростом (само его прозвание, Цимисхий, переводится, как «башмачок», «маленькая туфелька»). В остальном он был полной противоположностью – щедрый щеголь с ухоженной бородкой, любитель плотских удовольствий. И моложе дяди на 13 лет… Сложно сказать, когда меж двух мужей пробежала черная кошка. Так или иначе, Никифор сместил родственника сначала с должности доместика схол Востока, назначив логофетом дрома, а затем и вовсе отстранил от всех дел, снял со всех постов и отправил в ссылку в Халкедон – благо недалеко, напротив столицы. Оттуда легко можно было проникать к императрице в покои… Там не только была арена прелюбодеяния, но и место составления заговора против Фоки.

И вот Лев Диакон начинает свой трагический рассказ с хлопот Феофано перед Никифором за своего любовника, а завершает кровавой и гнусной расправой над героем стольких войн; его подробное изложение, напомним, тем более ценно, что это не фантазия позднего летописца, а записи современника: «В те же дни переселился из этой жизни кесарь Варда, отец василевса Никифора, проживший на свете более девяноста лет, созревший и состарившийся в многочисленных сражениях, увенчанный благодаря славным воинским подвигам множеством побед. Оплакав, как подобает, смерть отца, государь проводил его тело от дворца до самого дома, стоявшего в южной части города, на крутой дороге, ведущей к морю, где простирается гавань Софии, и уложил здесь в гробницу.

Золотой тетартерон Иоанна Цимисхия со сценой его коронования Богородицей

Спустя несколько дней, когда скорбь василевса по отцу несколько улеглась, василисса Феофано, воспользовавшись удобным случаем, пришла к нему одна и с большой силой убеждения неотступно просила, заклинала и слезно молила о прощении магистра Иоанна, прозванного Цимисхием. Приводя при этом следующие законные основания, она говорила: “Во всех своих решениях ты, государь, соблюдаешь меру и достоинство, тебя считают воплощением справедливости и непревзойденным образцом целомудрия; почему же ты оставляешь без внимания столь благородного и доблестного мужа, отличающегося славными подвигами и непобедимостью в битвах? Почему ты допускаешь, чтобы он валялся в грязи наслаждений и вел жизнь изгнанника и бездельника? Ведь он в расцвете лет и полон сил, к тому же он – двоюродный брат твоего величия и ведет свое происхождение от блистательного рода. Вели ему, если тебе угодно, как можно скорее приехать к нам из деревни, в которой он теперь живет, и вступить в супружескую связь с девицей из благородных. Ведь ту, с которой он был соединен брачным законом, сразила, как ты знаешь, жестокая, разлагающая члены смерть. Послушай же меня, государь, последуй моему верному совету. Не допускай, чтобы дерзкие языки насмехались и издевались над мужем, происходящим из твоего рода и восхваляемым всеми за его ратные подвиги!”

Вот какие речи пустила в ход Феофано и, как всегда, очаровала василевса, сверх меры преклонявшегося перед ее красотой и чрезвычайно к ней благосклонного. Она убедила его тотчас же вызвать Иоанна и вернуть его в Византий. Приехав в столицу, Иоанн предстал перед василевсом и, получив дозволение бывать во дворце каждый день, сейчас же удалился домой, но потом беспрестанно являлся в царский дворец. Будучи человеком горячим, смелым и удивительно склонным к необыкновенным, дерзким предприятиям, он нашел средство проникать в покои августы через подготовленные ею тайные входы, чтобы вести с ней переговоры о свержении василевса Никифора с престола. Для этого он посылал к ней от времени до времени сильных и опытных в ратных делах мужей, которых она укрывала у себя в темной каморке. Когда их злодейское сообщество было уже чревато бедствием и ужасным преступлением, готовясь породить страшное беззаконие, они, собравшись на обычную свою сходку, решили устранить василевса Никифора от власти. Придя затем к себе домой, Иоанн позвал Михаила, по прозванию Вурца (тоже был отставлен Никифором от должности вместе с Цимисхием. – Е.С.), и Льва Педиасима. Запершись в его покоях, они обсудили убийство василевса Никифора.

В то время наступил десятый день декабря. Говорят, что вечером, во время молитвы, один из клириков царского дворца вручил Никифору записку, в которой сообщалось следующее: “Да будет тебе известно, государь, что этой ночью тебя ожидает жестокая смерть. Для того чтобы убедиться в этом, прикажи осмотреть женские покои; там спрятаны вооруженные люди, которые собираются тебя умертвить”. Прочтя это письмо, василевс приказал главному постельничему Михаилу произвести тщательные поиски этих людей; но Михаил, то ли опасаясь августы, то ли вследствие медлительности или из-за того, что повредился в уме, не заглянул в каморку и оставил необнаруженной засевшую там шайку убийц. С наступлением ночи к Никифору, как обычно, пришла василисса и завела разговор о недавно прибывших из Мисии невестах. “Я пойду позабочусь о них, – сказала она, – а потом приду к тебе. Пусть спальня будет отперта, не надо ее запирать; когда я вернусь, я сама ее запру”. С этими словами она вышла. Государь же в продолжение целой смены ночной стражи возносил обычные молитвы к Богу и размышлял о Священном Писании. Но природа взяла свое, и он заснул на полу, на шкуре барса и на пурпурном войлоке, перед святыми иконами богочеловеческого лика Христа, Богоматери и божественного предтечи и провозвестника.

Тем временем спрятанные у августы пособники Иоанна, вооружившись мечами, вышли из каморки и ожидали его появления, глядя вниз с открытой площадки, расположенной в верхней части дворца. Часы показывали уже пятый час ночи, леденящий северный ветер волновал воздушную среду; падал густой снег. Наконец Иоанн с сообщниками, проплыв вдоль берега на лодке, высадился в том месте, где стоит каменное изображение льва, настигающего быка (это место в народе назвали Вуколеоном). Свистом подал он знак своим прислужникам, склонившимся к нему навстречу с верхней площадки, – так заранее было договорено между злодеями. Затем они привязали веревку к корзине и втащили в ней наверх по одному сначала всех заговорщиков, а потом и самого Иоанна[90].

Феофано поднимает Иоанна Цимисхия, спрятанного в корзину, во дворец Вуколеон. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Пробравшись таким образом сверх всякого человеческого ожидания [во дворец], они обнажили мечи и ворвались в спальню василевса. Приблизившись к ложу и увидев, что оно пусто, что на нем никто не спит, они оцепенели от ужаса и хотели броситься в море. Но один из слуг женской половины, бесстыдный человечишка, который был их проводником, указал им на спящего императора. Они окружили его и стали бить и пинать ногами.

Никифор проснулся и опер голову на локоть; тогда Лев, по прозванию Валант, поразил его сильным ударом меча. Испытывая сильную боль от раны (меч проник до бровей и ресниц и рассек кость, но не задел мозга), василевс, обагренный обильно лившейся кровью, закричал громким голосом: “Богородица, помоги мне!” Иоанн же, усевшись на царскую постель, приказал притащить его к себе. Никифор так ослабел от удара мечом, отнявшего у [императора] огромную его силу, что не мог даже стоять на коленях и, сползши на пол, распростерся там. Когда его приволокли [к Иоанну], тот спросил с угрозой в голосе: “Скажи-ка, безрассудный и злобный тиран, не я ли возвел тебя на ромейский престол? Не мне ли ты обязан верховной властью? Как же ты, охваченный завистью и безумием, забыл о таком благодеянии и не поколебался отнять у меня, оказавшего тебе громадные услуги, верховное начальство над войском? Ты послал меня, как будто бы я скиталец презренный, в деревню, проводить в бездействии время с земледельцами, меня, мужа столь доблестного и более тебя храброго, меня, перед которым дрожит неприятельский стан и от рук которого никто теперь тебя не спасет. Говори же, если ты можешь еще что-либо сказать в свое оправдание”.

Руины дворца Вуколеон. Стамбул, Турция

Никто не приходил на помощь к василевсу, и он, уже испуская дух, продолжал просить заступничества у Богородицы. Иоанн схватил его за бороду и безжалостно терзал ее, а заговорщики так яростно и бесчеловечно били его рукоятками мечей по щекам, что зубы расшатались и стали выпадать из челюстей. Когда они пресытились уже мучениями Никифора, Иоанн толкнул его ногой в грудь, взмахнул мечом и рассек ему надвое череп. Он приказал и другим наносить удары [Никифору], и они безжалостно расправлялись с ним, а один ударил его акуфием в спину и пронзил до самой груди. Это длинное железное оружие очень похоже на клюв цапли; отличие заключается лишь в том, что природа снабдила цаплю прямым клювом, а акуфий слегка изогнут и сильно заострен на конце. Вот какую кончину обрел самодержец Никифор, всего проживший на свете пятьдесят семь лет и царствовавший шесть полных лет и четыре месяца…

Совершив свое преступное и богопротивное дело, Иоанн вошел в великолепный дворцовый зал, называемый Хрисотриклином, надел на ноги пурпурную обувь, воссел на василевсов трон и стал размышлять о том, как захватить государственную власть и устранить возможное сопротивление родственников василевса. Тем временем воины из охраны Никифора, слишком поздно узнав о его убийстве и надеясь, что он еще жив, бросились на помощь и изо всех сил старались проломить железные ворота. Но Иоанн приказал вынести голову Никифора и показать ее через отверстие его телохранителям. И вот некто по имени Аципофеодор, подойдя [к телу Никифора], отрубил голову и показал ее бунтующим [воинам]. Это страшное и невероятное зрелище подействовало на них: они выпустили мечи из рук, запели на другой лад и в один голос провозгласили Иоанна василевсом ромеев.

Стражникам показывают отрубленную голову Никифора II Фоки. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Труп Никифора целый день валялся на снегу под открытым небом; это было в субботу одиннадцатого декабря; только поздним вечером Иоанн приказал предать его подобающему погребению. Тело уложили в наскоро сколоченный деревянный ящик и в полночь тайно отнесли в храм Святых Апостолов; там его поместили в одну из царских гробниц, в той же усыпальнице, где покоится тело божественного и прославленного Константина» («История», V, 5–8, 9).

Известно, что на надгробии Никифора II были высечены слова авторства Иоанна, епископа Митилены – бывшего воина и большого почитателя Никифора (приведены в сочинении Скилицы, пер. с англ. – Е.С.):

Поэт Иоанн Геометр (его не стоит путать с вышеназванным епископом, это разные люди, Геометр, тоже бывший воин, был сторонником Василия Нофа) сочинил ему такую эпитафию:

С последними словами не могла бы не согласиться Феофано. Начало радовало: евнух Василий Ноф, не только знавший о заговоре, но и теоретически участвовавший в нем, был на стороне убийц: «теоретически» здесь значит вовсе не то, что это предположение, нет, это факт; просто во время убийства Ноф прикинулся больным, благоразумно выжидая, чем дело обернется, ему эту хитрость старого опоссума простили. Растерявшийся брат убитого, Лев, бросился в храм Св. Софии; Цимисхий оставил жизнь всем сторонникам Никифора, только лишь сняв их с должностей и сослав кое-кого (в т. ч. Льва на Лесбос – поскольку тот так и не перестал интриговать против Цимисхия, тот, в конце концов, приказал его ослепить), и всего через неделю был готов короноваться. Счастливая Феофано готовилась к новому браку, в котором плотская «химия» сочеталась с полученными гарантиями относительно будущего ее сыновей от Романа. И тут…

Ш. Диль не зря написал насчет того, что византийцы, узнав, что Феофано убила второго мужа, чтоб выйти за третьего, поверили, что она отравила первого, чтоб выйти за второго. Цимисхий был далеко не дурачок, и сделал логичный вывод: если Феофано убила второго мужа, чтоб выйти за третьего, что ей стоит точно так же избавиться и от него?.. Короче, он не стал дожидаться укуса «черной вдовы», несмотря на запрещенное в Византии четверобрачие. И пока Феофано готовилась под венец, ее бывший любовник уже снаряжал ее в монастырь.

Изложение Льва Диакона несколько упрощенное, как увидит читатель, но, по крайней мере, оно не противоречит выстроенной схеме: очень уж легко и быстро Цимисхий согласился принести в жертву Феофано ради короны; заодно и от скверны цареубийства «отмазался», или, если кто предпочитает штиль возвышенный – очистился: «Таким образом Иоанн, сверх всяких ожиданий, за семь дней устроил все дела управления и укрепил свою власть… (Он) отправился в великий храм Премудрости божьей, чтобы патриарх, как положено, увенчал его императорской диадемой. Согласно обычаю, всякий вступающий на ромейский престол приближается к амвону храма, и тот, кто облечен в то время саном иерарха, благословляет его и возлагает на его голову царский венец. Патриарший трон занимал тогда Полиевкт. Это был муж святой и, несмотря на свой престарелый возраст, пламенный духом. Он объявил, что не дозволит государю войти в храм, пока тот не изгонит из дворца августу и не назовет убийцу императора, кем бы таковой ни оказался; кроме того, он потребовал вернуть синоду изданную Никифором в нарушение справедливости грамоту. Дело в том, что Никифор, то ли намереваясь устранить допускаемые, по его мнению, некоторыми иерархами нарушения священных обрядов, то ли желая подчинить даже то в религии, над чем ему властвовать не полагалось, заставил иерархов составить указ, согласно которому ничего нельзя было предпринимать в церковных делах без его воли. Полиевкт предложил государю выполнить все [это]: в противном случае он не позволит ему вступить в святой храм. [Иоанн] принял условия: он удалил августу из дворца и сослал ее на остров, называемый Прота, вернул синоду грамоту Никифора и указал на Льва Валанта, утверждая, что он один и никто другой собственноручно умертвил императора. Только тогда Полиевкт допустил Иоанна в святой храм и венчал его, после чего тот вернулся в царские палаты, приветствуемый войском и народом» («История», VI, 4).

Итак, вместо брачной спальни молодая императрица очутилась в монастырской келье! Можно только догадываться, какая ярость душила эту женщину от совершенного по отношению к ней предательства!.. Упомянутый Львом Диаконом остров Прот – один из Принцевых островов близ Константинополя, можно предположить, что Феофано поместили все в тот же женский монастырь, где томились императрицы Ирина и Мария (у Скилицы – другое мнение, см. ниже). Поскольку дальнейшая судьба Феофано Льва Диакона не интересует, нашим основным информатором остается поздний Скилица. Именно он оставил запись о скандале, устроенном Феофано в храме Св. Софии в худших традициях «воспитавшей» ее харчевни (пер. с англ. – Е.С.): «Иоанн незамедлительно… изгнал Феофано на Проконесс. Она, однако, позже ускользнула оттуда и тайно пробралась в Великую церковь, откуда была извлечена Василием (Нофом[91]; обратите внимание на беспардонное нарушение права убежища. – Е.С.) и выслана в монастырь Дамидия, недавно основанный императором в феме Армениакон, но не прежде чем она совершенно изругала императора (некоторые пишут, что она пыталась вырвать ему глаза. – Е.С.) и Василия (которого она назвала скифом и варваром), оставив следы своих кулаков на его висках. В это же время ее мать[92] была сослана в Мантинеон» («Синопсис византийской истории», XV – «Иоанн Цимисхий», 2).

Когда вопрос с Феофано был улажен, а Цимисхий успешно отразил натиск русского князя Святослава, ослепил Льва Фоку, а сына его Варду отправил в монастырь, пришла пора укоренить династию; для решения этого вопроса Цимисхий не нашел лучшего средства, как вытащить из монастыря одну из сестер Романа II, Феодору, и жениться на ней – так он стал членом давней и уважаемой Македонской династии, легитимизировав свою власть; характерно, что на их свадьбе пели сатирическую песню о Феофано, едущую на муле в сопровождении сморщенных трубачей с анусами размером с ладонь – κουκουροβουκινάτορες φουκτοκωλοτρυπᾶτοι…

После победы над Святославом (972 г.) Цимисхия ждал Восток – он отправился отвоевывать у мусульман Сирию, и достиг больших успехов, а возвращаясь в столицу, внезапно заболел и уже в Константинополе умер (976 г.) … Эту «внезапность» Лев Диакон объясняет стараниями евнуха Василия Нофа: «Император Иоанн, выйдя из Сирии… шел по направлению к Византию, по пути он увидел угнетаемые проедром и паракимоменом Василием Лонгиаду и Дризу, благодатные, цветущие области, которые ромейское войско отвоевало ранее для империи ценой обильного пота и крови. Как и следовало ожидать, император испытал печаль и досаду; он порицал корыстолюбивую жестокость [проедра]. Опасаясь гнева повелителя, Василий не мог возражать ему открыто, но втайне посмеялся над его словами; видя, что впал в немилость, [проедр] замыслил устранить его каким-либо образом. Когда император прибыл в равнину Атроады, прилегающую к Олимпу (Вифинскому. – Е.С.), он остановился в доме патрикия Романа, украшенного достоинством севастофора. Там, говорят, какой-то евнух из слуг, то ли сам нерасположенный к императору, то ли прельщенный и совращенный обещаниями даров со стороны тех, которые из зависти к хорошему стремятся к переворотам (об этой второй причине больше говорят, чем о первой, и больше ей верят), подал императору отравленный напиток, а тот, ничего не подозревая, выпил яд как полезное для здоровья питье. На следующий день члены его одеревенели и всем телом овладела слабость, а искусство врачей оказалось пустым и тщетным – они не могли распознать признаки этого внезапного заболевания.

Встреча князя Святослава с императором Иоанном Цимисхием. Художник К.В. Лебедев

Почувствовав, что вдруг иссякла его гигантская сила, император поспешил вернуться в Византий: он торопился в построенный им самим храм Спасителя, желая, чтобы как можно скорее был закончен готовящийся для его тела гроб. Продвигаясь весьма быстро, он прибыл в Византий уже обессиленный, с затрудненным, прерывистым дыханием и был великолепно принят горожанами. Едва вступив в императорский дворец, он слег в постель, пожираемый ядом… Исповедовавшись… государь, не сомневаясь разумом и горюя душою, ушел из этой жизни и перешел к покою иного мира десятого января, четвертого индикта, шесть тысяч четыреста восемьдесят пятого года, похоронен он был в храме Спасителя при Халке, который он сам пышно воздвиг от самого основания. Такой конец жизни обрел император Иоанн, муж небольшого роста, но геройской силы, который в боях был доблестен и непобедим, в опасностях же храбр и бесстрашен. Прожил он всего пятьдесят один год, а государственную власть удерживал в своих руках шесть лет и тридцать дней» («История», Х, 11).

Д. Норвич, конечно, сомневается в этой версии, т. к. Нофу в принципе смерть Цимисхия была не нужна – как евнух, он не мог царствовать сам. Ну, стал регентом при юных сыновьях Феофано. Разве что действительно испугался за свою собственность… (а ведь умрет нищим!). А вот другая версия винит во всем Феофано, все же «дотянувшуюся» до Цимисхия из своего армянского монастыря. Конечно, всех «собак вешать» на нее вряд ли разумно и обоснованно – например, армянские хронисты считают, что она хотела отравить и своих сыновей, чтоб самой царствовати и всем владети – но кто знает?.. Может, так оно и было? Может, в этом предании содержится отголосок народного чаяния справедливости – ведь как ни крути, предатель предательницу предал, по одному из мнений, именно показания Цимисхия перед синклитиками об участии Феофано в убийстве Никифора и привели к ее ссылке…

Золотой гистаменон с изображениями братьев-соправителей – Василия II и Константина VIII

После смерти Цимисхия сыновья Феофано, Василий II и его брат-соправитель Константин VIII, призвали мать ко двору, но более она никакой роли в византийской истории не играла, и даже год ее смерти остался неизвестен. Подобная апатия вдовствующей императрицы объясняется либо тем, что в ней все перегорело, либо особым договором с Василием Нофом: евнух, как двоюродный дед соправителей-василевсов, вновь оставался на плаву, пока Василий II его в конце концов не снял с должности в 985 г. и не отправил умирать в забвении и нищете. Скорее всего, Феофано к тому времени уже не было в живых (упокоилась она рядом со своими двумя мужьями в императорской усыпальнице). Память о былом величии убивает быстро…