Наш последний рассказ, наверное, наименее патетичный, и оттого, вместе с тем, гораздо жизненней. Многим людям он окажется ближе, чем яблоко Афинаиды, богословские споры Феодоры и меч Феофано. Это драма пожилой женщины, которая не могла смириться с тем, что у нее нет детей. В благородном и бессмысленном донкихотстве она, начиная с 50-летнего возраста, меняла мужей и любовников, тщетно пытаясь одолеть неодолимое время, атакуя ветряные мельницы… Но поздно.

Золотой гистаменон с изображениями сестер-соправительниц – Зои и Феодоры

Отчего ж она так засиделась, хоть и положение ее было завидное, и сама по себе, в отличие от сестер, она была хороша – симпатичная, белотелая? Сложно сказать, насколько удовлетворительные ответы нам даст главный информатор этой главы, философ, ученый, хронист и архиязвительный человек Михаил Пселл, современник и очевидец многих событий, описанных им в своей знаменитой «Хронографии»[93], но у нас нет иного, более надежного и информативного источника по жизни Зои и василевсов ее времени (пожалуй, именно так легче всего сформулировать расстановку фигур на шахматной доске тогдашнего византийского двора, словно в старом советском анекдоте о том, что Брежнев – это мелкий политический деятель эпохи Пугачевой; кроме того, перебор все более стареющей Зоей мужей, начиная со старцев и кончая мальчиками, что уж совсем смехотворно, тоже до боли напоминает примадоннино житие, читатель узрит).

Михаил Пселл (слева). Византийская миниатюра

Кратко история о потерянном времени начинается так… А лучше всего прибегнуть снова, как уже было сделано в 1-й главе, к аналогии из жизни львиного прайда. Часто бывает, что живут в нем вместе два брата-льва. Один охраняет границы, дерется с соперниками, а другой в это время ублажается со львицами. Так и сыновья Феофано, Василий II и Константин VIII. За первого красноречиво свидетельствует одно его страшное и славное прозвище – Болгаробойца. Вот что пишет Пселл: «Они оба уже вышли из отрочества, характерами же различались. Василий – старший из них – производил всегда впечатление человека деятельного и озабоченного, а Константин, напротив, всем казался безвольным прожигателем жизни, будучи человеком легкомысленным и склонным к развлечениям. Они согласились не делить самодержавной власти, и все правление взял в свои руки старший Василий, а его брат только унаследовал титул императора, ибо нельзя было управлять государством, не доверив самодержавной власти первому и более опытному. Поступок Константина вызывает восхищение: ведь можно было бы и поровну разделить отцовское наследие (я имею в виду царскую власть), а он уступил брату большую долю и сделал это в молодые годы, когда огонь властолюбия горит особенно ярко» («Хронография», Василий II, 2).

«Большинству моих современников, видевших Василия, царь представлялся человеком угрюмым, грубого нрава, вспыльчивым и упрямым, в жизни скромным и вовсе чуждым роскоши. Но из сочинений историков, писавших о нем, я узнал, что поначалу он был не таким и от распущенности и изнеженности перешел к строгости под влиянием обстоятельств, которые как бы укрепили его нрав, сделали сильным слабое, твердым мягкое и изменили весь образ его жизни» (там же, 4). Бунты начала его царствования привели к тому, что «он ко всем стал подозрителен и суров, в мыслях коварен, к провинившимся же питал гнев и злобу» (там же, 18). Пселл хвалит его за то, что он «перекрыл каналы, через которые утекали поступавшие (в казну) деньги (в т. ч. за границу, уже тогда подобная практика существовала. – Е.С.), никому ничего не давал, к старым сокровищам прибавляя новые, и потому приумножил богатства государства. Дворцовую казну он увеличил до двухсот тысяч талантов… Когда же в специально построенных хранилищах не хватило места, он велел вырыть подземные лабиринты, наподобие египетских склепов, и в них спрятал немалую долю собранного» (там же, 31). «Он делил себя между военными делами и заботами мирного времени и, если говорить правду, на войне проявлял больше коварства, а во время мира – царственности» (там же, 34).

Император Василий II Болгаробойца. Из «Менология»

Пселл подробно описывает, какие стратегии применял Василий в войнах – однажды наученный в молодости горьким опытом (в бою с болгарами при Траяновых Вратах, 986 г.), он предпочитал окружать противника подавляющим числом войск и еще издали расстреливать из боевых машин. Он бил болгар, арабов в Сирии, грузин, планировал отвоевать Сицилию – но для читателей и читательниц любовных драм все это, может, не очень интересно, поэтому желающих отсылаем к биографии Василия у Пселла, здесь же отметим лишь одну его громкую победу, при Стримонии, в 1014 г., когда василевс блокировал вражескую армию и начал истреблять ее из камнеметов. Болгары, порядка 15 000 человек, сдались. Тогда Василий отдал известный приказ – ослепляя врагов по сотням, оставлять каждому сто первому один глаз, чтоб он служил поводырем для своих сотоварищей. Страшное и поучительное зрелище составляли эти вереницы слепцов, бредущие по Болгарии. Неудивительно, что болгарский царь Самуил умер то ли от сердечного приступа, то ли от апоплексического удара. То, что кажется жестокостью и варварством, для греков доныне – предмет гордости: интересно, что во II Балканскую войну (лето 1913 г.) греки в память одержанных в ее ходе побед над Болгарией отчеканили медаль с профилем грозного царя Василия.

Одевался он скромно, зарос бородищей, о которой Пселл писал: «К старости волосы под подбородком у него поредели, а на щеках стали густыми и разрослись, спускаясь с обеих сторон и обрамляя лицо, они образовали круг, и казалось, что борода у него растет повсюду» (там же, 36). Просто не до женщин ему было: начал воевать он с юности своей и умер, готовясь выступить в очередной поход. Так что вся жизнь его и правление – это череда войн. Даже жениться ему было недосуг – поговаривали лишь, что его отношения к племяннице Зое – нашей героине, родившейся в 978 г., – носили далеко не просто родственный характер. Так это или нет, ребенка она ему не родила, да и были ли они на самом деле любовниками – вопрос неизвестный. Кстати, тот факт, что она была племянницей, конечно, отдавал кровосмешением и по церковным законам возможен не был – но читатель прекрасно знает, что василевс – сам себе закон (робко-робко против этого стали подаваться отдельные голоса лишь века с Х), кроме того, в VII в. Ираклий Великий уже брал в жены сначала свою двоюродную сестру, а после нее – и племянницу, так что нечего было в чужих огородах репу искать, была б охота.

Греческая медаль за победу над Болгарией с профилем Василия II

Что же до Константина, Пселл характеризует его как человека праздного, развращенного, взбалмошного – но отходчивого; любил, правда, своим врагам глаза выжигать, но кто хоть раз мысленно не поставил бы себя на его место? Образован скудно, но боек словом и мыслью, «раб желудка», заядлый игрок в кости и шашки. У него были три дочери, старшая, Евдокия, ушла в монастырь после перенесенной болезни, обезобразившей ее лицо, а о двух других, Зое и Феодоре, ни воин-дядя, ни гуляка-отец не позаботились – как писал Пселл, «император Василий к ним был весьма расположен и очень их любил, но большой заботы не проявлял и, сохраняя императорскую власть для брата, ему и поручил печься о дочерях… Император, их дядя Василий, умер, так и не проявив о них истинно царской заботы, да и отец, придя к императорской власти, не принял никакого разумного решения, если не считать того, как он уже перед смертью распорядился в отношении средней, самой из них царственной» – то есть Зои (там же, Константин VIII, 4, 5).

Император Константин VIII. Фрагмент византийской миниатюры

Впрочем, в 1002 г. Зою чуть не выдали за императора Оттона III, и она уже даже отправилась к жениху, доехав до итальянского Бари, но тот умер, и дело расстроилось (впрочем, возможно, это была Феодора, младшая сестра). Когда Василий умер (1025 г.) и воцарился Константин, он опомнился было, да дочери уж вышли из детородного возраста, Зое было под 50, а Феодоре – за 40, да последняя замуж и не хотела. Горько читать Пселла о судорожных попытках престарелой Зои найти подходящего мужа (всего их было 3) и забеременеть. Так вымер Македонский дом…

Впрочем, под конец жизни Константина VIII вроде бы Зою сватал император Конрад II для своего сына Генриха, но, поскольку жениху было в 5 раз (!!!) меньше лет, чем невесте (т. е. всего 10), ни о каком естественном продолжении рода речи тут идти не могло, и было очевидно, что таким образом хитрый западный император хотел прибрать к рукам империю восточную, на что василевс согласия, естественно, не изъявил. В принципе такой же расклад мог получиться, выйди в начале XI в. Зоя замуж за Оттона, тогда б и дети были, и вся история Европы пошла бы по-другому – но Оттон, как было сказано, умер. Пселл об обоих этих проектах умалчивает.

И вот смерть пришла и за Константином, благо дала ему заранее это почувствовать и хоть что-то предпринять. Вопрос с престолонаследием наконец-то надо было решать. Пселл рассказывает: «Почувствовав приближение конца, он, то ли вняв чужим советам, то ли сам поняв эту необходимость, стал искать наследника, которому собрался отдать в жены среднюю дочь (по возрасту резоннее было б выдать младшую, Феодору, теоретически еще способную родить, но та предпочитала молитвы радостям Афродиты – зато Зоя с радостью ухватилась за возможность расстаться с девственной плевой, если таковая у нее еще сохранялась. – Е.С.). Однако, поскольку он никого из членов синклита до того времени не наметил, ему было трудно сделать определенный выбор (согласно Скилице, первым кандидатом был Константин Далассин, но он находился далеко от столицы, решение нужно было принимать незамедлительно. – Е.С.).

Жил в то время некий муж – один из первых в синклите, возведенный в сан эпарха (это царственное достоинство, хотя и без пурпура), который с ранних лет был женат и потому оказался негодным в преемники. Родом и достоинством он был самым подходящим человеком, но к жене своей относился отнюдь не по-философски, и из-за этого его женитьба на императорской дочери представлялась всем весьма затруднительной. Так обстояли дела с этим мужем. Но император Константин, которому приближающаяся смерть не позволяла быть чересчур разборчивым и уже не оставалось времени для раздумий, признал прочих недостойными царского свойства и на всех парусах души своей устремился к этому мужу. Зная, однако, что его жена (т. е. Романа Аргира, о котором сейчас речь, сам василевс был давно вдов. – Е.С.) противится этим планам, он сделал вид, будто сурово гневается на мужа и послал людей, чтобы подвергнуть его жестокому наказанию, а ее принудить к отречению от мирской жизни. Не разглядев тайного замысла и не поняв, что царский гнев – одно притворство, жена сразу же поддалась на уловку, обрезала себе волосы, сменила одежды на черные и ушла в монастырь. Роман же (таково было имя мужа) прибыл во дворец, чтобы породниться с царем, и как только увидел прекраснейшую из дочерей Константина, так сразу и вступил с ней в царское супружество. Ее же отец, прожив ровно столько, сколько надо было, чтобы увидеть свершение брака, умер, оставив власть зятю Роману» (там же, 9—10).

Скилица излагает дело иначе: умирающий василевс просто предложил Роману на выбор: жениться или быть ослепленным; тот любил свою жену и колебался, но она самоотверженно решила спасти мужа ценой пострига. Так она ушла в монастырь, а он – на брачное ложе. Но если Зоя на что-то этакое рассчитывала, то просчиталась. Анатомия с физиологией приготовили ей пренеприятнейший сюрприз в виде полового бессилия супруга, 60-летнего псевдофилософа[94]. Но, как говорится, по мощам и елей. Она сама была уже бесплодна, и все это понимали – пожалуй, кроме нее. Вот Пселл, например: «Предпочтенный другим и удостоенный диадемы, он поверил пророчествам и вообразил, будто сможет находиться на престоле долгие годы и даст начало роду, из которого выйдет много царей; при этом он, казалось, и не понимал, что дочь Константина, с которой он соединился после прихода к власти, уже вышла из возраста, когда можно забеременеть, и чрево ее сухо для деторождения (ей было уже пятьдесят, когда она вышла замуж за Романа). Но собственные желания были для Романа выше неспособности тела, поэтому он, пренебрегая главным условием, без которого невозможно зачатие, обратился за помощью к тем, кто хвастал, будто они умеют одолевать и вновь возбуждать природу, и велел умащать и притирать свое тело, предписав то же самое и жене. А она старалась и того больше, совершала множество магических обрядов, подвешивала к телу какие-то камешки, прикрепляла амулеты, обвязывалась веревками и носила всякую чепуху на теле. Однако, поскольку надежды не оправдались, император от всего этого отказался и стал уделять жене все меньше внимания. А был Роман, говоря правду, характером вялый и телом расслабленный – ведь он десятью годами был старше царицы» (там же, Роман III, 5). Впрочем, позже Пселл приводит и иные версии: «Этот царь оказался неспособен к общению с женой. То ли он с самого начала стремился к целомудренной жизни, то ли, как утверждают многие, предался любовным утехам с другими женщинами, во всяком случае Роман пренебрегал царицей, от соитий с нею воздерживался и питал отвращение ко всякому общению с Зоей. А она возненавидела Романа из-за оскорбления, нанесенного в ее лице царскому роду, и особенно из-за страсти к соитию, которую – вопреки возрасту – поддерживала в ней изнеженная жизнь во дворце» (там же, 17).

Итак, первый долгожданный блин оказался для Зои комом, и ее «волновали две вещи: недостаток мужниной любви и невозможность тратить деньги без счета, ибо император закрыл для нее дверь казны, опечатал сокровищницу, и жила она на отмеренные ей суммы. Поэтому она возненавидела царя и советчиков, которых он слушался» (там же, 6).

Диль отметил: «Эта золотоволосая женщина, изнеженная и глуповатая, имела еще к тому же довольно опасную наследственность. Внучка Романа II, умершего в молодости от последствий невоздержной жизни, и знаменитой и распутной Феофано, дочь такого любителя кутежей, как Константин VIII, – ей было от кого унаследовать крайне влюбчивый темперамент, который вскоре проявился. Очень гордая своей красотой, уверенная, что она неотразима, взбешенная тем, что пришлось потерять в гинекее лучшие годы молодости, полная неудовлетворенного пыла и поддаваясь соблазну неизвестного, она, имея полных пятьдесят лет, должна была скоро заставить и двор, и весь город говорить о своих похождениях, которым предавалась с таким пылом и так необузданно, что современники иногда сомневались, владела ли она вполне рассудком». Зоя начала отчаянно блудить. Сначала сошлась с Константином Артоклином – как пишет Пселл: «Исполняя секретарские обязанности у царя Романа, он был не только полезен царю, но и весьма любезен царице, которую в конце концов обвинили в тайной с ним связи. Роман был не слишком ревнив и потому остался глух к слухам подобного рода» (там же, Зоя и Феодора. Константин IX, 13). Потом – с веселым щеголем Константином Мономахом: «Роман… милостями его не осыпал (обманывался царь в своих суждениях!), тем не менее держал его в царском дворце, и если уж ничем другим, то свойством с Романом Константин был весьма возвышен. Его лицо цвело красотою, сам он был для нашего времени, как весенний плод, его речь была полна очарования, и он вел беседу, как никто другой. Вот почему царица его полюбила и непрестанно хотела видеть его и слышать. А он ублажал ее разными способами, искусно делал то, что, по его мнению, доставляло ей удовольствие, покорил ее окончательно и снискал ее царские милости. В них со всех сторон полетели стрелы клеветы, и их тайные беседы порой уже не приносили им прежней радости» (там же, 16).

Весьма скоро евнух Иоанн Орфанотроф (дословно – «питатель сирых», т. е. заведующий приютами), впоследствии – весьма видная фигура, представил Зое своего молодого брата, Михаила, о котором шла молва, будто он подделывал деньги (по крайней мере, он и его братья точно промышляли ремеслом менял), и Иоанн решил таким образом избавить родственника от обвинения и казни: «Пламя, столь же яркое, как и красота юноши, ослепило ее глаза, и покоренная царица сразу же впитала в себя от этого сокровенного соития семя любви к нему. Однако до поры до времени ее любовь оставалась для всех тайной. Не в силах ни отнестись к своей страсти по-философски, ни обуздать ее, она часто заговаривала с евнухом, которым раньше пренебрегала и, начиная издалека, как бы мимоходом заводила речь о его брате, внушала тому надежды и велела посещать ее, когда он только пожелает. Юноша же, еще не догадываясь о ее сокровенных желаниях, счел это признаком благоволения и, повинуясь приказу, стал приходить к ней со смиренным и робким видом. Однако стыдливость озаряла его еще большей красотой, красила в пурпур и окружала багряным сиянием. Императрица старалась освободить юношу от страха, улыбалась, распрямляла на лбу грозные складки и, как бы намекая на любовь, побуждала к решительности. Когда же она дала возлюбленному явные доказательства любви, то и он стал отвечать ей тем же, сначала не очень смело, а затем все более откровенно и повел себя, как настоящий влюбленный: внезапно обнимал и целовал царицу, гладил ее руки и шею, действуя так, как его вышколил брат. Царица все сильнее льнула к юноше и отвечала на его любовные ласки, а он не испытывал к престарелой императрице никакого влечения и только зарился на царское достоинство, ради которого был готов на что угодно.

До поры до времени обитатели дворца строили одни только предположения и не шли дальше подозрений, но позднее, когда любовь их бесстыдно себя обнаружила, о ней узнали все, и происходящее уже ни от кого не оставалось в тайне; начав с поцелуев, они дошли до сожительства, и многие заставали их покоящимися на одном ложе. Он при этом смущался, краснел и пугался, а она даже не считала нужным сдерживаться, на глазах у всех обнимала и целовала юношу и хвасталась, что не раз уже вкушала с ним наслаждения.

Я не удивляюсь, что она украшала и, как статую, покрывала его золотом, окружала сиянием перстней и шитых золотом одеяний. И чего только не сделает для своего возлюбленного влюбленная императрица! Втайне от всех она время от времени сажала юношу на царский трон, вкладывала в руку скипетр, а раз даже увенчала короной, при этом она снова и снова обнимала его, называла статуей, радостью глаз, цветом красоты и отрадой души. Такое она проделывала нередко и не сумела уберечься от глаз одного соглядатая. Это был евнух, человек весьма высокопоставленный при дворе, уважаемый за свой образ жизни и чин, отцовский слуга императрицы. Увидев столь необычное зрелище, он так был поражен, что чуть не лишился дара речи, однако Зоя привела его в чувство, вывела из смятения и велела преданно служить юноше, как тому, кто и ныне царь, а в будущем станет истинным самодержцем. Очевидное для всех оставалось тайной от императора – такой туман застилал ему очи…

Константин IX Мономах. Мозаика собора Святой Софии. Стамбул, Турция

Уговорить самодержца в том, что любящие вовсе и не любят, было делом нетрудным – он легко дал себя убедить. Как я слышал от одного из прежних дворцовых служащих, который знал об этой любовной истории императрицы и снабдил меня сведениями для моего сочинения, Роман сам как бы хотел верить в то, что царица не состоит в любовной связи с Михаилом, но в то же время, зная, что она весьма любвеобильна и переполнена страстью, и не желая, чтобы эта страсть излилась сразу на многих людей, не возражал против ее связи с одним любовником, делал вид, будто ничего не замечает, и потворствовал царицыной страсти. Рассказывали мне и иное. Сам император-де спокойно относился к любовным чаяниям или, лучше сказать, отчаянной любви своей супруги, а возмущались ею его сестра Пульхерия и все поверенные в ее тайны. И вот против них началась настоящая война, полки шли в открытую, но о трофеях только строились догадки: царская сестра вскоре умерла, та же судьба неожиданно постигла и одного из ее сообщников, по воле царя покинул дворец другой, а остальные или смирились с происходящим, или попридержали языки, и любовь уже не творилась втайне, а совершалась как бы законно» (там же, Роман III, 18–21, 23).

Дальше все было вполне предсказуемо. Готовясь к новому браку с молодым, полным сил, хотя, как оказалось, больным эпилепсией Михаилом, Зоя первым делом постригла в монахини свою сестру Феодору, как пишет Скилица (пер. с англ. – Е.С.): «После Воздвижения Святого Креста (14 сентября старого стиля. – Е.С.) императрица Зоя внезапно прибыла в [монастырь] Петрион и постригла [в монахини] свою сестру, Феодору, поскольку, как она (Зоя) сказала, это был единственный способ положить конец ее заговорам и скандальному поведению» («Обозрение византийской истории», 18 – Роман III Аргир, 9). Это Феодоры-то?! Высокой дурнушки-скромняги? Кто б поверил! И тем не менее… Обрушившиеся тогда на некоторых придворных репрессии позволяют историкам сделать вывод о том, что Феодора действительно что-то планировала в смысле политического заговора, если только это не был надуманный повод к расправе с неугодными: стратиг Фессалоник Константин Диоген, женатый на племяннице Романа III, якобы, не выдержав одних пыток и страшась дальнейших, спрыгнул со стены Влахернского дворца и разбился (вопрос – а как он умудрился на нее попасть из пыточного подвала? Или он это сделал, когда его переводили? Наверняка он был закован, и его конвоировали. Вырвался? Что-то очень много вопросов в связи с этим событием. Резонней выглядит объяснение Я.Н. Любарского, что он был только обвинен, и покончил с собой, не дожидаясь пыток).

После Феодоры взялись за Романа. Император чах – Пселл сам вспоминает, как видел его, будучи 16 лет от роду, и пишет, что он еле ходил, еле дышал, весь распух и вообще мало отличался от покойника. Может, нервы. Скорее всего – яд. Но, видимо, очень медленный, и нетерпеливая Зоя решила отправить супруга в царство теней – хронист Константин Манассия коротко отметил, что «Зоя-царица того пожелала». Скилица конкретно обвиняет евнуха Иоанна Орфанотрофа – брата Михаила. Пселл рассказывает, что именно случилось 11 апреля 1034 г., в Великий Четверг: «Я не могу сказать, причинила ли какое-либо зло императору сама любовная пара и их сообщники, так как не склонен обвинять, если не располагаю точными сведениями; остальные, однако, согласны в том, что они сначала одурманили императора снадобьями, а потом подмешивали ему в пищу и черемицу. Ничего больше сейчас не буду говорить по этому поводу, кроме того, что именно они стали причиной его смерти. Так обстояли дела, и император совершал приготовления к нашему общему воскресению и собирался на следующий день выйти на народное празднество.

Еще до рассвета он отправился в одну из бань, расположенных неподалеку от царских покоев, при этом его никто не вел за руку, и ничто не предвещало близкой смерти – он бодро шел, чтобы умастить, умыть и специальными средствами очистить свое тело. Войдя в купальню, он прежде всего вымыл голову, потом смочил водой тело, и, поскольку дышалось ему легко, вступил в вырытый посредине бассейн. Сначала он с удовольствием окунулся и легко поплыл, с наслаждением выдыхая воздух и освежаясь, затем в воду зашли и некоторые из сопровождающих, чтобы поддержать и дать отдохнуть императору – таково было его распоряжение. Совершили ли они какое-нибудь насилие над ним, точно сказать не могу, но те, кто связывает это со всем случившимся, утверждают, что, когда самодержец по своей привычке опустил голову под воду, они сдавили ему шею и довольно долго держали его в таком положении, а потом отпустили и ушли. Оставшийся внутри воздух, придав легкость членам, как пробку, вытолкнул из воды почти бездыханное тело, и оно, бесчувственное, вынырнуло на поверхность. Немного придя в себя, царь понял, в какой беде очутился, и протянул руку, ища поддержки и помощи. Кто-то пожалел его в несчастье, обхватил руками, вытащил из воды и в этом жалком виде водрузил на ложе. На поднявшийся тут крик сбежались люди, среди них императрица без свиты, с выражением глубокой печали на лице. Едва взглянув на мужа, она тотчас ушла, удостоверившись по его виду в близкой кончине. А он, глубоко и горестно вздохнув, посмотрел по сторонам и, не в силах вымолвить ни слова, видом своим и движением головы постарался выразить волю души. Но никто ничего не мог понять, и он, закрыв глаза, задышал все чаще. Затем рот его неожиданно широко раскрылся, и оттуда вылилась темная, вязкая жидкость, после этого он еще раз или два вздохнул и расстался с жизнью» («Хронография», Роман III, 16).

Убийство императора Романа III в бане. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Сохранилось интересное стихотворение Христофора Митиленского на смерть василевса Романа, полагаем, будет интересно его здесь привести, несмотря на неверно указанный день недели[95] и скорбь царицы:

Тело василевса еще не предали погребению, а уже 12 апреля (в день его похорон) Зоя венчала Михаила на царство, передав ему знаки императорской власти – так он стал Михаилом IV, и вместе с тем – ее супругом[96]. Зое было 56, Михаилу – 24. Пселл поминает его довольно добрым словом, ворча только о его прелюбодеянии и всесилии алчных братцев – а у него их было еще 4, и все незамедлительно припали к государственной кормушке, а Скилица, как всегда желчно, именует нового василевса «трехгрошовым человеком» – видимо, намекая на его прошлое менялы, а то и фальшивомонетчика. По его характеристике, Зоя хотела видеть на троне слугу или раба, нежели мужа или императора (см. «Синопсис византийской истории», 19 – Михаил IV Пафлагонянин, 2). Если это и было так, она ошиблась. Двор заполонили люди Михаила, сам он немедленно заточил Далассина, несостоявшегося мужа Зои, и выслал из дворца ее бывших любовников – Артоклина и Мономаха. Что касается Зои, то, по словам Пселла, «до поры до времени он сохранял доброе расположение к царице, но вскоре переменился, а поскольку опыт научил его подозрительности, стал косо смотреть на Зою и лишил ее свободы поведения, отстранил от обычных выходов, запер на женской половине и разрешил к ней доступ не иначе, как с позволения начальника стражи, который предварительно должен был выяснить, кто, откуда и с какой целью идет к императрице (Скилица добавляет, что ее даже в баню без разрешения Орфанотрофа не выпускали, и он еще приставил к ней верных ему женщин. – Е.С.). Такую стражу приставил к ней император; Зоя негодовала (а как могло быть иначе, ведь в награду за благодеяния она получила одну ненависть!), но сдерживала себя и не считала нужным сопротивляться, да и что могла бы она сделать, если бы даже и захотела, оставленная без царской стражи и лишенная сил. В то же время она избегала и того, что свойственно презренной женской природе: не распускала языка, не предавалась отчаянию в своих мыслях, к тому же она не напоминала самодержцу о его прежней привязанности, не выражала недовольства царскими братьями, которые мучили и оскорбляли ее, не ненавидела и не прогоняла приставленного к ней стража, но с кротостью обращалась со всеми и, подобно самым искусным риторам, применялась к людям и обстоятельствам.

Свадьба императрицы Зои и Михаила Пафлагонянина. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Таким образом она вела себя. Они же со своей стороны вовсе не применялись к нраву этой женщины, но очень опасались ее, как львицы, которая лишь на время перестала яриться, и старались запереть ее на все замки и запоры. Они следили за ней во все глаза, а самодержец мало-помалу и вовсе перестал смотреть на нее. Я знаю несколько причин этого: во-первых, он не мог вступать с ней в супружеские отношения, так как вышла наружу подтачивавшая его болезнь (его здоровье было погублено, а тело страдало), во-вторых, он горел от стыда и не мог взглянуть в глаза императрице, понимая, что предал ее, нарушил клятву и пренебрег соглашением. В-третьих, побеседовав с божественными мужами о том, что он совершил ради власти, и получив спасительные наставления, он отказался от всякой распущенности, в том числе и от законных сношений с супругой. Кроме того, он избегал царицу, опасаясь еще и другого: с ним и прежде через определенные промежутки времени случалось расстройство мозга, но затем, то ли потому, что на болезни сказалась какая-то внешняя причина, то ли потому, что на нее повлиял внутренний недуг, приступы участились. Во время припадков он почти никого не стыдился, но очень стеснялся императрицы, а поскольку недуг посещал его совершенно неожиданно, он старался держаться от нее подальше, чтобы в этом состоянии не оказаться у нее на глазах и не стыдиться» («Хронография», Михаил IV, 16–17). Впрочем, тот же Пселл ранее писал, что молодой человек и так-то особо не горел совокупляться с развратной бабушкой, но делал это только для того, чтоб достичь власти. Есть информация, что заточенная львица пыталась постоять за себя при помощи яда, предназначенного Орфанотрофу, но затея провалилась.

Видя, что император угасает, хитрый евнух Орфанотроф, боясь упустить власть, убедил его, чтобы Зоя усыновила их племянника (сына сестры), также Михаила. Так и сделали, этот Михаил стал кесарем, и придворные тут же дружно потянулись к восходящей звезде; василевс же, распухнув от водянки, был перенесен по его просьбе в монастырь Космидии, где был пострижен в монахи и через несколько дней умер (10 декабря 1041 г., похоронили его крайне скромно). Пселл пишет, что Зоя «не совладала с горем и, узнав от кого-то о случившемся, решилась покинуть женскую половину и, пересилив свою природу, пешком отправилась к мужу. А он, то ли стыдясь всего доставленного ей зла, то ли памятуя о боге, а о жене забыв, даже не пустил ее к себе» (там же, 53). Так она овдовела вторично; однако ход дальнейших событий временно отвлек ее от приискания себе третьего мужа – можно было потерять уже и собственную голову!

Михаил V Калафат («Конопатчик», прозвание по профессии его отца[97]) сначала заискивал перед всеми – по Пселлу. «В первый день… на его устах постоянно было “царица”, “моя госпожа”, “я раб ее”, “как ей угодно”» (там же, Михаил V, 5), а потом резко показал, что намерен править самодержавно; первые же кары он обрушил на дядьев и прочую свою родню: Орфанотрофа ослепил, многих, как сообщил Пселл (и его сведения подтвердил историк Михаил Атталиат), кастрировал, в т. ч. взрослых, для которых подобного рода процедура часто заканчивалась смертельно. «Приемная мать», Зоя, снова оказалась взаперти в императорском гинекее. «Императрицу и – вопреки здравому смыслу – собственную мать он возненавидел еще раньше, когда получил царскую власть, а за то, что некогда назвал ее госпожой, готов был сейчас откусить себе язык и выплюнуть его изо рта. Царь был вне себя, слыша, как в совместных славословиях ее имя упоминают на первом месте. Сначала он отталкивал и отдалял от себя царицу, перестал делиться с нею своими планами, не позволял ей брать даже малой толики из царских сокровищ, всячески унижал и, можно сказать, выставлял ее на посмешище. Михаил держал ее в осаде, как врага, окружил позорной стражей, расположил к себе ее служанок, выведывал обо всем, что делается на женской половине, и не считался с договором, который с ней заключил. Но и этого ему показалось мало, и он обрек ее на худшее из зол: решил изгнать из дворца, причем воспользовавшись не каким-нибудь благопристойным поводом, а под позорным и выдуманным предлогом, будто лишь для одного зверя дворец. Задумав такое, он пренебрег прочими царскими делами и весь свой ум и изворотливость направил на осуществление этого бесстыдного намерения» (там же, 16–17). Говоря короче, он задумал постричь ее в монахини, и Пселл рисует такую драматическую картину низвержения Зои; особо ценны записи его бесед с очевидцами:

«Он (Михаил. – Е.С.) немедленно приступил к делу и сразу проявил себя во всей красе. Выдумав всякие небылицы, этот жалкий сын объявил свою ни в чем не повинную мать отравительницей и изгнал ее, и не думавшую ни о каких посягательствах, из царских покоев; так поступил чужак с рожденной во дворце, безродный – с благородной. Представив лжесвидетелей, он стал допытываться о том, о чем она и понятия не имела, привлек ее к ответу и наказал, как тяжкую преступницу: немедленно посадил на корабль, дал ей сопровождающих, которым было велено всячески оскорблять царицу и, удалив ее таким образом из дворца, сослал на один из находящихся перед столицей островов по названию Принкип.

Императрица Зоя. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

Позднее я беседовал с некоторыми из тех, кто отвозил ее, и они рассказывали мне, что, когда корабль вышел в море, Зоя подняла глаза к царским покоям и, обратившись ко дворцу, произнесла скорбную речь. В ней она помянула отца и предков (уже пять поколений владел ее род царской властью), а заговорив о дяде своем и императоре (я имею в виду знаменитого Василия, затмившего сиянием всех прочих самодержцев, драгоценное благо Ромейской державы), вдруг залилась слезами и сказала: “О, мой дядя и царь, это ты завернул меня, только что родившуюся, в царские пеленки, любил и отличал меня среди сестер, потому что я походила на тебя лицом – об этом потом мне часто рассказывали очевидцы. Это ты говорил, целуя и обнимая меня: “Спасения тебе, дитя, жить тебе долгие годы, рода нашего побег и царской власти прекрасный образ”. Это ты напитал и воспитал меня и во мне видел надежду для государства. Но ошибся ты в своих ожиданиях: я опозорена сама и опозорила весь род, постыдно осуждена и изгнана из дворца, и не знаю даже, в какую землю везут меня для наказания, и боюсь, как бы не отдали меня на съедение хищным зверям и не бросили в морские волны. Но взгляни с небес на меня, сделай все, что в силах твоих, и спаси свою племянницу”. Прибыв, однако, на остров, определенный ей местом ссылки, она немного отвлеклась от дурных предчувствий, возблагодарила бога, сохранившего ей жизнь, принесла жертву и вознесла молитвы своему спасителю.

Царица и не помышляла ни о чем, да и что она могла бы сделать, оказавшись в изгнании с одной-единственной служанкой. Тем не менее этот страшный человек строил все новые козни и подвергал царицу одному испытанию за другим, и в конце концов отправил людей, чтобы постричь, а вернее сказать – убить ее и отдать на заклание, уж не знаю господу ли или гневу пославшего их государя. Осуществив и это намерение (19 апреля 1042 г. – Е.С.), он оставил ее в покое, будто с ней все было кончено, но разыграл комедию, устроил спектакль и объявил синклиту о мнимом заговоре против него императрицы – он-де давно подозревал ее, более того, много раз заставал ее на месте преступления, но скрывал этот позор из стыда перед синклитиками. Сочинив такие небылицы, он заполучил (вопреки сути дела) голоса синклитиков, а оправдавшись перед ними, принялся обрабатывать простолюдинов и некоторых сделал послушным орудием своих желаний. Царь выступал перед ними, выслушал и их речи, а когда понял, что они одобряют его поступок, распустил и это собрание и, как после великих подвигов, стал отдыхать от тяжких трудов, предался веселым развлечениям и разве что не пустился в пляс и не прыгал от радости» (там же, 21–23).

Но дело обернулось непредвиденно для Михаила: народным восстанием в тот же день, 19 апреля. Пселл пишет, что «все готовы были пожертвовать жизнью за царицу» (там же, 25). Интересно его свидетельство – первое в византийской истории за все ее многовековое течение – об участи женщин: «А женское племя… но как я расскажу о нем тем, кто не наблюдал всего этого собственными глазами? Я сам видел, как многие из тех, кто до того никогда не покидал женских покоев, бежали по улицам, кричали, били себя в грудь и горестно оплакивали страдания царицы или носились, как менады, и, составив против преступного царя изрядное войско, кричали: “Где ты, наша единственная, душой благородная и лицом прекрасная? Где ты, одна из всех достойная всего племени госпожа, царства законная наследница, у которой и отец – царь, и дед, и деда родитель? Как мог безродный поднять руку на благородную и против нее замыслить такое, чего ни одна душа и представить себе не может?” Так они говорили и ринулись ко дворцу, чтобы спалить его, и ничто уже не могло их остановить, ибо весь народ поднялся против тирана. Сначала они по группам и поотрядно построились к битве, а потом вместе со всем городом целым войском двинулись на царя. Вооружены были все. Одни сжимали в руках секиры, другие потрясали тяжелыми железными топорами, третьи несли луки и копья, простой же народ бежал беспорядочной толпой с большими камнями за пазухой или в руках. В тот день я стоял перед входом во дворец (издавна служа царским секретарем, я незадолго до того посвящен был в таинство царского приема). Итак, я находился в тот момент в наружной галерее и диктовал секретные документы. Вдруг до нас донесся гул, будто от конского топота, вселивший страх во многие души, а затем явился человек с известием, что весь народ взбунтовался против царя и, как по мановению чьей-то руки, объединился в одном желании. Все происходящее казалось тогда многим чем-то неожиданным и невероятным, но благодаря виденному и слышанному мною ранее я понял, что искра разгорелась костром, гасить который нужно целыми реками и потоками воды, и, сразу оседлав коня, поскакал через город и своими глазами видел то, во что теперь и сам верю с трудом» (там же, 26–27).

Опустим подробности, хотя интересные и ценные тем, что Пселл, как мы только что показали, был не только современником, но и очевидцем всего происходящего. Чувствуя, что проигрывают восставшим, василевс и верные ему люди «решают немедленно вернуть из ссылки царицу, из-за которой взбунтовалась толпа и разразилась битва, а самим спешно превратить дворцовых людей в копейщиков и пращников и выстроить их против тех, кто бесстыдно рвался на приступ» (там же, 31). Перепуганная Зоя, которая «ждала еще худших бед от мерзкого царя», согласилась подыграть царю и угомонить народ, хотя ничего особого василевс ей не обещал, напротив – потребовал гарантий, что она смирится со своей участью и останется в иноческом чине. Но произошло непредвиденное: видя Зою во власти василевса, выставленную на императорской трибуне ипподрома, народ «вспомнил» о ее сестре Феодоре, вызволил ее из монастыря, в который ее заточила сестра, и провозгласил ее царицей (20 апреля). Та протестовала, но под угрозой кинжалов села на коня и, тряхнув родовой доблестью дяди Василия, отправилась свергать Михаила. И свергла. Благо патриарх, Алексей Студит, призвал лишить негодного василевса трона и лично короновал Феодору. У него были личные основания к ненависти, т. к. незадолго до пострижения Зои он был выслан василевсом в свой монастырь на Босфоре с повелением «ждать». Чего? По меньшей мере низложения, а если верить исламскому историку Ибн-Атиру, Михаил подослал к патриарху в монастырь неких русско-болгарских наемников – в которых вполне возможно видеть знаменитую варяжскую гвардию (русский, т. е. тот же скандинавский, элемент был в ней одним из важнейших, позже потеснен англо-саксами, бежавшими с 1066 г. со своей завоеванной нормандцами родины) – чтоб те убили его, однако он откупился от них и поднял тревогу, приказав звонить в колокола. По ходу дела, это и было стихийным призывом к восстанию. Более того, видимо, он не просто откупился от «тавро-скифов» (именно так византийцы называли русских, обычно нападавших на них с Тавриды!), но и перекупил их. Пселл свидетельствует, что «даже союзники и иностранцы – я имею в виду тавроскифов и некоторых других, которых цари обычно держат при себе, – не могли тогда обуздать своего гнева: все готовы были пожертвовать жизнью за царицу» («Хронография», Михаил V – 25; о предполагаемом ослеплении василевса норвежцем Харальдом Хардрадой – позже, в своем месте). Д’Амато вообще считает вклад варяжской дружины в восстановление Зои на престоле решающим.

Императрица Феодора. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

С другой стороны, вполне очевидно, что бунт назревал уже давно, причем с нескольких направлений сразу. Калафат, «выставленный» царствовать дядьями-менялами, олицетворял проникновение во власть «людей денег», одинаково бессовестно обиравших бедняков и вместе с тем теснивших придворную знать; за деньги можно было купить любые должности (что немедленно было прекращено после свержения Михаила V, это ставят в большую заслугу совместному правлению Зои и Феодоры); Церковь тоже была в оппозиции благодаря личной сваре патриарха с василевсом. Так что оставалось лишь поднести ко всей этой горючей смеси огонь, чему в немалой степени способствовал и сам василевс, пойдя в атаку на Зою и патриарха. Итог оказался для него плачевен.

Пселл сам видел, как василевс и единственный не сосланный им дядя, Константин, припали к алтарю в Студийском монастыре, и, если верить ему, даже упрекал их обоих в том, что они так обидели Зою. Дядя с племянником спешно постриглись в монахи, но это не спасло их от расправы: обоих вытащили из святилища и по здравом размышлении решили ослепить, опасаясь следующего: «Люди Феодоры знали, что Зоя ревнует к ней и скорее согласится увидеть на царском престоле какого-нибудь конюха, чем разделит власть с сестрой, и потому, не без причины опасаясь, как бы императрица не пренебрегла сестрой и тайными кознями не вернула на трон прежнего царя, единодушно решили устранить бежавшего» (там же, 46). После ослепления бывший император был отправлен на Хиос, где и умер – неизвестно когда.

Можно сказать, что Зое повезло: Феодора оказалась незлопамятна, и дело решилось практически в ее пользу: «Когда вырвали глаза и у царя, всеобщее возбуждение и злоба улеглись, и толпа, оставив их в покое, снова устремилась к Феодоре. Из двух императриц одна в то время находилась в царском дворце, другая – в великом храме божьей мудрости. Члены первого совета не могли решиться, какую из сестер им предпочесть: ту, что была во дворце, они почитали за первородство, а укрывшуюся в храме – потому, что благодаря ей кончилось правление тирана и сами они обрели спасение. И пошли тут споры и пересуды, кому отдать власть. Старшая, однако, сама разрешила их сомнения, первой радостно обняла и поцеловала сестру и разделила царский жребий между собой и ею. Она договорилась с сестрой о царской власти, пригласила ее в сопровождении торжественной процессии к себе и сделала соправительницей. Феодора же, все еще трепеща перед сестрой, признала ее старшинство и уступила ей первенство, дабы и царствовать вместе с Зоей, и ей подчиняться. Итак, царская власть перешла к двум сестрам, и впервые наше время стало тогда свидетелем превращения женских покоев в царский совет. Гражданские и военные согласно признали над собой власть женщин и подчинились им с большей охотой, чем если бы ими стал сурово повелевать какой-нибудь степенный муж» (там же, 50–51; Зоя и Феодора. Константин IX – 1). Г.Г. Литаврин полагает, что синклитики, вначале смертельно перепуганные происходящим, успокоившись, предпочли «легитимную» Зою Феодоре, памятуя о неких заговорах последней, несмотря на явную поддержку Феодоры патриархом – не исключено, что злопамятный склочный старик именно поэтому вскоре отказался венчать Зою с ее новым мужем, отсылка к троебрачию которых была всего лишь ширмой.

Таким образом, итогом восстания, стоившего жизни порядка 3 000 человек, стало совместное правление двух сестер (21 апреля 1042 г.). Конечно же, в нем не стоит видеть просто стихийное возмущение несправедливостью василевса. Явно, против него «работала» враждебная партия, которую условно можно было бы назвать партией Зои. В этом отношении интересны сведения Скилицы, который упоминает о том, что еще до ослепления Калафата Зоя встретилась с Феодорой и пыталась оттеснить ее от власти, и лишь под давлением народа (и, вероятно, факта коронации сестры патриархом), была вынуждена пойти на совместное правление. Как ни крути, она в данных событиях представлялась коллаборационисткой Михаила, пусть даже и из стремления сохранить свою жизнь.

Так или иначе, Зоя водворилась на прежнем месте, и вскоре прежняя же идея фикс затмила ей последний разум. Сначала, правда, сестры правили, словно амазонки, без мужчин. Пселл оставил описание характеров и внешнего вида самодержиц той поры: «Старшая, Зоя, была в мыслях скорой, а в речи медлительной. Феодора же – как раз наоборот: решения принимала медленно, но, начав говорить, разглагольствовала уверенно и живо. Зоя не отступала от своей воли, и рука ее была готова с одинаковой легкостью дарить и то, и другое, я говорю о жизни и смерти, и была она в этом деле, как волны морские, подымающие корабль ввысь и вновь бросающие его в пучину. О Феодоре же такого сказать нельзя, – нрав у нее был спокойный и как бы немного вялый. Первая отличалась щедростью и была способна за один день вычерпать море золотых россыпей, а другая выдавала монеты по счету, ибо неоткуда было ей черпать в изобилии, да и душу в этом отношении она имела более воздержанную… Сестры были непохожи по характеру, а по виду различались еще больше. Старшая от природы была полнее, роста не очень высокого, с широким разрезом глаз под грозными бровями и носом с еле заметной горбинкой, волосы у нее были русые, и все тело сверкало белизной. Прожитые годы не оставили на ней много следов. Тот, кто стал бы любоваться соразмерностью частей ее тела, не зная на кого смотрит, мог бы счесть ее совсем юной: кожа ее не увяла, но везде была гладкой, натянутой и без единой морщины. Феодора же была выше ростом и более сухощавой, с маленькой головой, не подходящей к ее фигуре; была она, как уже говорилось, разговорчивей и подвижней. Взгляд Феодоры был не суров и приятен, глядела она с улыбкой и пускалась в разговоры по любому поводу» (там же, Зоя и Феодора. Константин IX – 4, 6).

Константин IX Мономах и Зоя перед Христом. Мозаика храма Св. Софии. Стамбул, Турция

У нас есть прекрасная возможность увидеть мозаичный портрет Зои, выложенный в константинопольском храме Св. Софии – в этой сцене она предстоит перед Христом со своим третьим мужем, Константином Мономахом, о котором поведаем ниже (если быть точным, от Мономаха там, на мозаике, только лицо: ранее это был предыдущий или даже самый первый Зоин муж, лицо которого выскоблили и заменили Мономаховым). Несмотря на то, что портрет, разумеется, идеализирован, мы видим женщину, приятную во всех отношениях. Интересный его анализ дает С.А. Иванов, считающий, что и ее лик тоже был заменен – правда, на свой же, но в ином исполнении: «По левую руку от Христа стоит молодая румяная дама, возле которой надпись “Зоя, благочестивая августа”. В тонах ее одежды доминирует бирюзовый цвет. Впрочем, в нижней части тессеры не сохранились, и там проступила фресковая подложка, по которой выкладывалась мозаика. Перед нами жена Константина (Мономаха), Зоя (978—1050), держащая свиток со словами: “Константин во Христе Боге верный император ромеев”. Надпись сделана красным цветом, в подражание пурпурным чернилам, коими визировались настоящие императорские документы с золотой царской пломбой. Скорее всего, имелся в виду рескрипт, по которому храму Божией Премудрости передавались какие-нибудь привилегии или пожалования. Действительно, мы знаем, что эта императорская чета отличалась невероятной щедростью по отношению к церкви вообще и к Св. Софии в частности: если до Константина там служили литургию лишь по праздникам и выходным, то благодаря его спонсорству перешли на ежедневный порядок служб. Можно предположить, что об этом и говорилось в документе, изображенном на мозаике… Лицо Зои на мозаике тоже (как и у ее мужа. – Е.С.) заменено. Кем и зачем? Есть гипотеза, что это произошло между 18 и 20 апреля 1042 г., когда Михаил Калафат сверг императрицу и заточил ее в монастырь… Но ведь имя Зои не выскоблено (как у ее прежнего мужа вместе с лицом. – Е.С.), значит, смена облика произошла с ее согласия и, скорее всего, в момент ее очередного замужества. Она хотела выглядеть моложе рядом с молодым мужем, ведь, по словам Михаила Пселла, она была помешана на косметике. При этом лицо Зои было перенесено на данный портрет с какого-то другого, более раннего. Чтобы понять это, достаточно присмотреться к мозаике: уничтоженное Зоино лицо было сильнее повернуто в сторону зрителя; об этом свидетельствует ее корона, оставшаяся от предыдущего портрета: она как бы сдвинута набекрень, и центральное украшение оказалось над левым глазом императрицы. Почему же старую мозаику не перенесли вместе со старой короной? Да потому, что молодая Зоя, какой она представлена на портрете, еще не носила императорской диадемы!.. Обратим внимание на одеяние августейшей четы. Это парадное облачение, которое было очень тяжелым и надевалось лишь по особым случаям. Например, лорос – широкая перевязь, спускавшаяся вдоль груди до пола, – был так тяжел, что в него облачались лишь на Пасху и на Пятидесятницу. Именно с того времени, которое изображено на мозаике, лорос стали носить в виде буквы Т – до этого его складывали буквой Y. Кстати, сама Зоя терпеть его не могла. Вот как описывает это одеяние один арабский посол: “Они не умеют ни надеть его правильно, ни сидеть в нем из-за его огромного веса и из-за того, что они слишком слабы для этого. Одеяние состоит из 30 000 жемчужин”. Обратим внимание и на то, что императорская диадема по-прежнему представляет собой обруч с драгоценными камнями и подвесками – но без верха. Фасон этот доживал последние десятилетия: уже Комнины превратили корону в подобие полусферической шапки».

Зои «хватило» потерпеть всего на 50 дней – как пишет хронист Манассия, «царица Зоя, желая греческую власть передать мужу-самодержцу и мечтая родить, и растить детей, и детородной стать матерью чадам (от двух садовников, словно дерево, напоенное влагой, страдала, оставаясь без плода)» – начала, с согласия сестры, предпочетшей девственность, активный перебор кандидатов в новые мужья и василевсы. Впрочем, была очевидна и политическая составляющая процесса: двум столь разным сестрам было сложно править мирно и в согласии, а поскольку за спиной каждой из них стояла своя партия, дело шло к разладу, которого никто не хотел. «Примиряющей фигурой» мог бы стать подходящий всем император, не слишком активный и амбициозный. Что интересно, «перебор людишек» – под присмотром синклита – Зоя стала осуществлять среди тех, кого она раньше знала, а с кем еще и близка была. Видимо, печальный опыт общения с амбициозным юношеством не пропал даром. Новых претендентов оказалось трое, и все, как на подбор – Константины: бывший первый жених Зои, Далассин, и бывшие ее любовники – Артоклин и Мономах. Далассин, посаженный Михаилом IV и постриженный в монахи Михаилом V, на собеседовании с Зоей и синклитиками показался им человеком тяжелым и упертым – якобы он даже имел какой-то грандиозный план никому не желанных реформ, отчего и был отвергнут. С Артоклином вышло еще хуже: как пишет Пселл, он уже почти был одобрен, «был призван во дворец и беседовал с царицей, применяясь к ее вкусам и желаниям. Все уже склонялись в его пользу, но неожиданная болезнь унесла его из жизни и разрушила все надежды» (там же, 13).

Скилица по этому поводу предлагает воистину любовную драму (пер. с англ. – Е.С.): «Ее (Зои. – Е.С.) намерением было выйти за катепана Константина Артоклина, прозванного так из-за занимаемого им поста (наблюдал за соблюдением порядка рангов при дворе. – Е.С.). Он был человек приятной внешности, и, как говорят, тайный любовник Зои, но его жена исторгла его из этой жизни ядом, и не потому, что больше не любила его, но потому что ее хотели разлучить с ним, пока он был жив» («Обозрение византийской истории», Константин IX Мономах, 1).

Тогда вспомнили о недавно вызволенном из лесбосской ссылки и назначенном судьей Эллады Константине Мономахе: его оперативно привезли в монастырь близ Афира, облачили в императорские одежды и привезли в столицу. Невесте было 64 года, жениху – примерно 42.

Император Константин IX Мономах. Фрагмент короны, посланной Мономахом венгерскому королю

Константин Мономах происходил из знатного рода, представители которого отметились в основном в судебной сфере; отец его, Феодосий, в 1020-х гг. участвовал в последнем заговоре знати против Василия II и его брата и был казнен. Разумеется, это сказалось на участи его сына, чья карьера была резко остановлена, но не в характере Мономаха было унывать или отчаиваться. Вся его жизнь – волнообразная череда взлетов и падений. Главное, что он не озлобился и никогда никому не мстил – одно это по тем временам уже было достоинством небывалым.

Блистательный вдовец, он несколько приблизился ко двору, став зятем императора Романа III, женившись на его племяннице, дочери сестры (по отцу она была из рода Склиров), но в середине 1030-х гг. вновь овдовел; о его связи с Зоей в те времена уже было поведано, как и о том, что он был сослан Михаилом IV; смена царствования облегчения ему не принесла. Компанию ему составила самоотверженная Мария Склирена, то ли племянница, то ли двоюродная сестра покойной жены Мономаха, продавшая свое имущество и последовавшая в ссылку за опальным вдовцом (заключить с ней третий брак он не желал, памятуя о церковных канонах, да и ей это было не нужно; о них см. позже).

И вот теперь своенравная Фортуна через ложе Зои привела Мономаха на византийский трон (12 июня 1042 г.). Поправив с сестрами три месяца, он затем прибрал к рукам всю власть, оставив Зое и Феодоре чисто представительские функции. Те, впрочем, не жаловались: «В значительной мере способствовал такой его неумеренности и безмерно легкомысленный нрав императриц, удовольствия и развлечения которых пришлись Константину по душе. Участие в их забавах он именовал службой и не только ни в чем не хотел им противоречить, но и сам придумывал для них всевозможные увеселения» (Пселл, «Хронография», Зоя и Феодора. Константин IX – 49).

Коронование Константина Мономаха. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Вообще, Пселл не слишком высоко ценит его государственные способности, пеняя и за растраты, и за неосмотрительное раздавание постов и чинов людям, своими способностями того не заслуживающим, и за стремление к удовольствиям и радостям, но в то же время вынужден был признать его высокие человеческие качества: «Он ни перед кем не был кичливым и грозным, не разговаривал выспренно и заносчиво, не мстил прежним своим недоброжелателям и тем, кто вел себя неразумно при его воцарении; он простил всем своим хулителям, и прежде всего примирился с теми, к кому, казалось, должен был питать больше всего зла. Константин был наделен истинным даром завоевывать сердца подданных, умел найти подход к каждому, всякий раз использовал средства, пригодные, по его мнению, именно для этого человека, и действовал с большим искусством, при этом не морочил людей, не разыгрывал перед ними комедий, но искренне старался доставить им приятное и таким образом привлечь их к себе… Он никогда не чванился успехами, хвастливо не разглагольствовал и, порадовавшись, сколько положено, снова становился прежним… Одаренный от природы, он обладал острым умом и прекрасной памятью и так умел обуздывать порывы гнева, что, казалось, не было в мире человека более кроткого… Я никогда не знал раньше, да и не вижу сейчас в нашем поколении человека более сострадательного, более щедрого и царственного, нежели Константин… Если он пылал страстью, то страсть эта не знала границ, если на кого-нибудь гневался, то трагическим тоном и с жаром живописал пороки предмета своей ненависти, при этом многие из них выдумывал, а если уж любил, то сильней его привязанности ничего нельзя было и вообразить» (там же, 31–32, 89, 154, 169, 182). Получив из Египта слона и жирафа, он приказал водить их по улицам столицы, желая удивить и позабавить народ.

Также Пселл сообщает: «Он совершенно не заботился о своей безопасности, во время сна его спальня не запиралась, и никакая стража не несла охраны у ее дверей; спальники часто вообще уходили, и любой мог легко зайти в его комнату и снова выйти, и никто не задержал бы его у входа. Когда его за это порицали, он не обижался, но упреки отводил, как несообразные с божьей волей. Он хотел этим сказать, что царство его от Бога и им одним оберегается, а сподобившись высшей стражи, он пренебрегает человеческой и низшей… Такое поведение свидетельствовало о его благородном нраве, но предоставляло благоприятные возможности для злоумышлявших против него» (там же, 132, 133). Действительно, василевс пережил пару покушений, а заговоры против него плелись все его царствование, равно как и восстания (однажды даже столица была осаждена, и Мономах просто чудом не был убит стрелой).

Венчание Мономаха и Зои. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Вот такой вот был новый василевс. Но пикантность ситуации заключалась в том, что наш шутник и весельчак шокировал византийское общество, открыто введя во дворец свою старую знакомую, делившую с ним тяготы ссылки и остававшуюся пока на Лесбосе – любовницу Марию Склирену – и даровав ей титул севасты. Вот как об этом рассказывает Пселл (фрагмент будет довольно большой, но пересказывать такой блестящий текст короткими и сухими фразами просто нечестиво, поэтому – наслаждаемся язвительным пером византийского историка, описывающего высокие отношения, царившие в этом странном тройственном союзе, напоминающем легкомысленное французское житьё à trois): «(Мономах) нанес царицам обиду, хотя супруга Зоя ее не заметила, – не знаю, то ли она скрывала свою ревность, то ли из-за возраста уже не питала этого чувства. Случилось же следующее. После смерти своей второй супруги, которую он взял из славного рода Склиров, Константин, тогда еще не царь, постыдился вступать в третий брак, запрещенный ромейскими законами, но выбрал нечто еще худшее, впрочем, обычное для человека, желающего избежать огласки. Он склонил к незаконному сожительству племянницу покойной, красивую и вообще-то целомудренную девушку; не знаю, то ли он соблазнил ее подарками, то ли обольстил любовными речами, то ли воспользовался какими-то иными средствами. Любовь так их связала, что и в злосчастии не желали они жить друг без друга. И когда будущий царь, как уже говорилось, находился в изгнании, эта женщина оставалась при нем, заботливо за ним ухаживала, отдала ему все, чем владела, утешала всеми способами и очень облегчала его страдания. Дело в том, что ее тоже согревали надежды на трон, и по сравнению с царской властью, которую она хотела с ним разделить, все остальное казалось ей чем-то второстепенным. Она рассчитывала, что после воцарения Константина они смогут заключить брак и все устроится по их желанию, ибо закон пересилит царская воля. И когда из ее надежд исполнилась только одна (я имею в виду воцарение Константина), а второй так и не суждено было свершиться, ибо всю власть взяла в свои руки императрица Зоя, она совершенно отчаялась не только в лучших надеждах на будущее, но даже в спасении, поскольку боялась царицы и считала, что та ее ненавидит.

Но самодержец не забыл о ней, уже когда его возводили на престол, телесными очами смотрел на царицу, но глазами души представлял и рисовал себе черты этой женщины, обнимал Зою, но в душе лелеял образ возлюбленной. Константин не думал ни о каких препятствиях, ни о ревности царицы, не слушал увещеваний, собственную волю уважал больше любых советов, особенно исходящих от сестры Евпрепии, разумнейшей из женщин нашего времени, которая противодействовала его намерениям и подавала брату благие советы. Константин, однако, не обратил на них никакого внимания и уже при первом свидании заговорил с царицей о Склирене, причем упоминал о ней не как о супруге или будущей сожительнице, а только как о женщине, вынесшей множество бедствий, причиной которых было и ее происхождение, и она сама. Он просил вернуть Склирену в столицу и обойтись с ней подобающим образом.

Золотой тетартерон с изображением Константина Мономаха

Царица даже не возражала, ибо не осталось ревности в женщине, измученной многими бедами и вошедшей в возраст, которому чужды подобные чувства. И вот Склирена ждет самого страшного, а к ней вдруг являются люди, чтобы в окружении царской стражи доставить в Византий; посланцы вручили ей письма – одно от самодержца, другое от самой царицы, где ей обещали благосклонный прием и предлагали прибыть в столицу. Вот таким образом и явилась она в царицу городов. Сначала ей предоставили скромное убежище и немногочисленную свиту. Чтобы иметь предлог ходить туда, царь превратил этот дом в свои палаты и, желая придать ему великолепие и сделать достойным царского жилища, велел к старому фундаменту пристроить новый побольше и собирался возвести на нем роскошное здание. Каждый раз Константин придумывал в качестве предлога что-нибудь, связанное со строительством, и отлучался по нескольку раз в месяц якобы для наблюдения за работами, а на самом деле – чтобы проводить время у этой женщины. Поскольку царя обычно сопровождали люди и с другой половины (т. е. императрицыной. – Е.С.), он, дабы сделать их менее любопытными, велел накрывать во дворе роскошный стол и приглашать их к трапезе, и что бы они тогда ни просили, все исполнялось. А они, понимая, для чего все это делается, не столько огорчались за госпожу, сколько радовались за себя, ибо получали все, чего хотели, и как только видели, что самодержец горит желанием отправиться туда, но стыдится и медлит, придумывали один предлог за другим, прокладывали царю дорогу к возлюбленной и таким образом завоевывали еще большее его расположение.

В первое время царь еще как-то скрывал чувства к этой женщине, и его любовь не была столь бесстыдна, но чем дальше, тем больше отбрасывал он всякий стыд, все явственней обнаруживал свои намерения и, перестав лицедействовать, когда хотел, в открытую приходил к возлюбленной и проводил с ней время. Забегая вперед и говоря об этой женщине, скажу: все это видевшим или слышавшим происходящее казалось чем-то невероятным – царь являлся к Склирене не как к наложнице, а как к истинной супруге! Из царской казны Константин черпал для Склирены, сколько хотел. Как-то раз нашел он во дворце медный бочонок, украшенный снаружи разными фигурами и изображениями, наполнил его монетами и послал ей в подарок. И подобные вещи он делал не от случая к случаю, а постоянно и все время отправлял возлюбленной то одно, то другое.

До каких-то пор эта любовная связь оставалась полуоткрытой, но постепенно все тайное выходило наружу, Константин уже во всеуслышание объявил о любви и искусными доводами убедил царицу жить вместе со Склиреной. Заручившись ее согласием, он простер свои замыслы еще дальше – велел изготовить грамоту о дружбе и разбить по такому случаю царский шатер. Там они восседали и туда же ради этой неслыханной грамоты пришли и члены синклита. Лица синклитиков порозовели от стыда, они бурчали, но вслух расхваливали документ, будто это некая упавшая с неба скрижаль, называли его сосудом дружбы и другими сладкими названиями, которые обманывают и очаровывают пустые и легкомысленные души.

Когда был заключен договор и принесены клятвы, бывшую любовницу вводят во внутренние царские палаты и уже называют не прежним ее именем, а прямо-таки госпожой и царицей; и что самое удивительное, в то время как почти все были уязвлены в самую душу тем, как обманули и унизили царицу, сама она ни в чем не переменилась, всем улыбалась и была довольна случившимся. Она часто прижимала к сердцу и целовала соправительницу, и они обе, беседуя с царем, рассуждали об одних и тех же предметах. Константин же равной мерой делил внимание между той и другой, но, случалось, чаще обращался с речами ко второй царице. В ее внешности не было ничего замечательного, но не давала она поводов и для осуждения или насмешек; что же касается ее нрава и ума, то первый мог смягчить и камень, а другой способен был постичь что угодно; несравненной была и ее речь…

Как-то раз, когда все мы, секретари, собрались, был устроен торжественный выход царицы с ее свитой. Впереди шла сама Зоя с сестрой Феодорой, за которой следовала и севаста (таким новым титулом по желанию самодержца пожаловали ее императрицы); и вот во время этого шествия, когда процессия направлялась в театр, народ впервые и увидел возлюбленную царя Константина бок о бок с царицами… Сердце севасты переполнилось гордостью… Чтобы люди, а в особенности царицы, полюбили Склирену, самодержец давал своей возлюбленной средства одаривать каждого и каждую по их вкусу (Я.Н. Любарский делает ценное примечание: “Скилица сообщает даже о бунте против Склирены, который произошел 9 марта 1043 г. во время праздника сорока великомучеников. Народ кричал тогда: “Не хотим Склирену царицей, да не примут из-за нее смерть матушки наши Зоя и Феодора!” Только появление на дворцовом балконе цариц смогло успокоить разъяренную толпу”)… (Зоя) в своем преклонном возрасте уже забыла о ревности и, подточенная временем, не испытывала никакой ненависти и не мучилась завистью к сопернице. Ну, а Феодора, получая все, что хотела, беспокоилась еще меньше сестры…

Они разделили между собой палаты: императору досталась средняя из трех, царицы поселились в крайней, а внутренние покои заняла севаста, и царица входила в комнату самодержца не иначе как предварительно убедившись, что он у себя и вдали от возлюбленной. В противном случае она принималась за свои дела…

Христос осеняет Зою, Мономаха и Феодору. Византийская миниатюра

Вероятно, самодержец, – и об этом ходили многочисленные слухи – уготовлял ей царскую власть; не знаю уж, как он собирался осуществить свои планы, но мысли такие действительно вынашивал. Однако замыслам Константина и надеждам его возлюбленной не дано было исполниться, и причиной тому – болезнь севасты, не посчитавшаяся ни с какими стараниями и ухищрениями. Лечение не помогало, грудь у нее болела, дышать ей было очень больно, и возмечтавшая было о лучшей доле должна была преждевременно расстаться со всеми надеждами (ок. 1045 г. – Е.С.). Как только самодержец ни оплакивал ее смерти! Но стенания, которые он испускал, поступки, которые совершал, слезы, которые, как ребенок, в горести проливал, – все это излишне вплетать в ткань моей истории» (там же, 49–60, 61, 61–62, 63, 69–70). Эмоциональный и романтичный, василевс приказал похоронить Склирену в Манганском монастыре Св. Георгия, где распорядился приготовить могилу и для себя[98].

Впрочем, василевс вскоре утешился: «Царица Зоя была слишком стара для общения с мужем, а в царе бушевали страсти, и, так как его севаста уже умерла, он, разглагольствуя о любви, парил среди фантазий и странных видений. От природы помешанный на любовных делах, он не умел удовлетворять страсть простым общением, но постоянно приходил в волнение при первых утехах ложа и потому полюбил некую девицу, которая… жила у нас как заложница из Алании. Царство это – не очень-то важное и значительное и постоянно предоставляет Ромейской державе залоги верности. Девица, дочь тамошнего царя, красотой не отличалась, заботами о себе не была избалована и украшена только двумя прелестями: белоснежной кожей и прекрасными лучистыми глазами. Тем не менее царь сразу пленился ею, забыл думать о других своих пристрастиях, у нее одной проводил время и пылал к ней любовью. Пока царица Зоя была жива, он не очень-то проявлял свои чувства, предпочитал таиться и скрывать их, но когда Зоя умерла, он раздул пламя любви, распалил страсть и разве что не соорудил брачный чертог и не ввел туда возлюбленную как жену. Преображение этой женщины было мгновенным и удивительным: ее голову увенчало невиданное украшение, шея засверкала золотом, руки обвили змейки золотых браслетов, на ушах повисли тяжелые жемчужины и золотая цепь с жемчугами украсила и расцветила ее пояс. И была она настоящим Протеем, меняющим свой облик. Хотел Константин и увенчать ее царской короной, но опасался двух вещей: закона, ограничивающего число браков, и царицы Феодоры, которая не стала бы терпеть такого бремени и не согласилась бы одновременно быть и царицей, и подданной. Поэтому-то он и не сподобил возлюбленную царских отличий, однако удостоил звания, нарек севастой, определил ей царскую стражу, распахнул настежь двери ее желаний и излил на нее текущие золотом реки, потоки изобилия и целые моря роскоши… Дважды, а то и трижды в год, когда к юной севасте приезжали из Алании слуги ее отца, самодержец, публично показывая им ее, провозглашал ее своей супругой, именовал царицей, при этом и сам преподносил им подарки и своей прекрасной жене велел их одаривать… (Когда) самодержец… умер, севаста снова перешла на положение заложницы» (там же, 151–153, 155).

Итак, излагая любовные похождения Мономаха, наверняка терзавшие сердце старой императрицы куда сильнее, чем это представляет Пселл, мы дошли до упоминания смерти их обоих – но до этого еще есть много, чего сказать о Зое, т. к. известно, как она доживала свою бурную и странную жизнь, чем увлекалась, как отошла в мир иной. Но прежде всего отвлечемся от нашего главного информатора, Михаила Пселла, и рассмотрим скандинавские саги, повествующие еще об одном любовном приключении Зои (вернее, увлечении, поскольку «врагу» не сдался наш гордый варяг) – может быть, последнем в ее жизни, выпавшем, судя по всему, на момент между ее двумя последними браками; мы не говорили о нем раньше, поскольку завершилось оно уже в начале правления Мономаха.

Северные источники свидетельствуют о вожделении Зои к знаменитому Харальду Хардраду, самому известному варяжскому наемнику на службе византийских василевсов, впоследствии – зятю Ярослава Мудрого и королю Норвегии, павшему при попытке завоевать Англию. В Византию этот изгнанник королевских кровей, пока что отвергнутый Елизаветой Ярославной, прибыл примерно в 1034 г., вступив в варяжскую гвардию Романа III, хотя «Гнилая кожа» датирует его прибытие куда более поздним временем правления Михаила V, возможно, просто путая Калафата с Пафлагонянином: «Он приплыл на военных кораблях в Миклагард[99] с большим войском к конунгу Гарда, которого звали Микаэл Каталактус. Тогда была царицей в Миклагарде царица Зоя Богатая» (60). Ей же следует Снорри Стурлусон в своем «Круге земном»; обратите внимание на формулировку скандинавского историка, что Византией правит не василевс, а его жена; опять же, именно она нанимает Хардрада: «В то время Страною Греков правила конунгова жена Зоэ Могучая вместе с Микьялем Каталактом. И когда Харальд прибыл в Миклагард и встретился с конунговой женой, он поступил к ней на службу» («Сага о Харальде Суровом», 3).

Варяжская гвардия василевса. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Постепенно он дорастает до должности фактического командира варяжской гвардии (юридически таковым всегда был византиец), получая звание спафарокандидата. Не только северные саги всячески расписывают его удаль и хитрость (в частности, он повторил старый трюк викинга Хастингса двухвековой давности, прикинувшись мертвым и «организовав» свои похороны в городе, который осаждал, внезапно «воскрес» и начал избиение жителей; другой случай совершенно напоминает хитрость нашей княгини Ольги, когда Харальд с помощью птиц поджег осаждаемый город); знаменитый византийский стратег и писатель Кекавмен, сражавшийся вместе с ним, тоже поминает его похвальным словом, записав, что Аральт, сын василевса Варангии, на Сицилии (1036–1040 гг.) «совершил великие подвиги», и в борьбе с болгарами (весна-лето 1041 г.) «совершил дела, достойные его благородства и отваги». Кстати, он относит прибытие Харальда в Византию к правлению Михаила Пафлагонянина, что почти близко к общепринятой ныне дате. Древний автор упустил, что в 1034 г. Харальд боролся с пиратами на Эгейском море, а в 1035–1036 гг., по уверению саг, сражался в Палестине, посетив Йорсалаборг, т. е. Иерусалим; вроде бы даже в Африке он умудрился оставить свой след.

Счастливое восхождение викинга по службе прерывается заточением Харальда в одном из Константинопольских казематов. Источники выдвигают четыре причины: первая – что он удержал у себя золото императора; вторая – что он отверг домогательства императрицы Зои; третья – что он обесчестил знатную женщину, за что был брошен не просто в тюрьму, а на съедение льву, которого, однако, задушил голыми руками (рассказ Вильгельма Мальмсберийского); четвертая – что его, после участия варягов в перевороте 1042 г., свергшего Михаила V, опасался новый василевс, Константин Мономах. При этом первая и последняя версии порой сочетаются – В.Г. Васильевский считает, например, что Хардрад присвоил императорское золото, захваченное им во время описанного ранее апрельского мятежа 1042 г. Не исключают и личное участие Харальда в ослеплении свергнутого императора – хотя Снорри и путает, что Хардрада ослепил Мономах: «Они (веринги, т. е. варяги. – Е.С.) схватили конунга и выкололи ему оба глаза» («Сага о Харальде Суровом», 14).

Варяжская гвардия периода 1020–1050 гг. Художник Дж. Рава

Нас, конечно, в разрезе тематики данной книги более всего интересует вторая версия. «Гнилая кожа» прямо винит, что это Зоя «посадила» Харальда. То же – у Снорри Стурлусона: «Когда Харальд вернулся в Миклагард из Йорсалаланда, ему захотелось отправиться в северные земли на свою родину. Он узнал тогда, что Магнус сын Олава, сын брата его, сделался конунгом в Норвегии и в Дании. Он отказался тогда от службы греческому конунгу. Но когда конунгова жена Зоэ проведала об этом, она разгневалась и обвинила Харальда в том, что он присвоил имущество греческого конунга, которое захватил во время военных походов, когда Харальд был предводителем войска. Марией звали одну юную и красивую девушку. Она была племянницей Зоэ, конунговой жены. Эту девушку Харальд сватал, но конунгова жена ему отказала. Как здесь, на севере, рассказывали веринги, служившие в Миклагарде, осведомленные люди передавали, что Зоэ, конунгова жена, сама хотела выйти замуж за Харальда, и это была главная и истинная причина ее ссоры с Харальдом, когда он захотел уехать из Миклагарда, хотя перед народом она выдвигала другую причину. Конунга греков в то время звали Константин Мономах. Он управлял царством вместе с Зоэ конунговой женой. И вот греческий конунг приказал схватить Харальда и отвести его в темницу» («Круг земной», «Сага о Харальде Суровом», 13).

Далее события принимают еще более интересный оборот: гречанка, с которой викинг до момента заключения был в любовной связи, устроила ему побег, но распалившаяся императрица не сдалась: узнав о побеге Харальда, она приказала перегородить выход из гавани железной цепью. Что же сделал Харальд? Приказал своим воинам встать на корме корабля в то время, когда тот подошел к цепи, а затем велел перейти всем на нос, в результате чего дракар наклонился вперед, соскользнул с цепи и оказался на свободе. Второй дракар, следовавший за первым, при этом маневре раскололся, многие сподвижники Харальда утонули, остальные попали в плен. А прорываясь в Черное море и, соответственно, к Ярославу, Харальд еще и поиздевался над Зоей: «Но прежде чем он отплыл от суши, он высадил на берег девушку, дав ей надежную охрану для пути назад в Миклагард и наказал ей передать ее родственнице Зоэ, что сколь большую власть та не имела над Харальдом, могущество конунговой жены не помешало ему захватить девушку» (там же, 15). Что же сказать в заключение насчет Зои Могучей и ее любви к удалому варягу… Конечно, все это может быть не чем иным, как обычным северным хвастовством, однако даже в этом случае влияние Зои на историю и ее известность в Скандинавии весьма примечательны.

Харальд Хардрада. Витраж собора Св. Магнуса в Керкуолле. Оркнейские острова, Шотландия

Ряд исследователей (напр., из новейших – Б. Хьюз) полагают, что Харальд отомстил византийцам, «направив» известный последний поход руссов 1043 г., а то и лично участвовав в нем вместе с Владимиром Ярославичем. Причин для нападения, конечно, и без этого хватало с лихвой (убийство русского купца и пр.), однако Харальд, 10 лет пребывавший в Византии, вполне мог распалить руссов к нашествию, тем паче что он стал зятем русского князя, до того присылая в Киев горы трофейного добра (известно ведь, что Ярославна изначально отвергла его за бедность). Несомненно, в этом случае Харальд был для них неоценимым советником, хотя в целом предприятие провалилось. Но это уже другая история, военная, которая при Мономахе была насыщена весьма разными событиями, да и в отечестве хватало бунтов – все это были явные признаки расшатанной за последние годы власти, и державные сестры несли за это прямую ответственность.

Что ж им оставалось? Все по бессмертному выражению шекспировского Мальволио – «Старость умного человека приводит в расстройство, дурак же совершенствуется в своей глупости». Зоя все сильнее ударилась в косметологию и религию, ее сестра – в скопидомство, как свидетельствует Пселл: «У сестер были свои пристрастия. У старшей – к грудам золота, которое она не держала при себе и не копила в сокровищнице, а дождем изливала на других, и к индийским ароматическим растениям (особенно к деревьям, сохранявшим естественную влагу, карликовым маслинам и лавру с белоснежными плодами); младшая любила ежедневно получать тысячи золотых дариков, которыми она набивала медные ларцы… Зоя терпеть не могла женских занятий, не притрагивалась руками к веретену, не касалась ткацкого станка и ничего другого в этом роде. В то же время пренебрегала она и царскими украшениями, не знаю уж, как было дело в молодые годы, но в пожилом возрасте она потеряла к ним всякий интерес. Одно только увлекало ее и поглощало все внимание: изменять природу ароматических веществ, приготовлять благовонные мази, изобретать и составлять одни смеси, переделывать другие, и покои, отведенные под ее спальню, выглядели не лучше рыночных лавок, в которых хлопочут ремесленники и приставленные к ним слуги. Перед спальней горело обычно множество горнов, одни служанки раскладывали кучи ароматических веществ, другие их смешивали, третьи делали еще что-нибудь. Зимой от всего этого царице еще была какая-то польза: пылающий огонь подогревал ей холодный воздух, в жаркое же время года тяжко было даже приблизиться к этому месту, и лишь одна Зоя, казалось, оставалась бесчувственной к жару и, как стражей, окружала себя многочисленными огнями. Странной была природа обеих сестер: к свежему воздуху, к роскошным жилищам, к лугам и садам проявляли они полное равнодушие, но когда запирались в своих покоях и одна скрепляла печатью струящийся к ней поток золота, а другая открывала ему выход, то ощущали они ни с чем не сравнимое удовольствие… (Зоя собственноручно) изготовила для себя точнейшее, если можно так сказать, изображение Иисуса, украсила его всевозможными драгоценностями и только что не вдохнула в икону жизнь. Цветом своим образ подавал знак просящему и краской лица предвещал грядущее. С его помощью Зоя многое могла предсказать в будущем. Случалось ли что-нибудь приятное, постигала ее какая-нибудь беда, Зоя сразу приходила к иконе, чтобы благодарить или просить о помощи. Нередко видел и я, как в тяжелую годину она то обнимала образ, преданно смотрела на него и, обращаясь, как к живому, называла самыми ласковыми именами, то, распростершись на полу, орошала землю слезами и терзала ударами грудь, и если видела его лик побледневшим, уходила мрачная, а если пламенеющим и озаренным ярким сиянием, немедля извещала об этом царя и предрекала будущее» («Хронография», Зоя и Феодора. Константин IX – 62, 64, 66).

Императрица Зоя. Фрагмент мозаики храма Св. Софии. Стамбул, Турция

Самое интересное, что алхимическим опытам Зои обнаружилось документальное подтверждение. Сложно сказать наверняка, что именно из византийского медицинского сборника (из собрания Библиотеки Лоренцо Медичи во Флоренции, Cod. Plut. VII, 19), складывавшегося на протяжении XI–XIV вв., принадлежит авторству Зои, но один рецепт несомненен, т. к. подписан ее именем; Г.Г. Литаврин доказал, что упомянутая в документе Зоя из нескольких византийских императриц с этим именем – именно дочь Константина VIII. Итак – «Мазь госпожи Зои-царицы. Берется следующее: финики… (далее совершенно выцвела половина строки. – Е.С.) давленые, слива сочная, мягкий изюм, мягкий инжир, луковицы лилии, которые сварив с медом, искроши, а затем, соединив со всем, упомянутым ранее, и все это одинаково измельчив, добавь миро и после этого пользуйся таким образом приготовленной мазью» (лл. 226-об., 227). Ну и еще несколько рецептов: «Если на лице появятся морщины, то взяв костоса половину унции, камеди четверть унции, сухих корок дынь четверть унции и все это хорошо растерев, раствори в уксусе и намажь лицо, а на второй день умой лицо с мукой из нута или с чечевичной мукой» (л. 231-об). «Приготовление сиропа из свежих роз. (Возьми) 4 литры роз, влей в горшок поверх роз 6 литр кипящей воды. Противоположное – роз 1 литра, воды 5 литр – и через сутки вынь (розы) и, взвесив воду, добавь равное количество сахара и при кипячении снимай пену до тех пор, пока она поднимается» (л. 239-об.). «Приготовление розового масла. Красных роз разобранных по лепестку и сушившихся в течение одних суток – 3 унции, масла из незрелых оливок – один итальянский секстарий. Тщательно завяжи кувшин, чтобы он не выдыхался: следует хорошо закрыть его изнутри полотном, а снаружи – кожей; выставь (затем) его на солнце под открытым небом на 40 дней, а потом убери его и (поставь) не на землю, а на доску. Некоторые же вместо солнечного жара опускают кувшин в колодец на 40 дней. Благодаря охлаждению сохраняется благоухание. Иные же зарывают его в землю» (лл. 240-об., 241). «Отделив у мухи голову, намажь остальным телом вокруг “ячменя” – замечательное (средство)» (л. 251-об.). «При клопах: положи в доме дымящиеся угли, бделлий, стиракс, костос, цветок ситника и окури места, в которых есть (клопы); или: 5 бделлиев сварив с растительным маслом, намажь кровать» (л. 259-об.). Интересно наличие многих рецептов для эпилептиков и подагриков – именно этими болезнями болели соответственно Пафлагонянин и Мономах, Зоины мужья… Очень много рецептов по поводу болезней глаз и зубов – вполне можно предположить, что дожившая до старости императрица страдала от них, впрочем, как это и свойственно почтенному возрасту многих людей. Ну и, конечно, рецепты сиропов, масел, различных медов, включая т. н. «острый», который варили с уксусом, аромотерапии.

Михаил IV Пафлагонский. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Пселл подробно повествует о печальном закате дней Зои, но тут как раз тот случай, когда лучше пересказать: все это весьма грустно. Она стала «нетверда рассудком», резко переменчива настроением, могла совершенно незаслуженно наградить или покарать; «зная, что ее отец не скупился на наказания, лишая осужденных глаз, она подвергала такой каре за малейший проступок, и если бы не вмешивался самодержец (т. е. Мономах. – Е.С.), многим людям вырвали бы глаза без всякого повода» («Хронография», Зоя и Феодора. Константин IX – 157). С другой стороны, «царица приходила в восторг и от сердца радовалась, если кто-нибудь подробно описывал ей доблести ее рода, а особенно дяди Василия» (там же, 158). Она до самой смерти сохраняла «лицо без единой морщинки» и белизну тела, но не могла унять дрожь в руках и горбилась; единственная страсть, по-прежнему владевшая ей, – ароматические растения из Индии и Египта. Когда начали одолевать слабость, лихорадка и потеря аппетита, императрица поняла, что умирает, и, как это водится, начала благотворениями искупать свои грехи – выпускала узников, жертвовала церквям и попам и т. п. Наконец Зоя, «после недолгой агонии, едва изменившей ее черты, ушла из этой жизни, прожив на свете семьдесят два года» (1050 г.), и была погребена в столичной церкви Христа Антифонита, основанной ею.

Интересна была реакция эмоционального василевса: «Когда в глубокой старости ушла из жизни Зоя, сердце Константина наполнилось такой скорбью, что он не только оплакивал умершую, орошал слезами ее могилу и молил небо смилостивиться над покойной царицей, но захотел воздать ей и божественные почести. Когда одна из окружавших гробницу и обитых серебром колонн притянула влагу к тому месту, где благородный металл разошелся, и по законам природы произвела на свет маленький гриб, Константин пришел в восторг и громогласно возвестил по всему дворцу, что всевышний на могиле царицы явил чудо, дабы все узнали, что душа ее сопричислена к ангелам; никто не сомневался в том, что произошло в действительности, но все еще больше подогревали его пыл, одни из страха, другие – чтобы извлечь из этой выдумки выгоду для себя. Так он относился к царице. Что же касается сестры Елены, то царь почти и не заметил ее смерти, и его не трогало, когда кто-нибудь упоминал об ее уходе из этого мира. Да если бы и другой его сестре… случилось умереть до него, Константин бы и глазом не повел» (там же, 183–184).

Утренний выход византийской царицы к гробницам своих предков. Художник В.С. Смирнов

Мономах пережил супругу на 5 лет (январь 1055 г., погребен рядом со Склиреной). Умирал разбитый подагрой император тяжело, но достойно, относясь к своим мукам по-философски. Не желая оставлять власть Феодоре, он подыскивал себе подходящего преемника, но старая львица еще не раз блеснула властолюбивой яростью, сначала посредством военной силы, утвердив себя наследницей, чем совсем расстроила умиравшего Константина, и потом, когда сумела удержаться на троне, разгромив несколько враждебных политических группировок, проводивших в императоры своих кандидатов, порядка трех. А для чего? Чтоб через год с небольшим последовать за сестрой (31 августа 1056 г.). Накрывший ее тело саркофаг знаменовал не только похороны старой властолюбицы – но и смерть всей Македонской династии. При ней Византия достигла небывалых высот в лицах Василия Македонянина и Василия Болгаробойцы. При ней же, в лицах племянниц Василия, как отметил Ш. Диль, в империю проникли смертельные зародыши, обусловившие ее падение.

Мы прощаемся с Византией и ее императрицами накануне роковой битвы при Манцикерте (1071 г.), отдавшей во власть турок-сельджуков самую плодородную часть империи – отсечение ими Малой Азии можно уподобить потере жизненно важного органа, без которого организму остается только неминуемо засохнуть и умереть. Роковые для Византии 1204 г. – отдавший ее временно под власть крестоносцев, и 1453 г. – прекративший ее существование под ятаганом османов – были бы невозможны без Манцикерта, а Манцикерт – без саморазрушительной деятельности последних правителей Македонской династии.

Из галереи византийских императриц нами были выбраны всего 4; надеемся, жизнь и страсти этих четырех знаковых дам византийского пасьянса оказались небезынтересны читателям и читательницам. Если это так, то в исторической колоде погибшей империи найдется еще немало карт, которые мы намерены разложить в серии «Любовных драм» издательства «Вече»…