История следующей императрицы переносит нас совсем в другую Византию. Государство эпохи Афинаиды-Евдокии было плотью от плоти и духом от духа Римской империи, вовсю дышало Античностью, сочетая ее идеалы с новой восточной верой. Византия эпохи Феодоры уже более века покрыта сумрачным туманом иконоборчества. Пройдя эпоху становления христианской догматики и Вселенских соборов; пережив последний порыв эпохи Юстиниана объединиться с потерянными землями погибшей Западной Римской империи, оказавшийся для нее непосильным; потеряв не только отвоеванные полководцами Юстиниана Африку и Италию, но и богатые провинции Египта, Месопотамии, Сирии, Византия еле-еле смогла устоять перед натиском арабов, славян и болгар (гуннская составляющая последних просто не позволяет причислить их к славянам), и только благодаря неутомимой деятельности таких императоров-воинов, как Ираклий I Великий (одолевший персов, но разбитый арабами), Лев III Исавр и Константин V – выжила как «греческое царство», подсократив имперские амбиции и сконцентрировав свои внутренние силы на Балканах и в Малой Азии.

Новая реальность порождала новые идеи и новые реформы – когда удачные, когда – не очень. В один из исторических моментов в Византии появилось иконоборчество. Императрице Феодоре выпало положить конец его эпохе, и поэтому, прежде чем вести рассказ о ней, будет необходимо хотя бы очень кратко поведать о сути этого явления, без которого нельзя ни рассказать историю ее жизни, ни понять ее. В конце концов именно иконоборческая позиция ее мужа заставила Феодору необычайнейшим образом доказать свою любовь к нему. Итак, обо всем по порядку.

Император Ираклий побеждает персидского царя Хосрова. Средневековая миниатюра

Византийское иконоборчество – это активная борьба с иконопочитанием, проводимая «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом сначала само иконопочитание, а затем и почитание св. мощей было приравнено византийскими императорами к идолопоклонству. Опирались иконоборцы на слова Писания, в которых Бог запретил евреям при их исходе из Египта: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им…» (Исх. 20: 4–5), так что таким вот образом иконы были приравнены иконоборцами к идолам, а поклонение иконам – к идолопоклонству. По тем же ветхозаветным нормам за идолопоклонство полагалась смерть. Не последнюю роль в этом движении играли и политико-экономические вопросы – монастыри и храмы владели несметным количеством земель и драгоценностей и пользовались огромным влиянием в ущерб императорской власти. Верно писал М.В. Левченко: «По традиционным популярным историческим описаниям время правления Исаврийской династии характеризовалось ожесточенной борьбой… из-за вопроса о том, следует ли почитать иконы или нет, причем борьба эта продолжалась более ста лет… В действительности же иконы не были объектом борьбы, а только боевым знаменем для определенных групп византийского общества, боровшихся за свои экономические и политические классовые интересы… Лев (еще в 726 г.) принимает ряд мер, чтобы уменьшить число монастырей и монахов. В этом его поддерживала военная и придворная знать и все военнослужилое сословие в целом, жадно стремившееся к захвату монастырских земель и богатств, и даже часть епископата, желавшая подчинить себе монашество». В том же ключе рассуждает С.В. Полякова, переводчик и издатель сборника «Византийские легенды»: «Иконоборцы отрицали святость икон и требовали их уничтожения; однако под оболочкой религиозных разногласий по поводу почитания икон за преобладание боролись церковь и государство. Интересы первой защищали преимущественно монахи, интересы государства – императорская власть. В стремлении подчинить себе духовенство иконоборцы настаивали на объявлении императора главой церкви и на конфискации принадлежащих ей ценностей». Так что «борьба с идолами», инспирированная в 726 г. Львом III, прекрасно подходила для целей церковного раскулачивания. Но при этом важно отметить, что иконоборцы верили в свою правоту, в то, что служат благу Церкви – это позволяет избежать излишней экономической «модернизации» вопроса. Лев хотел окультурить свой народ, делавший иконы восприемниками крещаемых, скобливших и евших с них «священную» краску и т. п. И поскольку перегибы были с обеих сторон, пролилась первая кровь, и вопрос начали решать с богословских позиций.

Золотые солиды с изображениями императоров-иконоборцев Льва III и Константина V

Упомянутый в предыдущей главе IV Вселенский Халкидонской собор, решая вопрос о соединении двух природ Христа, создал знаменитый «орос» (вероопределение), который исповедовал «Христа, Сына, Господа, единородного, в двух естествах», – человеческом и Божественном – «неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемого». Это значит следующее: Божественная и человеческая природы во Христе соединены «неслитно» (т. е. две природы не образовали новую третью), «неизменно» или «непреложно» (т. е. ни Божественная природа не переменилась в человеческую, ни наоборот), «нераздельно» (т. е. хотя две природы и пребывают целыми и различными по свойствам, но отдельно друг от друга не существуют) и «неразлучно» (т. е. соединившись в утробе Богоматери раз и навсегда). С одной стороны, орос был направлен против «разделявших» природы Богочеловека несториан, с другой – против «сливавших» их монофизитов (которым покровительствовала, как помнит читатель, Афинаида-Евдокия).

Но не все было так просто. Еще до революции профессор Б.М. Мелиоранский в своей замечательной работе «Философская сторона иконоборчества», рассматривая Халкидонский орос, наглядно показывает тот тупик, в который с ним зашло богословие, «выдав» во Христе произвольное сочетание не сочетаемых признаков, так что позже византийские еретики-иконоборцы (VIII–IX вв.) в своей полемике против иконопочитателей прибегали к его авторитету, равно как и наоборот. Иконоборческий собор 754 г. рассудил следующим образом: если иконописцы изображают лишь внешний вид Иисуса Христа, будучи не в силах отобразить его Божественное естество, – они повинны в ереси Нестория, разделявшего Богочеловека; если они, отображая человеческое естество Господа, полагают при том, что изображают и его Божество – впадают в ересь монофизитства, сливая неслитное. После того как иконы Иисуса Христа таким образом оказались удалены под этим теоретическим обоснованием, собор, не мудрствуя лукаво, прибавил, что раз отвергнуты иконы Христа, было бы несправедливо почитать иные, так как художники все равно не в силах отобразить всю славу Богоматери или блаженство святых. Единственный допустимый образ Богочеловека – это его святая плоть и кровь в причастии. Отметим сразу, что иконоборческое богословие начало развиваться гораздо позже, нежели полемические атаки иконопочитателей, достойно оформленные римскими папами Григорием II и Григорием III, а также в первую очередь св. Иоанном Дамаскином – православным визирем арабского халифа.

Выступив против указов Льва Исавра, св. Иоанн доказывал, что после Боговоплощения Божество можно изображать видимым образом, не впадая в древние ереси. Не менее важно было его утверждение, что иконопочитатели почитают вовсе не сами доски и краски – это и было бы самым грубым идолопоклонством; нет, почитание икон есть «поклонение не материи, но чрез них тем, которые на них изображены, ибо честь, воздаваемая образу, переходит к первообразу, как говорит божественный Василий» (Великий), т. е. почитая икону, почитают того, кто изображен на ней. Также св. Иоанн отстаивал важность наглядных изображений для духовного образования и познания священной истории, говоря, что религиозное искусство – это Библия для неграмотных.

Св. Иоанн Дамаскин с отсеченной рукой. Старинная гравюра

Но маховик государственных репрессий разошелся вовсю. Не имея возможности расправиться с Иоанном, последовательно выпустившим три «Слова» в защиту иконопочитания, Лев оклеветал его перед халифом, что тот готовится сдать Дамаск византийцам, и халиф, не долго думая, приказал отсечь визирю руку, после чего тот ушел в монастырь. Но это – частный случай, хотя один из знаменитейших. А в целом, во-первых, было уничтожено церковное искусство прежних веков, что осталось невосполнимой утратой в истории человечества. Как вспоминал в конце VIII в. патриарх Тарасий, «что было сделано из мозаических плиточек, то они перепортили, а что было сделано из окрашенного воска, то сгладили, и, таким образом, вместо благолепия в честных храмах вышло безобразие. С тем вместе они предали огню и то, что в воспоминание о Христе Боге нашем и святых Его было изображено на досках…Чтобы стены храмов не оставались голыми, приказано было изображать на них обыкновенные ландшафты, также разукрашивать оные… изображениями птиц и разного сорта деревьев. И превратились… храмы в птичники и фруктовые лабазы».

Во-вторых, сжигались мощи святых и разного рода немыслимые реликты (византийцами почитались, к примеру, такие объекты, как зрачок херувима, перья архангела Гавриила и даже молочко Богоматери – оно стало, например, одним из самых значительных трофеев, отбитых в более позднее время болгарами у византийцев), изничтожались монастыри. Пара штрихов: как пишет Феофан, «Лаханодракон, подражая своему учителю, собрал в Эфес всех монахов и монашенок в области Фраки(си)йской, вывел их на поле, именуемое Цуканистирион, и говорил к ним: Желающий повиноваться царю и нам пусть облечется в белое платье, и в этот же час женится, а неисполняющие будут ослеплены и сосланы в Кипр. С словом исполнено дело, и в этот день явились многие мученики; но также многие предались гибельной измене, которых принял благосклонно Дракон… (Годом позже) военачальник Фраки(си)йских стран Михаил Лаханодракон послал побочного своего сына Леона, по прозванию Кулуку, и Леона расстригу игумена во прозванию Куцопалого продавать все монастыри мужские и женские, и все священные сосуды, и книги, и скот, и все что служило к пропитанию их. Вырученные деньги представил он царю. Книги монашеские и патерики (жизнеописания отцов) предал огню, и у кого находились святые мощи и те предал огню, а хранившего их казнил. Многих монахов умертвил ударами бичей, и даже мечом, и бесчисленное множество ослепил; у некоторых обмазывал бороду спуском воска и масла, подпускал огонь и таким образом обжигал лица их и головы; иных после многих мучений отсылал в изгнание и наконец в области своей не оставил никого, кто бы носил монашеское платье. Ненавистник добрых, узнавши об этом изъявил ему свое высочайшее благоволение в таких словах: Я нашел в тебе мужа по сердцу моему; ты исполняешь все желания мои. В подражание ему и прочие то же делали».

Иконоборцы. Византийская миниатюра

М.В. Левченко пишет: «Насильственное принуждение фракисийских монахов к брачной жизни было лишь воспроизведением того, что происходило в Константинополе. В разгар гонений против монашества в 765 г. Константин V устроил на гипподроме редкое зрелище: шествие монахов и монахинь попарно. С каждым мужчиной шла женщина, а зрители плевали и издевались над участниками процессии. И когда император громко жаловался, что противные монахи не дают ему покоя, народ кричал: больше уже нет этого отродья». Интересен приказ василевса, отданный в 766 г. наместнику арестовать в Трихинианском женском монастыре близ столицы «шлюх, прикидывающихся святошами».

При этом характерно, что войско поддерживало иконоборческие реформы, связывая победы византийского оружия с помощью и благоволением Бога, таким образом, видимо, поддерживавшего угодное ему дело.

В 787 г. иконопочитателям удалось взять реванш и на VII Вселенском соборе «ересь иконоборчества» была осуждена – однако явная неспособность императрицы Ирины и ее монашеского правительства править государством и защищать его от внешних врагов привела к очередному дворцовому перевороту и возвращению на престол череды императоров, опиравшихся на армию, из которых Лев V Армянин вновь обратился к политике иконоборчества. Последним из василевсов-иконоборцев стал будущий муж Феодоры Феофил, сын Михаила II.

Золотой солид с изображением Феофила

Родился он около 812 г., и благодаря тому, что в 820 г. его отец, высокопоставленный военный, в результате дворцового переворота стал императором, получил отличное образование и разбирался во многих науках, литературе, богословии, военном деле (лично потом совершая походы против арабов) и т. п. Руководил его обучением Иоанн Грамматик – видный иконоборческий теоретик и впоследствии патриарх. Чтоб подстраховаться на захваченном престоле, Михаил II короновал своего маленького сына в качестве соправителя в 821 г.[48] В 825 г. умерла его мать, Фекла, а в 829 г. умер и его отец – надо полагать, довольно неожиданно, так как наследник Феофил оказался даже не женат, и решать этот вопрос пришлось его мачехе, Евфросинье – женщине потрясающе горькой судьбы. Она была дочерью Константина VI, свергнутого и ослепленного своей матерью – Ириной, и думала прожить свой век в монастыре. Однако о ней знал вдовый император Михаил II Травл, а поскольку он был человек совершенно нерелигиозный и крестьянски-прагматичный[49], то порешил вытащить благонравную девицу из монастыря и женился на ней. Вряд ли здесь играла роль обычная похоть – на тот момент Евфросинья была единственным потомком Льва Исавра, и, женясь на ней, «солдатско-крестьянский» император безусловно упрочивал свое положение на византийском престоле. Со своей стороны 26—30-летняя Евфросинья, заточенная вместе с матерью и старшей сестрой Ириной (в описываемое время уже умершей), когда ей было от силы от года до 4 лет, не могла испытывать истинного и сознательного призвания к монастырской жизни (правда, женив пасынка и обеспечив двор новой василисой, она уйдет в монастырь, но кто знает, какие именно пути ее туда вновь привели). Возможно, ее мать Мария, злосчастная внучка Филарета (о том, как она выиграла «конкурс красоты», было рассказано в 1-й главе), была не прочь вернуться во дворец в качестве императрицы-матери или хотя бы обеспечить счастливое будущее своей дочери: отметим, что ее положение заточенной в монастыре на Принцевых островах оставалось двусмысленным – официально она была оправдана от обвинения в попытке отравления мужа, Константина VI (если б это было верно, ей грозил бы не просто развод, но и казнь), т. к. его развод и женитьба на любовнице были признаны Церковью незаконными – однако и в положении сосланной и заточенной Марии ничего, однако, не изменилось. Правда, сложно сказать, долго ль она всем этим пользовалась, ибо неизвестно, когда умерла (но точно после замужества дочери). Есть еще одна интересная версия, что партия «иконопочитателей», ратуя за брак императора с бывшей монахиней, надеялась переманить его на свою сторону – но, во-первых, Михаил был очень далек от богословия, равно как и от агрессивного преследования иконопочитателей – он даже хотел примирить обе партии, но упертые иконопочитатели отказались прибыть на собор, и он предпочел похерить всю проблему, вот его постановление: «Мы и настаиваем: глубокое молчание да будет об иконах. И потому пусть никто не смеет поднимать речь об иконах (в ту или другую сторону), но да будет совершенно устранён и удален и собор Константина (754 г.), и Тарасия (787 г.), и ныне бывший при Льве (815 г.) по этим вопросам». А во-вторых, вряд ли это предположение серьезно, тем более что буйный вождь иконопочитателей, св. преподобный Феодор Студит, рьяный полемист и вообще мастер провокации, в посланиях своих отчаянно выступал против принесения невинной агницы в жертву распутному василевсу – даже если предположить, что с этакой благой целью. Наконец – а это уже не теории, а факты: что при муже своем, умеренном иконоборце Михаиле, что при пасынке, иконоборце рьяном и вообще человеке крайне импульсивном – Феофиле, у Евфросиньи хватило мудрости не продвигать те религиозные идеалы, в которых она была воспитана (исключая эпизод с дочерьми Феофила, в котором, однако, вместо Евфросиньи могла участвовать мать Феодоры, Феоктиста, см. позже).

Продолжатель Феофана так описывает происшедшее: «Когда умерла его жена, Михаил хотел всех убедить, будто хранит о ней незабвенную память, и в то же время тайно, секретными напоминаниями побуждал синклит заставить его вновь жениться, причем велел действовать не только увещеваниями, но и принуждением и даже возмутиться, если этого не случится. “Негоже, – должны были они сказать, – жить царю без жены и оставлять наших жен без госпожи и царицы”. И вот в конце концов уступил царь этим фальшивым речам (это недолго могло оставаться в тайне). Прежде всего он потребовал, чтобы все дали ему собственноручную роспись относительно того, чего не было тогда и не могло быть в будущем, а именно, что и после его смерти будут они защищать и оборонять его будущую супругу и детей и считать их, как должно, госпожой и царями. Таким образом, рассчитывал он царствовать не только в свой век, но и после, хотя все, должно полагать, зависит от длани не людской, а божественной, коей и цари царствуют, и тираны властвуют над землей. И вот властитель всей земли подчинился приказу синклита и, отвергши целомудренную жизнь, будто вопреки воле сочетался браком, взяв в жены не какую-нибудь другую, а женщину, давно отвергнувшую мир с его радостями, обрученную с Христом, с детства в подвижничестве проводившую свои дни в обители на острове Принкипо, Богу преданную. Имя ей Евфросиния, и была она дочерью того самого Константина, который по справедливому суду матери был обречен на ослепление. Такое он совершил и делами своими не только не умилостивил, но еще и прогневил Бога» («Жизнеописания византийских царей», II, 3–5).

Византийские иконоборцы. Старинная гравюра

Ну, это точка зрения летописца, а «карманный» патриарх[50] Антоний Кассимат без зазрений совести благословил этот брак, лишний раз показав, что василевс превыше закона: по закону императора Иовиана, сохраненному в кодексе Феодосия, не только изнасилование, но даже предложение монахине вступить в брак каралось казнью; сексуальная связь с монахиней, согласно кодексу Юстиниана, каралась для мужчины конфискацией имущества и смертной казнью, для женщины – заточением в монастыре, а согласно «Эклоге» Льва III обоим отрезали носы («Если кто-либо вступит в связь с монахиней, то как оскорбивший церковь божью подвергнется отсечению носа, так как своим развратом удалил монахиню от церкви. То же наказание применяется по отношению к монахине» – титул 17, пункт 23); похищение монахини, по Юстиниану, каралось конфискацией имущества в пользу пострадавшей стороны (хотя монахине по обету ничего иметь не дозволено, видимо, все захватывал ее монастырь), по Льву – отрезанием носа («Тот, кто похитил монахиню или светскую девушку из какого бы то ни было места, если он обесчестил ее, подвергнется отсечению носа. Те же, кто содействовал этому похищению, подлежат изгнанию» – титул 17, пункт 24), равно как и за изнасилование («Изнасиловавший девушку и обесчестивший ее подлежит отсечению носа» – титул 17, пункт 30), совращение малолетней (до 13 лет – «Обесчестивший несовершеннолетнюю, то есть в возрасте до тринадцати лет, подлежит обрезанию носа и отдаст половину своего состояния потерпевшей» – титул 17, пункт 31) или чужой невесты («Обесчестивший чужую невесту, если это сделано и с ее согласия, подлежит обрезанию носа» – титул 17, пункт 32). Но византийский император сам кому угодно мог нос отрезать, и не только, так что… «К чему власть, если ей нельзя злоупотреблять?»

И вот теперь, перед тем как вернуться в монастырь, эта женщина озаботилась судьбой пасынка; «смотр невест» состоялся в 830 г. или, что менее вероятно, в 831 г. И связан он с еще одной любовной драмой, довольно малоизвестной – несостоявшейся императрицы Кассии (Касии, Икассии, Кассианы). Продолжатель Феофана об этом умалчивает, что заставляет некоторых историков полагать, что этот эпизод – выдумка, но есть и обратные мнения; в конце концов, Кассия – вполне историческая личность, сохранились три послания к ней св. Феодора Студита, и от нее остались ее интересные стихи, свидетельствующие, как и ее печальная история, что и в Византии тоже было немало горя от ума. Хронист Симеон Логофет повествует: «Феофил процарствовал 12 лет. Его мать (так Симеон именует мачеху. – Е.С.) Евфросиния, послав во все фемы, привела прекрасных девушек, чтобы женить Феофила, своего сына. Собрав же их (согласно Д. Херрин, «финалисток» было 7, согласно Ш. Дилю – 6. – Е.С.) во дворце в так называемом Жемчужном триклинии, она дала Феофилу золотое яблоко, сказав, что «кто тебе понравится, той дай его». Была среди них одна девица из благородных по имени Касия, очень красивая – увидев ее и весьма восхищенный ее красотой, он сказал: «Вот, от жены проистекло худое». А она стыдливо ответила: «Но и от жены источается лучшее». Пораженный этими словами в сердце, он ее оставил, а дал яблоко Феодоре, происходившей из Пафлагонии. Коронует же он Феодору в храме Святого Стефана, увенчанный вместе с ней и сам патриархом Антонием и брачным, и царским венцом в святую Пятидесятницу; пройдя оттуда в Великую церковь, они почтили большими деньгами патриарха вместе с клиром и синклитом. А вышеупомянутая Касия, не достигнув царства, устроила монастырь, постригшись в котором, подвизалась, любомудрствовала и, живя для одного только Бога, пребывала до конца своей жизни; она оставила и много сочинений. А мать императора Евфросиния, добровольно уйдя из дворца в свою обитель, которая называется Гастрии, вела там тихую жизнь» («Хроника», 130, 1–5; некоторые руины монастыря, расположенного в Константинополе, сохранились).

Император Феофил выбирает супругу. Старинная гравюра

В 1-й главе этот вопрос уже был затронут, но на всякий случай еще раз поясним: Феофил, обращаясь к Кассии, имел в виду Еву, а она в своем ответе – Богоматерь. Василевс не решился взять в жены девушку, то ли слишком умную, то ли слишком дерзкую[51], и так победительницей «конкурса красоты» стала армянка Феодора[52], к которой мы вернемся чуть позже, а пока довершим разговор о Кассии.

В византийской литературе она по праву почитается уникальным явлением. Мы не будем рассматривать ее литургические песнопения, хотя про одно из них – стихиру Великой Среды «Господи, яже во многие грехи впадавшая жена»[53] – предание говорит, что оно было написано после того, как Феофил отказался встретиться со своей несостоявшейся невестой много лет спустя. Другой вариант прямо противоположен – это император, продолжая любить ее, приехал к ней в монастырь, а она от него спряталась; увидев эту, недописанную ею, стихиру, император – сам поэт и гимнограф не из последних – собственноручно дописал ее (что Ева от него «страхом скрыся») и уехал. Поскольку эта странная любовная история долго не оставляла константинопольский народ в покое, была сочинена еще одна легенда, будто Кассия, узнав, что император-иконоборец умирает, явилась к нему во дворец и склонила к иконопочитанию. Романтично, конечно, но чушь. Обратимся к документальным фактам – ее творчеству. Свое имя она зашифровала в акростихе (первых буквах строк) 7—9-й песнях своего канона об усопших. Рождественский идалион ее авторства сравнивает власть Христа и власть Августа на земле. Причем Кассия писала и музыку, до сих пор существуют различные варианты переложений. Но все это, скажем так, обыденно, неинтересно. А вот живого человека, воистину приявшего горе от своего ума, мы видим в язвительных ямбах и эпиграммах Христовой невесты!

В своих лаконичных 12-сложных изречениях она громит глупцов, скупцов, лицемеров, обманщиков и прочих негодяев, явно исковеркавших ее жизнь; 27 ее триметров начинаются одинаково – со слова «ненавижу» (или, в предлагаемом ниже переводе, «мне мерзостен»). Неплохо для монахини, не правда ли? Но это не осуждение, куда там. Напротив, молодец! Интересны ее рассуждения о женской красоте, и т. п. Вот здесь вместо пересказа лучше обратиться к оригиналу, переведенному С.С. Аверинцевым:

А вот одно стихотворение Кассии, из-за межнациональной неполиткорректности не вошедшее в советский канон ее избранных стихов, но опубликованное Э. Калделлисом, особенно интересно рассмотреть с точки зрения армянского происхождения счастливой соперницы Кассии, Феодоры – случайно ль вышли из-под стилоса или пера монахини-поэтессы такие строки?

Не кажется ли читателю, что это стихотворное нагнетание градаций гнусности есть не что иное, как ядовитейшая инвектива Кассии на возвышение Феодоры и ее родных?! А для любителей исторических совпадений и параллелей отметим: обе соперницы, Кассия и Феодора, умрут примерно в одно время, в 867 г., и обоих прославят в лике святых.

Императрица Феодора. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Пока же Феодора, юная пафлагонка армянского происхождения, 5 июня 830 г, была коронована и вышла замуж за императора; его мачеха Евфросинья, примерно 2 года исправно исполнявшая роль Августы, немедленно дала дорогу молодым, занявшим Большой дворец, и ушла в монастырскую тень. Впрочем, она при этом сохраняла все почести и титулы, официальные наряды и т. п. – вернее будет сказать, что она жила в своих особых покоях при монастыре; часто принимала у себя гостей, в т. ч. мать Феодоры, своих внучек. Д. Херрин высказывает интересную мысль, основываясь на том, что две из известных потенциальных невест, Кассия и Феодора – обе были из лагеря иконопочитателей; не могла ль Евфросинья – сама или под влиянием матери – нарочно подобрать всех конкурсанток вообще из иконопочитательниц, так сказать, «обложила» Феофила со всех сторон?.. В таком случае он выглядит не слишком благовидно, как бычок на ярмарке, чего нельзя сказать по его решительному началу правления – к примеру, чтоб показать всем, насколько свята персона василевса, он приказал казнить заговорщиков, убивших Льва V Армянина и фактически возведших на престол его отца, который в судьбоносную ночь цареубийства сам сидел в заключении в ожидании казни – его так и короновали, спешно выволочив из тюрьмы прямо в цепях. Впрочем, несмотря на непростые отношения Льва Армянина и Михаила Травла (когда-то они вместе с Фомой Славянином интриговали против императора Никифора I Геника, а потом Фома, кстати говоря, возглавил известнейшее восстание против Травла и был жестоко казнен), не стоит забывать, что Лев был крестным отцом Феофила (что не помешало Михаилу II оскопить всех сыновей Льва), так что здесь могла быть и месть за крестного. Но не об этом речь. Вообще, ни Кассия, ушедшая явно в иконоборческий монастырь (а где б тогда взять другой?), ни Феодора, как будет показано дальше, не могут быть «зачислены» в иконопочитатели, не то что в явные, но и с тайными и то – не дотягивают. Но закончим с Евфросиньей.

Показательны события 836 г., когда вдовствующая императрица спасла трон для пасынка и вместе с тем уберегла страну от гражданской войны. Феофил был в очередном походе против арабов, осаждавших Аморий – родину его отца. Прошел слух, что василевс погиб, и многие дезертиры принесли эту ложь в столицу. Константинополь взволновался, немедленно пошла молва о том, что нужен новый император – и тогда Евфросинья срочно отправила свое доверенное лицо к Феофилу с кратким сообщением (пер. с англ. – Е.С.): «Вернувшиеся ромеи сообщили, что ты убит, и теперь хотят назначить нового василевса; быстро возвращайся!» Феофил оставил войско, потерял Аморий, но зато сохранил Константинополь и свою власть (об этом случае, отсутствующем в византийских хрониках, сообщают сирийские хронисты Михаил Сириец и бар-Эбрей).

Родственницы новой императрицы – мать Феоктиста (Флорина), братья (Петрона и Варда) и сестры (тут же выгоднейшим образом выскочившие замуж за знатнейших людей империи) – немедленно заполонили дворец, Феофил присвоил теще один из высочайших санов империи – опоясанной патрикии, пятый «сверху» в списке чинов – после патриарха, кесаря (обычно, наследника), новелиссима («наизнатнейшего» – для членов императорской семьи) и куропалата (императорского зятя и, в случае отсутствия у василевса сыновей, наследника)[54]. Даже блудный дядя императрицы (брат ее отца), Мануил, стратег пяти провинций Малой Азии в 819–820 гг., сохранивший должность при Михаиле II, но, при воцарении Феофила, оговоренный логофетом дрома (аналогом министра иностранных и внутренних дел и заодно путей сообщения) Мироном (тестем брата Феодоры, Петроны) и оттого бежавший к арабам, теперь вернулся к императору.

Отец Феодоры Марин, до возвышения дочери не доживший, был то ли турмархом (начальником подразделения фемы – военно-административной области в Византии), то ли друнгарием (в сухопутном отношении – начальник друнги – трети турмы, в морском – друнгарий флота мог командовать кораблями императорского флота, друнгарий фемы Киверриотов – флотом названной фемы (юг Малой Азии), что вряд ли относилось к Марину, жившему на ее севере, однако связь его с кораблями все же несомненна). Вообще, если верить разного рода древним, а то и современным байкам, можно договориться до того, что Феодора была китайского происхождения. Сразу резко оговоримся: не мы это утверждаем. Так получается, если верить армянским ученым, выводящим ее род из семьи Мамиконянов. Род весьма древний и прославленный, основан примерно в IV в. н. э. неким Мамкуном, который утверждал, если верить Моисею Хоренскому, что он прибыл в Армению из «страны Джен» (или Чен), где его предки были царями. В этой стране, однако, видят Китай. Как альтернативу – Среднюю Азию или Индию. Одна беда – доказать родство Феодоры с Мамиконянами, пришедшими в упадок в VII в., документально невозможно. Все, что мы твердо знаем – что ее родители происходили из пафлагонского (в Малой Азии) селения Эвисса. Пафлагония того времени была славна своим свиноводством и поставляемыми ко двору евнухами, многие из которых вышли в большие люди (Никита Пафлагонянин, Лев сакелларий из Синопа и др.); при этом склонные к острословию и вольнодумству византийцы прозвали пафлагонцев из-за этих двух промыслов «свиными задницами». Также пафлагонские сыровары славились тем, что, вдувая воздух в сворачивающееся молоко, получали всем нам известный сыр «с дырками». Марин, однако, ни свиноводством, ни варением сыров не занимался, но промышлял военными поставками, а также имел несколько торговых судов – позднее этот факт весьма причудливо отзовется в генах Феодоры – и был связан с торговой армянской диаспорой в столице, близкой ко Льву V Армянину и имевшей много представителей не только в торговой среде, но и в политической, и в военной.

Византийский боевой корабль. Рисунок Е.В. Старшова

Принято считать, что св. Феодора, как восстановительница иконопочитания, была в этом отношении идейным персонажем с младых ногтей. Семейные традиции мы, конечно, отметать не будем, а вот насчет идейности – подольем дегтя в бочку меда… и даже, собственно, не мы. Дело в том, что церковно-идеологическая пропаганда, особенно отраженная в «Житии» Феодоры, а также, менее напористо, в хрониках Продолжателя Феофана, Симеона Логофета и др., настойчиво являет нам образ приглаженный и кастрированный – если последний термин можно метафорически применить к женщине. То есть, как обычно, не такой объект, каков он на самом деле, а каким именно он мыслится как святой. Мы еще разобьем сей образ в лучших традициях исаврийских императоров, когда подойдем к основной теме данной главы – спасению любовью из ада, а пока процитируем весьма точное на этот раз наблюдение Т.А. Сениной: «Показательно… что императрица Феодора, восстановившая иконопочитание в 843 г., в исторических и агиографических сочинениях постоянно называется благочестивой, боголюбивой и православной, тогда как, строго говоря, православной она стала только при восстановлении иконопочитания, а до того православной ее назвать затруднительно: она была венчана с мужем иконоборческим патриархом, царскую корону на нее возлагал иконоборец, и, даже если втайне она поклонялась иконам, явно она как минимум 22 года (ранее мы отметили ошибочность взгляда Сениной, относящей брак Феофила с Феодорой к 821 г., так что на деле здесь речь идет годах о 12. – Е.С.) принадлежала к иконоборческой церкви и причащалась у иконоборцев». Итак, вот он, момент истины: даже если молодая императрица была иконопочитательницей, ей вполне хватало такта, как и мачехе ее мужа, не афишировать это дело и даже, повторим мысль Т. Сениной, причащаться от иконоборческих иерархов и с иконоборцами. А причастие Тела и Крови Христова – не такая вещь для византийца, чтоб ее профанировать. Достаточно посмотреть на слова молитв византийских авторов перед причастием, доныне читаемым даже и в русских храмах (для облегчения восприятия предлагаем современный русский текст, церковнославянский читатель найдет в любом молитвослове):

«Желая вкусить, человек, Тело Владыки, в страхе приступи, чтобы не опалиться, ибо это огонь…»

«Боже мой, и да не в суд мне будет причащение пречистых и животворящих Таинств Твоих, и да не сделаюсь я немощным душою и телом от недостойного их причащения, но дай мне до последнего моего вздоха не в осуждение принимать часть святынь Твоих – во общение с Духом Святым… Знаю, Господи, что я недостойно причащаюсь пречистого Твоего Тела и драгоценной Твоей Крови, и виновен, и ем и пью осуждение себе, не различая Тела и Крови Твоей, Христа и Бога моего» (св. Василий Великий).

«Но да будет мне горящий уголь всесвятого Твоего Тела и драгоценной Твоей Крови в освящение, и просвещение, и укрепление смиренной моей души и тела, в облегчение тяжести многих моих согрешений… Благоволи мне принять не в осуждение святое и пречистое Твоё Тело и драгоценную Кровь, но в исцеление души и тела, и во очищение злых моих помышлений» (св. Иоанн Златоуст).

«Вот, я приступаю к божественному Причащению; Создатель, не опали меня приобщением! Ибо Ты – огонь, недостойных сожигающий; но очисти же меня от всякой скверны… Содрогнись, человек, видя обоготворяющую Кровь: ибо она – горящий уголь, недостойных опаляющий» (св. Симеон Метафраст).

Так что все это было для византийца куда как серьезно, «истинная вера» «в кармане» не сыграла бы. Т. Сенина продолжает: «Причащение там, где поминают определенного епископа – это и есть подтверждение единства веры с этим епископом, а потому, коль скоро верующий причастился у иконоборца, он тем самым подтвердил, что и сам является иконоборцем, – и тогда уже совершенно не важно, как он верит “в душе”, поскольку актом причащения с еретиком он отрекся от православия»[55]. Еще момент: две старшие сестры Феодоры вышли замуж за иконоборцев, например, Каломария стала женой Арсавира – брата самого Иоанна Грамматика, наставника Феофила; София – за Константина Вавуцика, византийского посла к западному императору Людовику; третья, Ирина, вошла в семью иконопочитателей, выйдя за Сергия, брата матери будущего патриарха Фотия, также Ирины. Так что с «идейностью» в семье будущей святой было все не так гладко, как пытаются представить церковники. Пусть читатель запомнит этот момент, он нам понадобится при описании бурного года, последовавшего за смертью Феофила.

Пока же – несколькими чертами стоит обрисовать, каков характером был сей грозный муж, и как с ним жила Феодора. В отличие от своего отца, Феофил деятельно вникал в дела и нужды Церкви, почитал Богоматерь и святых, сочинял церковные песнопения – и в то же время был чрезвычайно жестоким гонителем иконопочитания: иконописцам по его приказу жгли руки каленым железом, разбивали на головах иконы и т. п. Однако казней широкого масштаба при нем не наблюдалось – к примеру, все духовные «столпы» иконопочитания (у которых, кстати, после смерти св. Феодора Студита – причем естественной! – не осталось харизматического вождя) были просто разосланы по монастырям под надзор и покаяние, причем некоторые обители находились буквально под столицей. Но репрессировалось не только духовенство. Как возмущенно писал Георгий Монах, «немало благочестивых мирян, чье имущество злосчастный и преступный тиранически отнял и одних умертвил, а других, предав многовидным и многообразным истязаниям и карам, сослал, совершенно не повиновавшихся ни лести, ни угрозам и зловерию обманщика и негодяя». Не будем, однако, забывать, что все источники, чернящие Феофила, – сугубо иконофильского происхождения, и это объясняет все – не памятуя о заветах Христа, Церковь всегда стремится смешать своих противников с, мягко скажем, грязью. То, что творили ее чада, как правило, замалчивается. Мефодий, сицилийский монах, некогда бывший папским легатом, распространял памфлеты о скорой смерти Феофила, за что был только выпорот и сослан, а позднее амнистирован, вернулся ко двору Феофила, где давал ему консультации по астрологии, что особенно занятно, если у читывать, что этим промышлял будущий патриарх, вдобавок еще и святой. А вот пример, можно сказать, хрестоматийный – «дело» святых Феодора и Феофана Начертанных.

Сирийские братья-философы, монахи лавры св. Саввы в Палестине, свой первый опыт мученичества получили еще ото Льва V, к которому были посланы иерусалимским патриархом, дабы отклонить его от иконоборческой ереси (молодые люди были прекрасно образованы и речисты). С той поры их жизнь протекала в заключениях, ссылках, побоях и т. п., продолжавшихся при трех императорах – Льве V, Михаиле II и Феофиле. Однако представлять сих сирийских братьев-монахов невинными агнцами вовсе не стоит: когда император Феофил занялся, наконец, их делом, всплыли неблаговидные обстоятельства: братьям предъявили обвинение в том, что они «радовались смерти Льва» и, по резонному предположению Т.А. Сениной, тот изощренный вид наказания, которому они подверглись по указу Феофила, настиг их «за распространение каких-то поносительных стихов о Льве».

Император Феофил. Фрагмент миниатюры Мадридского кодекса Скилицы

Василевс приказал выжечь им иглами прямо на лицах следующие стихи (отсюда и их прозвище – Начертанные):

После экзекуции братьев сослали в Апамею Сирийскую. При этом следует отметить, что гонения активизировались с 838 г., когда Иоанн Грамматик стал патриархом – тогда и датируются «дело» Начертанных, сожжение каленым железом рук иконописца Лазаря и т. д. Кстати, насчет последнего – тоже не все ясно. Продолжатель Феофана, рассказывая его жалостливую историю, сам же в простоте душевной потом упоминает, какие тот после экзекуции создавал образы. Не допуская всякие там «чудесныя исцеления», про которые хронист, к его чести, тут даже не упоминает, делается простой вывод (напр., Д. Норвичем), что не так уж сильно, видимо, Лазарь и пострадал. Читаем византийца: «И замыслил тиран изничтожить всех, кто рисовал божественные лики, и вот те, кто предпочли жизнь, должны были плюнуть на икону, словно на какую рухлядь, сбросить на пол святое изображение, топтать его ногами и таким образом обрести спасение. К этому же решил он принудить и монаха Лазаря (это был славный рисовальщик того времени). Однако монах оказался выше льстивых убеждений, выше его своим духом и не раз, не два, а многократно обрушивался с хулой на царя (!!! – Е.С.), и тот, видя такое, предал его таким пыткам, что плоть его истекала вместе с кровью и никто не чаял, что еще жив. Когда же услышал царь, что заключенный в тюрьму рисовальщик понемногу пришел в себя и, вновь занявшись своим искусством, изображает на дощечках лики святых, велел приложить к его ладоням раскаленные металлические пластинки. Огонь пожирал и источал его плоть, пока не упал он в изнеможении чуть ли не замертво. Но, должно быть, хранила его Божья милость и берегла, как светоч, грядущим. Узнав, что святой при последнем издыхании, царь, тронутый мольбами августы и других домашних, выпустил его из тюрьмы, и монах укрылся в храме Предтечи, в так называемом Фовере, где хоть и мучили его раны, нарисовал образ Предтечи, сохранившийся до наших дней и совершивший немало исцелений. Это он сделал тогда, ну а после смерти тирана и восстановления православия собственными руками создал образ Богочеловека Иисуса Христа в Халке. Когда же позвала его Феодора, дабы дал и испросил он прощения для ее мужа, тот сказал: “Справедлив Бог, царица, и не забудет моей любви и трудов моих ради него, не предпочтет его ненависть и его безумство”. Но это уже позже» («Жизнеописания византийских царей», III, 13).

Иконописец Лазарь и император Феофил. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Вообще интересно, что Феофил заслуженно пользовался славой справедливого и нелицеприятного правителя, хотя порой мог себе позволить эксцессы вроде расправы с Начертанными или сожжение корабля с товарами своей супруги (см. позже), но из текстов ясно, что его для этого нужно было очень уж раздражить; начав лысеть, он издал указ, запрещавший горожанам носить длинные волосы; он любил, переодевшись в простое платье, ходить по Константинополю, выведывая народные нужды и произвол чиновников. Как писал о нем Продолжатель Феофана: «Он пристрастился к делам правосудия и всем дурным людям был страшен, а хорошим – удивителен. Вторым – потому что ненавидел зло и отличался справедливостью, первым – из-за своей суровости и непреклонности» (Там же, III, 2). Кроме того, каждый, когда василевс раз в неделю шел во Влахернский храм, мог остановить его на пути и пожаловаться на несправедливость – «Приверженный к делам правосудия и в не меньшей мере к почитанию божией матери, он еженедельно по центральной улице и площади в сопровождении свиты отправлялся верхом в божий Влахернский храм. При этом он бывал доступен для всех, в особенности же людей обиженных, чтобы могли они выплакать ему свои обиды, и никакие злокозненные люди в страхе перед наказанием не преградили им доступ к царю» (Там же, III, 3). В этом случае василевс был на расправу скор и на лица не взирал – к примеру, прилюдно бичевал шурина, как о том рассказывает Симеон Логофет: «К нему подошла некая вдова во Влахернах (ведь у него был обычай отправляться туда) и закричала, что ее обижает брат августы Петрона, друнгарий виглы: «Ведь он надстраивает свои постройки и обновляет здания, а мои затеняет и превращает в ничто, презирая вдовицу». Он тотчас послал квестора Евстафия, по прозвищу Мономах, жившего в Оксии, вместе со Львом, сыном Самватия, и Димитрием Камулианом посмотреть, причиняет ли вред женщине обновляемое здание. Они отправились туда, увидели именно такой вред, удостоверившись, что сказанное женщиной – правда, и, вернувшись, рассказали императору. И изобличенный ими на глазах у императора этот Петрона был раздет на Месе и получил сильные удары по спине. Было определено также квестору и секретарям отправиться и до фундаментов снести его постройки, передав их этой женщине» («Хроника», 130, 10).

Менее известен рассказ о преступном чиновнике, которого Феофил приказал сжечь живьем: «Богородицу у Каравиция построил Михаил [III]. А названа она так потому, что была вдова во времена Феофила, его отца, и его препозит Никифор присвоил ее огромный корабль – кубару. Эта женщина, долго взывавшая к Феофилу, осталась без возмещения ущерба, так как препятствовал ей Никифор. Отчаявшись, она обратилась к неким шутам с Ипподрома, и они пообещали ей возместить все посредством некой хитрости. Снарядив маленький кораблик (καραβίτζιν) с парусом и поставив его на телегу с колесами, во время “овощных” скачек[56] шуты остановили ее перед императорской ложей, крича один другому: “Открой рот, проглоти это”. Когда же другой ответил: “Не могу я этого сделать”, снова сказал первый: “Препозит Никифор проглотил полный груза корабль вдовы, и ты не можешь съесть этот?” Так они действовали и говорили, чтобы рассказать императору о корабле вдовы. Поняв это, император спросил: “Эта женщина не получила решения по своему делу?” Тогда эта женщина припала к нему (ведь она стояла на ступеньках), и, страшно разгневавшись, император приказал протоспафарию и префекту Феодору, по прозвищу Мигиарий, наполнить Сфендон деревом и хворостом, схватить препозита и сжечь его тотчас в одеянии, что сразу и было исполнено. И эта женщина получила обратно свое имущество, а также многое из его состояния. А из-за того, что жила эта женщина там в мраморном доме в квартале Мавриана, это место прозвали Каравиций»[57] («Патрии Константинополя», III, 28).

Автор «Повести о прощении царя Феофила» утверждает, что именно за свою справедливость (плюс, естественно, усердными молитвами жены и духовенства, обо всем этом подробнее см. позже) император-иконоборец сподобился прощения у Бога: «Он так любил справедливость и был таким горячим любителем истины, что не щадил совершенно никого из несправедливых или стяжателей… Потому-то и не пренебрег слезами и стенаниями Своих священников и преподобных, просивших за него, любящий благо Бог, Который сказал через пророка Исаию: Защищайте сироту и вступайтесь за вдову; тогда придите, и рассудим (Ис. 1: 17); но и тех молитвам внял, и ему простил беззакония превыше человеческих».

Народная легенда гласила, что по смерти Феофил стал судьей в царстве мертвых, что отразилось, например, в сатирическом диалоге XII в. «Тимарион»: «Теперь, когда галилейская вера распространилась по всей земле и подчинила себе и Европу и большую часть Азии, провидению угодно было присоединить к прежним судьям-язычникам (античные Минос и Эак, место третьего, Радаманта, и занял Феофил. – Е.С.) одного христианина. Феофил, который был некогда императором в Византии, вместе с ними творит ныне суд, и ни одно решение не имеет силы без его согласия. Ты, конечно, знаешь от тех, кто описывал его жизнь, сколь бесконечно справедлив был Феофил, поэтому не надо бояться, что он обойдет тебя вниманием или будет судить лицеприятно, лишь бы нам предстать, наконец, перед судом… Мы предстали перед Эаком, Миносом и галилеянином Феофилом. На язычниках была просторная одежда, головы, как у арабских военачальников, покрыты чалмой, на ногах высокие цвета фиалки крепиды. Ничего пышного или яркого не было, напротив того, на Феофиле; он был одет с величайшей простотой и даже небрежно во все темное. По рассказам, император и в пору своего царствования был таким же – неказисто и без роскоши одетым, зато блистал и славился справедливостью и другими добродетелями. При том, что Феофил был столь небрежен в одежде, глаза его сияли, а лицо было светло и спокойно» (29, 33).

Константинополь при Феофиле украсился многими постройками – новыми храмами, стенами, садами, фонтанами; был полностью перестроен Большой дворец, для незамужних своих дочерей Феофил выстроил дворец Карианос – из карийского мрамора, также дворец в местечке Вриас на азиатском берегу Босфора, странноприимный дом с больницей (ксенон) и т. п. Наконец, именно в его правление были устроены хитрые механизмы во дворце, рассчитанные на удивление послов и подданных (иногда в них видят копии арабских диковинок Харуна ар-Рашида; Феофил был, конечно, известным любителем арабской культуры (он даже разрешил браки византиек с мусульманами!), но у Византии были свои прекрасные традиции античной механики) – веком позже их описал епископ-лангобард Лиутпранд Кремонский, побывав послом при дворе Константина Багрянородного: «Перед императорским троном стояло бронзовое, но позолоченное дерево, на ветвях которого сидели птицы различных видов, тоже бронзовые с позолотой, певшие на разные голоса согласно своей птичьей породе. Императорский же трон был построен столь искусно, что одно мгновение казался низким, в следующее – повыше, а вслед за тем – возвышенным; [трон этот] как будто охраняли огромной величины львы, не знаю из бронзы или из дерева, но покрытые золотом; они били хвостами о землю и, разинув пасть, подвижными языками издавали рычание. И вот, опираясь на плечи 2 евнухов, я был введён туда пред лик императора. Когда при моём появлении львы зарычали, а птицы защебетали, согласно своей породе, я не испугался и не удивился, ибо был осведомлён обо всём этом теми, кто хорошо это знал. Итак, трижды поклонившись императору, я поднял голову и увидел того, кого прежде видел сидевшим на небольшом возвышении, сидящим почти под самым потолком зала и облачённым в другие одежды. Как это случилось, я не мог понять, разве что он, вероятно, был поднят вверх так же, как поднимают вал давильного пресса. Сам [император] тогда ничего не сказал, – да если бы он и захотел, это было бы неудобно из-за большого расстояния, – но через логофета осведомился о жизни и здоровье Беренгара» («Антаподосис», VI, 5)[58].

Как же жила с Феофилом Феодора? Видимо, вполне неплохо, если беременела практически каждый год, хоть и не все дети выживали; особенно трагична была гибель предполагаемого наследника, Константина (835 г.), которого нянька выронила в цистерну Большого дворца. Феофил в ярости приказал ее разрушить, но младенцу это помочь уже не могло. Пока выживали только дочери – Фекла, Анна, Анастасия, Мария (умерла в 839 г.), Пульхерия; однако интересно, что, в отличие от многих императоров, Феофил гордился и своими дочерями и любил их, о чем свидетельствуют монеты, на которых он помещал их изображения вместе со своим. Д.Е. Афиногенов пишет по этому поводу: «Мы знаем вполне достоверно, помимо беллетристических прикрас, что личные отношения императорской четы были такими, каких только можно пожелать между мужем и женой. После рождения первых трех дочерей Феофил приказал отчеканить золотые номизмы, на которых на одной стороне были изображены он сам, Феодора и старшая дочь Фекла, а на другой – две другие дочери, Анна и Анастасия, при том, что для византийской практики монеты с портретами членов императорской семьи женского пола являются крайней редкостью. Феодора родила мужу семерых детей за одиннадцать лет (кроме названных, еще двух девочек – Марию и Пульхерию, и двух мальчиков, погибшего во младенчестве Константина и Михаила), и даже после этого сумела поразить своей красотой послов Кордовского халифа. В этой связи интересно, что не только Феодора стала в глазах потомков образцом верной жены, но и легенда о Феофиле представляет его верным и любящим мужем». Кроме того, Фекла была коронована Августой. В 840 г. родился наследник – будущий василевс Михаил III с говорящим прозванием Пьяница. Интересно, что, подобно супругу, Феодора тоже раз в неделю торжественно посещала Влахернский храм, хотя нигде не говорится о том, что она также разбирала тяжбы и обращения челобитчиков – возможно, это была прерогатива исключительно Феофила; зато упоминается об излюбленных ею банях Дагисфея в том же районе. «Патрии Константинополя» отмечают поездки Феодоры во Влахерны следующим образом, сообщая любопытную деталь о том, что императрица ездила верхом: «Так называемый Диигистей (искаженное от бань Дагисфея. – Е.С.): встарь там совершались собрания двух цирковых партий. Был там огромнейший триклиний, и когда главы партий хотели устроить выборы, то собирались там. Простоял он 500 лет. Когда августа Феодора, жена Феофила, отправилась во Влахерны, ее конь поскользнулся в портике перед нартексом храма (св. Анастасии). И возвращаясь обратно и поскользнувшись там, она, будучи беременной, получила откровение и построила храм св. Анны» (III, 41).

Задержимся, для разнообразия, на банной теме василисы. Как пишет Продолжатель Феофана: «Имела обыкновение Феодора постоянно посещать божий храм во Влахернах, дабы воздавать богу молитвы и мыться в бане» («Жизнеописания византийских царей», IV, 22). Поздневизантийский флорентийский трактат, частично восходящий к императрице Зое (см. последнюю главу) сообщает интересные детали: «Что же касается пота, то и он является полезным и сообщает выносливость когда бывает умеренным. Если же пот прекращается ввиду тучных излишков и от перемены привычного образа жизни, нужно возбуждать его умеренным утомлением и движением тела посредством купания в бане и посредством вареных лекарственных трав, например майорана, кошачьей мяты и ромашки. Когда все это сварено в воде, пусть он натрет все тело с помощью грубого полотна и после этого моется; возбуждает это обильный пот… Что касается бани, то она весьма оберегает здоровье и укрепляет тело. Мыться нужно натощак, прежде чем явится голод и аппетит. Опасным является промедление в бане. Однако тот, кто является влажным по темпераменту и имеет тучные и липкие излишки, пусть сидит в бане до тех пор, пока не выступит пот. Не следует его смывать, пока не наступит облегчение тела. Пусть натрет [затем] все тело мукой из лупина, смешанной с корнем куркумы, сухой кожурой цитруса, измельченными листьями розмарина и всем, подобным этому. Тот же, кто горяч и сух по темпераменту, пусть моется пресной водой и пусть натрет все тело дынями, выжимками тыквы и бобовой мукой, в которую примешаны сухие измельченные розы и мирты или что-нибудь, подобное этому. Нехорошо пить холодную воду в бане. Ведь она охлаждает все тело; многократное питье холодной воды в бане вызывает водянку и иные страдания. Потребление холодной воды пусть будет вне бани… (Беременной женщине мыться) следует в ваннах с умеренной температурой… и пусть моется в банях с умеренной температурой» (л. 229об., 230, 230об.).

Благодаря Константину Багрянородному, у нас есть уникальное описание того, как именно византийские властители мылись конкретно во влахернской бане: как и во многих иных случаях, не отделаться от мысли, что властители величайшего государства порой были рабами ритуала. Но, в конце концов, каждый был волен решать, как ему действовать. Итак, Багрянородный пишет: «Владыки отправляются в раздевалку и раздеваются, и облачаются в золотые простыни, и входят в святую купель. Перед ними кувикулярии несут фонарики, которые владыки, помолившись, зажигают. Перед бассейном стоят препозиты вместе с банщиком. А остальные влахернские мойщики стоят слева от владык. И оттуда они идут влево, в светлый купольный зал. Препозит берет у банщика священное миро и дает его владыкам, а владыки мажут себя им крестообразно собственными руками и моются. А после мытья выходят в маленький внутренний зал и, снимая с себя простыни, облачаются в златотканую одежду». Вот так. Раз я, допустим, Лев VI, что, мне без свидетелей с фонариками со своей Карвонопсидой и в бассейне поплескаться нельзя?..

Руины византийских бань в Месемврии, в которых василевс Константин IV в 682 г. лечил подагру, в то время как болгары уничтожали его войско; на заднем плане – византийский храм Св. Иоанна Крестителя. Несебр, Болгария. Фото Е.В. Старшова

Естественно, Феодора, когда ей позволяло здоровье между родами, принимала деятельное участие в многочисленных и утомительных дворцовых церемониях, равно как и экстраординарных событиях – например, праздновании военных побед супруга над арабами в 831 и 837 гг., включавших званые обеды для полководцев в Иерии (831 г.) и Вриасе (837 г.) на азиатском берегу Босфора, триумфе Феофила, въехавшем в город через древние триумфальные Золотые ворота после проведенной колонны военнопленных, спортивные состязания на ипподроме (арабский хронист особо отметил присутствие Феодоры в императорской кафизме), развлечения и т. п.

Больших разногласий меж супругами, очевидно, не было, хотя хроники запечатлели несколько интересных случаев. Об одном из них уже было упомянуто в 1-й главе, когда Феофил единственный раз изменил своей жене, но покаялся в том перед ней, поскольку она от того сохла и чахла. Интересно еще раз обратиться к этому упоминанию, но уже в контексте: «Изгнал он (Феофил. – Е.С.) из жилищ продажных женщин, расчистил все это место и соорудил там странноприимный дом его имени, красотою красивый, величиной великий, благоуханный и благовидный, в коем губительные страсти изгоняются, спасительная защита является. Так он обошелся с продажными женщинами. Впрочем, как рассказывают, и сам он, плененный красотой одной из служанок Феодоры, прелюбодействовал с ней и жил легкомысленно. Но, когда понял свои прегрешения и что Феодора обо всем знает, сохнет, печалится и страдает, открылся ей и, воздевая руки к Богу, поклялся страшной клятвой, что только единственный раз оступился, и просил прощения у жены» (Продолжатель Феофана, III, 8). Дело в том, что С. Иванов связывает вторую часть сообщения напрямую с первой, делая ее следствием: упомянув бордель – тот самый, который описан в «Патриях» и приписывается Константину Великому и у которого стояла статуя Афродиты, разоблачавшая блудниц (см. ранее) – он указал, что «бордель якобы разрушил император Феофил в IX в. по обету своей жене, когда был пойман ею на измене» – после этого на том месте и был выстроен монастырь Пантократора, главный храм которого (более поздней постройки, XII в.) сохранился, как мечеть Зейрек.

О другом любопытном случае, когда у Феодоры вдруг проявился талант армянки-торговки, сообщает Продолжатель Феофана: «Поскольку пригороды – очей наслаждение – всегда влекут к себе царей, Феофил снес обращенные к морю дворцовые стены с древнего фундамента и в месте, где прежде находилась цистерна, в которой утонул царский сын, превратил сад в террасу и там, восполняя недостающее, ублажал и услаждал себя, как положено. Однажды, когда он там отдыхал, а может быть, согласно рассказу, и обедал, какой-то тяжелогрузный корабль, плывя с попутным ветром под развернутыми парусами, своей огромной тенью накрыл гавань, чем и поверг в изумление царя. Феофил сразу же спросил, чей это корабль и что за припасы везет. В ответ он услышал, что корабль – августы, скрыть этого уже было нельзя, но в тот момент, как передают, он ничего не сказал и отложил разбирательство до дня, когда привык посещать Влахерны. Когда же этот день наступил и царю через одного человека стало известно, что корабль еще стоит на якоре, он отправился по дороге к судну, то есть к Боспору. А оказавшись в сопровождении свиты у кормы корабля, он задал обращенный к синклиту вопрос, повторив его второй и третий раз: “Кто имеет нужду в хлебе, вине или какой другой домашней провизии?” На неоднократно поставленный вопрос они с трудом выдавили ответ, что никто ни в чем не нуждается, пока имеем мы счастье жить под твоей властью, и добавили, что понятия не имеют, чего ради такое спрашивает. “Неужто не знаете, – сказал он, – что августа, моя супруга, превратила меня – царя Божьей милостью в судовладельца”. “А кто когда видел, – прибавил он с душевной горечью, – чтобы ромейский царь или его супруга были купцами?” Его слова остались без ответа, и царь приказал немедля спустить с корабля людей, а само судно предать огню вместе с якорями, парусами и всем грузом. Немало слов сказал он позже, осыпал свою госпожу всевозможными оскорблениями и даже пригрозил лишить ее жизни, если только уличит в чем-нибудь подобном» («Жизнеописания византийских царей», III, 4). В одном из вариантов «Хроники» Симеона Логофета этот эпизод тоже кратко присутствует (есть в издании 1969 г. «Памятники византийской литературы IX–XIV вв.», но отсутствует в полном издании 2014 г., которым в основном пользуется автор предлагаемой читателю книги): «Как-то раз, когда какой-то корабль проходил мимо Вуколеона, царь спросил, чей это корабль, и услыхав, что он принадлежит царице, воскликнул:

– О, горе мне, я становлюсь жалким купцом, если это корабль моей супруги!

Отослав корабль, он повелел сжечь его вместе со всеми товарами» (Царствование Феофила, 5).

Следующая пара эпизодов связана с проблемами тайного иконопочитания в семье Феодоры, поэтому историки относятся к ним критически, как к творчеству иконопочитателей, постфактум делающих из Феодоры стойкую свою представительницу; кроме того, Д. Херрин основательно полагает, что первый эпизод изначально мог быть связан с Евфросиньей, ибо, во-первых, Феоктиста к тому времени вероятнее всего была мертва, а во-вторых, по словам английской исследовательницы, о нем рассказывает Симеон Логофет. Правда, в издании его «Хроники» 2014 г. этого эпизода также нет (как с кораблем), но он вновь наличествует в сборнике 1969 г. – «Мать Феофила Евфросина жила монахиней в своем собственном Гастрийском монастыре (это был ее дом, который она купила у патрикия Никиты и устроила в нем женский монастырь, называвшийся Гастрийским). Призвав к себе дочерей Феодоры (их было пять: Феокла, Анна, Анастасия, Мария и Пульхерия), она неустанно наставляла их в совершенном благочестии, покорности богу, а также призывала поклоняться святым иконам. Это не скрылось от Феофила: возвратив к себе дочерей, он стал их обо всем расспрашивать. Четверо, соблюдая благоразумие, упорно обходили его вопросы, словно какие подводные камни; но Пульхерия, и умом и годами совсем еще дитя, стала рассказывать, как ее там ласкали и угощали всевозможными сладостями, а потом упомянула о поклонении святым иконам. Немного разумея в этом, она сказала, что у бабушки в кивоте много кукол, что она их целовала и давала прикладываться к ним ее сестрам. Это привело царя в бешенство. Не будучи в состоянии сделать что-либо Пульхерии, он запретил своим дочерям приходить к бабушке» (Царствование Феофила, 6). Сложно сказать, является ли этот кусок «оригинальным», возможно, это творение Псевдо-Симеона или иных хронистов, перерабатывавших оригинал Логофета. Так вот, у современника Симеона, Продолжателя Феофана, этот эпизод «перенесен» на мать Феодоры Феоктисту – опять же, для пущего прославления дочери. Сравнив оба фрагмента, читатель увидит, что они явно родственны, порой в отдельных деталях и фразах, древний плагиат – налицо. Так что вновь обращаемся к Продолжателю Феофана, отмечая при этом, что его сочинение проявилось спустя век после описываемых им сейчас событий:

«Феодора (так звали августу) своим рождением сделала честь Пафлагонии, городку Эвиссе, родителю Марину (человеку не безвестному и скромному, а друнгарию или, по утверждению иных, турмарху), матери Феоктисте, именуемой Флориной (оба родителя возросли в благочестии, поклонении святым иконам и, в отличие от всех своих современников, их не отвергали, а, напротив, любили и почитали безмерно). Феодора давно была увенчана царской короной, а ее мать Феоктиста возведена в сан зосты и патрикии. И вот эта Феоктиста начала приглашать в свой дом, купленный ею у патрикия Никиты (он был расположен там, где стоит ныне монастырь Гастриев), дочерей Феодоры – а было их пятеро: Фекла, Анна, Анастасия, Пульхерия и Мария, – завлекала их подарками, коими прельщается обычно женский род, и, обращаясь к каждой в отдельности, молила и заклинала их не робеть, пересилить свою женскую природу, мужаться, решиться на дело, достойное вскормившей их груди, отвергнуть отцовскую ересь, прижать к сердцу и поцеловать образа и святые иконы. И с этими словами она вкладывала их в руки девочкам (она хранила иконы в специальном сундуке), прикладывала к лицу и к губам, благословляла их и побуждала любить образа. Так делала она постоянно, возбуждала во внучках любовь к иконам, и это не осталось тайной для Феофила, который однажды спросил, что за подарки получают они от бабушки и какой благодарности та от них ждет. Остальные очень разумно, словно из ловушек, удачно смогли выпутаться из его вопросов. А вот Пульхерия – совсем младенец и возрастом и умом – назвала и ласки, и много фруктов, прибавив сюда и поклонение святым иконам, при этом в простоте душевной еще и сказала, что много у нее в сундуке лялек, которые она целует и прикладывает к лицу и голове. Ее лепет привел царя в бешенство, но от суровых и жестких мер удержали его достоинство и благочестие этой женщины, но не меньше также и ее право свободной речи (она в открытую порицала непрекращающиеся гонения на исповедников, осуждала его откровенную ересь и только одна и высказывала в открытую всеобщую к нему ненависть). Поэтому царь ограничился тем, что преградил к ней доступ своим дочерям и воспрепятствовал частым их посещениям.

Нечто подобное случилось и с Феодорой. Был у царя один увечный мужичонка по имени Дендрис, ничем от гомеровского Терсита (персонаж “Илиады”, характеризуемый мерзкой внешностью и язвительными речами в адрес греческих вождей. – Е.С.) не отличающийся, речью он обладал невнятной, возбуждал его смех, и во дворце его держали ради увеселения. Как-то, зайдя в царицыны покои, он застал ее прижимающей к сердцу божественные иконы и со рвением подносящей их к своим глазам. Увидев такое зрелище, сей помешанный спросил, что оно означает, и подошел поближе. На что она ответила на народном языке: “Это мои дорогие ляльки, я их очень люблю”. Царь в это время угощался за столом и, когда тот зашел к нему, спросил, где он был. И он ответил, что был у мамы (так он именовал Феодору) и видел, как она из-под подушки доставала красивых лялек. Царь все понял, воспылал гневом и, как встал из-за стола, сразу отправился к жене, осыпал ее всякой бранью и бесстыдным языком своим обозвал идолопоклонницей и передал слова помешанного. На что она, уняв гнев, сразу ответила: “Не так, совсем не так, царь, понял ты это. Мы со служанками смотрелись в зеркало, а Дендрис увидел отраженные там фигуры, пошел и без всякого смысла донес о том господину и царю”. Так удалось ей тогда погасить царский гнев, а через несколько дней она принялась наставлять Дендриса, убедила его держаться тихо и сказала, чтобы никому не сообщал о красивых ляльках. И вот как-то разгоряченный питьем, озлобившийся на Феодору Феофил спросил Дендриса, не целует ли снова мама красивых лялек. А тот, приложив правую руку к губам, а левой держась за задние свои части, ответил: “Помалкивай, помалкивай, царь, молчи о ляльках”. Так это было» («Жизнеописания византийских царей», III, 5–6). В более старом варианте перевода Логофета также присутствует практически идентичный отрывок с шутом, отсутствующий в издании 2014 г.

Дочери Феодоры посещают свою бабку Феоктисту, приучающую их к иконопочитанию. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

До нас дошло восхищенное описание императрицы от арабского поэта Яхъи аль-Газзаля, в 839–840 гг. бывшего послом испанского Кордовского эмирата при дворе Феофила (василевс, потерпевший жестокое поражение при Амории, искал союза с Омейядами, равно как и с Людовиком Благочестивым, планируя выдать за него одну из своих дочерей). Он сравнил Феодору с восходящим солнцем во всей его красе и отметил, что она пленила его своими черными глазами…

Привычный уклад жизни Феодоры, каким бы он ни был в действительности, был нарушен смертью мужа (20 января 842 г.). Умирал Феофил в полном сознании, а вот что сказал и делал перед смертью – есть два радикально противоречащих друг другу взгляда. Согласно одному, он завещал Феодоре оставаться верной его политике и религиозным взглядам, не смещать с патриаршей кафедры своего учителя – Иоанна Грамматика, препоручил ее и малолетнего сына придворному окружению и почил. Согласно второму, Феодора обратила его перед смертью к иконопочитанию, дала ему икону, поцеловав которую, он и отошел (информация тем более интересная, что проистекает от самой Феодоры, о причинах см. ниже). Подвариант – что его обратила срочно прибывшая из монастыря первая любовь, Кассия – об этом уже было упомянуто ранее. Читатель явно понимает, какой из них верен, хотя могло быть и так, что василевс просто умер, а потом уж каждый приписал ему те слова, которые считал нужным для своей партии[59].

Смерть Феофила; видно, как за ним стоит Феодора и ему протягивают икону для поцелуя. Древнерусская миниатюра

В итоге для сохранения власти царственного младенца (уже коронованного за 11 месяцев до того, как соправителя Феофила) сформировался регентский совет в составе императрицы, ее дяди Мануила (впрочем, по иным данным, он погиб в бою еще в 838 г., и вместо него в составе регентского называют другого родственника, Сергия Никетата), ее брата Варды и логофета Феоктиста. На последнем следует остановиться особо, хотя данные о нем весьма противоречивы. Обычно его характеризуют, как евнуха (Продолжатель Феофана, например), что и не оспаривается, хотя одним из обвинений, которое возвел на него стремящийся к единоличной власти Варда, заключалось в том, что Феоктист якобы хотел жениться на его сестре и стать императором. Как известно, для евнуха обе эти задачи были непосильны – либо же такой неискусный был поклеп. Феоктист выдвинулся еще при отце Феофила, Михаиле II, возможно, что принимал какое-то участие в убийстве Льва Армянина – но вопрос, почему тогда его не казнил Феофил, как прочих заговорщиков, в начале своего царствования. «Секретарь чернильницы», т. е. тайный советник Михаила Травла, при Феофиле он дорос до логофета дрома (мы упоминали, что это – уникальная должность, обладатель которой занимал несколько постов, аналогичным современным министерствам иностранных дел, внутренних дел, путей сообщения, также заведующий почтой и запасами вооружения). Характеристика его, мягко скажем, неважная: грубый, властный, заносчивый, как полководец – полный ноль. Объективно можно судить только о последнем, все прочее – зависит от дающего такую характеристику (Симеон Логофет, например: «…некоторые даже перебежали к Амеру из-за тяжелого и невыносимого характера логофета… Этот Феоктист, имея власть над августой, устроил себе дом, баню и сад в так называемой Апсиде, чтобы быть близко ко дворцу. А для своей охраны и безопасности он соорудил также железные ворота в Дафне и определил сторожить их папия» («Хроника», 131, 4, 5). По крайней мере, Феодора тяжелейшим образом восприняла убийство Феоктиста, но об этом – потом. Кроме того, во всем регентском совете именно на его верность, в отличие от коварной и алчной родни, она могла положиться. Будущее покажет правоту высказанных здесь опасений, когда кесарь Варда убьет Феоктиста и свергнет сестру.

Интересно, что в состав совета не вошел патриарх; учитывая, что на смертном одре Феофил настойчиво просил, чтоб его не свергали с кафедры, очевидно, что предстоятель находился в оппозиции к совету. Этот вывод нельзя было б сделать только на основании предсмертной воли василевса (повторим, неизвестно, какова она была в действительности), однако отсутствие имени Иоанна Грамматика среди регентского совета определенно наталкивает на эту мысль, несмотря на то, что и список мог быть составлен задним числом, коль скоро в нем есть разночтения. Соблазнительно противопоставить патриарха-иконоборца иконофильскому клану Феодоры, но ранее уже было показано, что не такими уж ревностными иконопочитателями были пафлагонцы, так что тут все далеко не так просто. Продолжатель Феофана, может, в очередной раз, невольно, отобразил эту враждебность Феодоры к Иоанну – исходя, правда, из сугубо иконоборческого конфликта, но кто знает, не скрывается ли здесь какое зерно истины? «А она, боголюбивая и воистину царица, как услыхала про православие, сказала: “Всегда того желала и радеть о том никогда не переставала, но доныне препятствовали мне полчища синклитиков и вельмож, преданных этой ереси, не меньше их – митрополиты, надзирающие за церковью, а более всех – патриарх, который своими непрестанными советами и наставлениями взрастил и укрепил в моем муже тот хилый росток ереси, что получил он от родителей, а также пристрастил его к пыткам и мучительствам, кои сам ежедневно изобретал против святых людей. Сей несчастный – учитель и наставник всего зла!”» («Жизнеописания византийских царей», IV, 2). Кроме того, сам Феоктист был иконоборец, так что расклад, при котором совет противостоял патриарху, зависел вовсе не от вопроса об иконах.

Между смертью Феофила и восстановлением иконопочитания прошел целый год – наверняка интереснейший и непростой, жаль только, что документальных материалов до обидного мало, и что-то приходится восстанавливать гипотетически, а от решения каких-то важных вопросов вообще приходится отказаться. Ясно одно – сам по себе этот год колебаний показывает, что ни о каком мгновенном и повальном торжестве иконопочитателей речь не идет. Народу вообще многое было все равно, он по-прежнему твердо отличал свою веру – пусть странную, дремучую, какую угодно – от веры начальства, патриарха и правительственных «подсвечников». Мы нисколько не утрируем и не подгоняем нашу современность под византийскую древность, достаточно почитать незашоренные труды, а то и у церковных «историков» нет-нет да и промелькнет здравое зерно неприглядной истины[60]. Явно, что в «верхах» противостояли две партии, и постепенно верх одерживали иконопочитатели, опираясь, как обычно, на толпы буйно-фанатичных монахов, почувствовавших слабину.

Святые Георгий и Феодор Тирон. Детали византийского триптиха с изображениями 40 воинов – мучеников Севастийских и избранных святых воинов-мучеников дают прекрасное представление о внешнем виде византийских воинов Х – XI вв. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Святые Димитрий и Меркурий

Феоктист, конечно, иконоборец, но притом трезвый политик, ясно видевший возможное поражение иконоборчества под напором возбужденного фанатичными монахами народа; кроме того, после аморийского поражения армия потеряла веру в правоту иконоборчества перед Богом, коль скоро Всевышний позволил учинить такой разгром (и еще множество пленных товарищей томилось у арабов, пока последние из них не были казнены в 845 г.) – а ведь в свое время именно победы Константина V уверили византийское общество в правоте «борьбы с идолами»; стало быть, войско вполне могло подлить масла в огонь своим брожением и недовольством. Значит, Феоктисту оставалось либо пасть – либо возглавить иконопочитательный ренессанс со всеми вытекающими отсюда политико-экономическими выгодами. Кроме того, он вполне мог дать Феодоре понять, что, случись «революция», ни ей, ни маленькому Михаилу, конечно же, не жить. Ш. Диль пишет, что какое-то время Феодора была в нерешительности, какую из противоборствующих сторон поддержать. Более того, он приводит следующие ее слова: «Мой муж, покойный император, был человек мудрый; он знал, что надлежало делать; не можем же мы предать забвению его волю».

Святые Евстафий и Евстратий

Святые Феодор Стратилат и Прокопий

Весьма показательные слова для разоблачения елейной сказочки об идейной восстановительнице иконопочитания! Но очевидно, напор усиливался. Феодоре по идее мог бы помочь патриарх, упертый идейный иконоборец, но по неведомым для нас причинам она его не использовала (вспомним нашу гипотезу о противостоянии регентского совета с патриархом). Это тем более удивительно, что весь высший епископат тогдашней Византии был исключительно иконоборческим (а иным ведь он и быть не мог), хранившим иконоборческое исповедание собора 815 г. – при Льве Армянине, подтвержденное затем на двух соборах при Феофиле, в 833 и 838 гг. Это был огромнейший потенциал, также оставшийся не реализованным. И вот теперь, на фоне этого противостояния, мы, может быть, совершенно неожиданно для читателя переходим к необычной любовной драме византийской императрицы; особую пикантность и остроту она приобретает оттого, что ее любимый уже мертв. В чем же обещанная драма? Все просто. Согласись Феодора на торжество иконопочитателей – что же будет с ее мужем, отцом ее детей, автоматически попадающим в еретики?

Сейчас все это может показаться несерьезным – но пусть читатель хотя бы попробует поставить себя на место византийки IX века, для которой ад и рай – не меньшая реальность, чем этот мир, а то и куда большая! Истинная-то, вечная жизнь – там! А в этом случае судьба раскольника, нераскаявшегося грешника страшна. Итак, мы исходим из того, что затеянная затем Феодорой «большая игра» была вовсе не политикой, но искреннее желание спасти душу мужа от геенны огненной. Это вам не казенная справка о реабилитации… Итак, какие мрачные перспективы мы имеем для мужа Феодоры, исходя из основополагающих принципов богословия по этому вопросу?

Основной тезис – покаяние и, как следствие, божье прощение возможно только при жизни. «В чем застану, в том и сужу», – говорит за Бога св. Иустин Философ («Диалог с Трифоном иудеем», 47)[61]. Святой Киприан Карфагенский подчеркивал – «Да исповедуем каждый свой грех, доколе согрешивший находится еще в сей жизни, когда исповедь его может быть принята» («О падших», 29). Евангельский богач из притчи о Лазаре раскаивается по смерти – но на благое лоно Авраамово перейти уже не может (см. Лк. 16: 19–31). Святой Иоанн Дамаскин писал: «Падение для ангелов есть то же самое, что для людей – смерть. Ибо после падения для них невозможно покаяние, как и для людей после смерти» («Точное изложение Православной веры», II, 4). Священномученик Климент, папа римский, пояснял этот момент так: «Итак, покаемся, пока живем на земле, ибо мы глина в руке художника. Как горшечник, когда делает сосуд, и он в руках его искривится или распадется, может опять восстановить его, а когда поспешит поставить его в горящую печь, тогда уже не поможет ему: так и мы, пока еще живем в мире этом, должны покаяться от всего сердца в том зле, которое мы сделали во плоти, чтобы получить от Господа спасение, доколе имеем время покаяния. Ибо по отшествии нашем из мира мы уже не можем там исповедоваться или покаяться» – цитат можно было бы привести много, но наша цель не в этом, полагаем, сказанного достаточно.

Кроме того, как женщина умная, Феодора не могла не видеть роковых последствий подобного шага для правления своего сына: Михаил III получался сыном еретика, следовательно, его убийство или свержение можно вполне подать под соусом богоугодного дела… Это было страшно, и эту проблему тоже надо было как-то решать – или не создавать вообще. Интересно, конечно, было б знать, сама ль Феодора додумалась до идеи «посмертного прощения» своего мужа, или тут потрудилась какая еще посветлей голова, тот же Феоктист или, может быть, кто из церковных «знатоков» канонов, тот же Мефодий – читатель еще не забыл сицилийского памфлетиста и астролога? Не нужно этого делать, как-никак будущий патриарх!

Мозаичное изображение ада в византийском стиле. Обратите внимание на головы горящих в огне патриарха, василевса, василисы, вельможи и др. Мозаика базилики в Торчелло, Венеция, Италия

Итак, когда идея вызрела, начались «торги», и в их ходе Феодора проявила себя никак уж не кроткой агницей, но, скорее, разъяренной львицей. Т. Сенина верно пишет в предисловии к сборнику фрагментов византийских хроник «Лев Преступник»: «Между смертью императора Феофила в январе 842 г. и восстановлением иконопочитания в марте 843 г. прошло больше года; все это время между правительством и православными шел ожесточенный торг, и предмет его известен как из рассказов хронистов, так и из житий святых: православные, приглашенные на прием к императрице, стали просить ее восстановить иконопочитание, а Феодора взамен потребовала, чтобы они простили Феофила за гонение на иконопочитание и чтобы его имя возносилось в Церкви, как имя православного государя, чему большинство исповедников поначалу жестко воспротивилось, но в конце концов им пришлось уступить воле императрицы, которая пригрозила в случае их отказа царствовать так, “как приняла и научилась от свекра и мужа”. Очевидно, что следует, скорее, говорить о том, что это императрица диктовала условия православным, нежели наоборот. И патриархом… Мефодий стал… благодаря тому, что именно он согласился устроить публичные моления за покойного Феофила, от чего остальные исповедники, по-видимому, категорически отказывались». Обратим внимание, что в поиске консенсуса патриарх Иоанн Грамматик был оперативно низложен[62], так что здесь на волю Феофила никто внимания не обратил, а потом не просто сослан, а еще и предан бичеванию за то, что якобы выковыривал иконам глаза.

Вот конкретные цитаты из переговоров иконопочитателей с императрицей, когда она попыталась купить прощение мужу якобы оставленными им деньгами (эвфимистически обозначенными, как некое завещанное Феофилом «благословение») для обиженных им иконопочитателей: ей было сказано: «Серебро его с ним да будет в погибель! Нет ему части или жребия с благочестивыми и православными, святотатцу и богоборцу. Ибо он был врагом Божиим, и ясно, что таким он и умер!» В ответ на это Феодора, «исполнившись гневом», сказала: «Если вам так думается, идите прочь от меня! Ибо я, как приняла и научилась от свекра и мужа, так и буду царствовать и управлять. Вы же увидите!» – и изгнала оных отцов «не только из дворца, но и из Города» («Акты Давида, Симеона и Георгия», 27). Вот вам и благоверная агница!

То же видим и у Продолжателя Феофана, хотя он, как мог, «пригладил» торги, но не вытравил все до конца, и довольно елейный абзац заканчивается не чем иным, как откровенной угрозой императрицы: «Смотри, как сия благородная жена, не враг, а истинно помощница мужу собрала вместе православных, какие только были на земле, предоставила им право свободной речи и сказала: “О отцы и клир божий, с великой благосклонностью дарую я вам восстановление всечтимых и святых икон, соблаговолите же и вы по справедливости воздать благодарность своей госпоже, причем благодарность не малую и ничтожную, не ту, что и благодарностью назвать нельзя, которая неприлична и неподходяща ни для вас, ее воздающих, ни для меня – просящей, а ту, что была бы и уместна, и солидна, и Богу угодна. А прошу я для своего мужа и царя от Бога прощения, милости и забвения греха. Если этого не случится, не будет ни моего с вами согласия, ни почитания и провозглашения святых икон и не получите вы церковь”» («Жизнеописания византийских царей», IV, 4)».

Переговоры Феодоры с иконоборцами и иконопочитателями. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Далее, согласно тому же источнику, Церковь неловко помялась, памятуя и ссылаясь на приведенное нами учение о невозможности посмертного покаяния и прощения, в ответ на что Феодора представила собравшимся свое свидетельство, мгновенно ставшее решающим: «А когда (императрица) закончила свою речь, православная церковь и ее глава Мефодий сказали: “Справедливого просишь, госпожа, и мы не можем тебе отказать, ибо положено щедро воздавать должную благодарность властителям и благодетелям, если они не правят самовластной рукой и нрав их боголюбив. Но не посягнем на то, что выше нас, не в силах мы, как Бог, простить ушедшего в иной мир. Нам доверены Богом ключи от неба, и мы в силах отворить его любому, однако тем только, кто живет этой жизнью, а не переселился в иную. Иногда, однако, и переселившимся, но тогда только, когда их грехи невелики и сопровождаются раскаянием. Тех же, кто ушел в иной мир и чей приговор ясен, мы не можем освободить от искупления”.

А госпожа, то ли по правде, то ли как иначе пылая любовью к мужу (в чем согласны и мы), клятвенно заверила сей святой хоровод, что в последний его час я плакала, рыдала, все ему выплакала и изобразила, что грозит нам, ненавистным, за эту ересь в сем городе: лишение молитв, проклятий град, восставший народ – и вселилось тогда в него раскаяние в этой ереси. Он попросил их, я протянула, он их с горячностью поцеловал и отдал душу ангелам. Они выслушали ее речь и, чтя нрав августы (как никакая другая была она христолюбива), а также жаждая ввести поклонение святым иконам, общим приговором и мнением объявили, что, если все так и есть, найдет он прощение у Бога, и дали в том письменное удостоверение госпоже. Получив церковь, они отдали святейшему Мефодию чин первосвященства и в первое воскресенье святого поста вместе с самой госпожой совершили всенощное песнопение в святом храме всесвятой Богородицы во Влахернах, а утром с молениями отправились в Великий храм Слова божия. И восстановила церковь свою красу, ибо вновь стали непорочно совершаться святые таинства. И расцвела православная церковь и обновилась подобно орлу, согласно писанию, а все еретики во всей вселенной подверглись унижению вместе с ересиархом» (Там же, IV, 5–6).

Икона «Торжество Православия», XIV в. В верхнем ряду, слева направо: малолетний император Михаил III, императрица Феодора; после иконы – патриарх Мефодий; в нижнем ряду – святые и мученики иконопочитателей. Британский музей, Лондон, Великобритания

Итак, в итоге пресловутый «консенсус» был найден весной 843 г. Стоит обратить внимание на слова хрониста о том, что Феодора все сделала, «пылая любовью к мужу». С одной стороны, он намекает на «благочестивый обман» (так Церковь зовет всякий обман, ведущий, по ее мнению, к благу, хотя любой обман, любая «ложь во благо» недопустимы, если следовать словам Христа: «Ваш отец – диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда говорит он ложь, говорит своё, ибо он – лжец и отец лжи» (Ин.8: 44), с другой – свидетельствует о том, что и называется любовной драмой – да еще какой лихо закрученной! Кстати, вполне возможен вариант того, что обман был частичный, и Феодора на самом деле могла приложить икону к устам умирающего мужа, которому уже было явно ни до чего.

Церковники борзо сочинили напичканную видениями и чудесами повесть сладчайшую о том, как царь Феофил по смерти Богом помилован был – в недавнее время переведена и опубликована Д.Е. Афиногеновым; при этом примечательно, что она была настолько популярна, что попала даже в русские летописи, напр., «Летописец Еллинский и Римский» XIII–XV вв., причем даже в двух вариантах, кратком и пространном; наш перевод с древнерусского первой – краткой – редакции и предлагается читателю: «Слово на собор в 1 воскресенье (великого) поста. О Феофиле царе, как был прощен по смерти. Был царь по имени Феофил, державшийся иконоборческой ереси. Царица же его исповедовала правую веру, имела сына Михаила, и его также правой вере научила. И много плакала она, видя своего мужа, живущего в нечестии. Гневом же Божиим разболелся он лютой болезнью: не мог сомкнуть челюсти и соединить уста, так что и страшно смотреть было (на самом деле Феофил умер от дизентерии, в пространной редакции у Д.Е. Афиногенова такое наказание посредством болезни рта морализаторски поясняется тем, что василевс исказил “учение Церкви и много пустословившие против святых и честных икон”. – Е.С.). Царица же, взяв икону Пречистой Богородицы, приложила к его устам, и сомкнулись они, и в той болезни он и умер[63]. Царица же очень печалилась, так как знала, что муж ее с еретиками будет отведен на муку, и очень хлопотала о том, как бы ему помочь. Много выкупала пленных и бедных [должников], и, припав, молила патриарха Феодосия (так в тексте, явно, что Мефодия. – Е.С.), чтобы принудил всех епископов, и игумнов, и монахов, и всех священников молиться за царя, чтобы Господь избавил его от муки. Патриарх поначалу за это [дело] не брался, но умолила его благочестивая царица Феодора, рыдая, сказала: “Да будет воля Господня”. И заповедал святитель по всей области своей всем епископам, и священникам, и чернецам молиться за Феофила-царя. Было же это моление в первое воскресенье святого поста, называемое Феодóровым. Сам же патриарх, написав имена всех царей-еретиков и вместе с ними Феофила, положил в Великой церкви под покров на престол, и всю неделю молились за царя. И пришел в пятницу, и увидел, что все начертанные письмена целы, а Феофилово [имя] словно и записано не было, и так об этом узнал святитель. В тот же день многие приходили, сообщая, что прощен был Феофил от муки. В ту же субботу, когда патриарх служил в церкви, когда помолился за Феофила, обратился свыше глас к народу, и все услышали: “Вот, ради молитв моих святителей дарую Феофилу прощение, но в другой раз за подобного ему и молиться не начинайте, не послушаю вас!” Тогда царица Феодора очень обрадовалась, получив извещение о муже своем, и совещалась с патриархом собрать Вселенский собор. Также и сын ее Михаил поспешествовал к утверждению правоверия, и повелел проклясть безумную ересь иконоборцев и всех еретиков, а веру православную – прославить. Этот собор и ныне празднуем на прославление святым иконам и на проклятие безбожным еретикам. Удивимся же, братья, человеколюбию Господа Бога нашего и уразумеем, что могут молитвы его святителей, так что даже и по смерти из муки избавили, и удивимся вере и любви к Богу блаженной царицы Феодоры, какую приняла скорбь и как старалась о спасении мужа своего, не щадя ни золота, ни серебра, все раздавая убогим, чтобы от муки мужа искупить. Всех заставила Бога за него молить, и чин черноризцев, убогих, вдов и сирот, так что милостыней по смерти мужа от муки избавила. О таких женах сказано, что и по смерти мужа спасут, не многих таких найдешь, а больше тех, что и не печалятся о смерти мужа, но только [заботятся] о том, что себе на потребу. Порой муж не ведает, что творят богобоязненные жены, творя добро и подавая Бога ради, и мужей своих к тому же понуждают. А есть и иные, бранящие мужей, чтоб не давали, но это полезно всем, кто в жизни своей скорбит, ибо одна есть душа, одно время для жизни, и не уповайте чужими приношениями спастись» («Царство 44 Михаилово, иже царствова в Костянтине-граде»).

Храм Св. Софии, «Великая церковь», ныне – мечеть. Стамбул, Турция

Итак, «посмертная реабилитация Феофила» выглядит вдвойне нелогично – во-первых, уверения Феодоры формально хватило бы для того, чтоб утверждать, что Феофил умер в мире с Богом и Церковью, таким образом, ему не было нужды в посмертном прощении, во-вторых, как было показано ранее, никакого посмертного прощения с точки зрения христианского богословия не существует вообще, ибо покаяние (и как его следствие – прощение Богом) возможно только при жизни. Но Церкви в ее постоянном желании выслужиться перед властью и собственное богословие – не указ. Вот такая логическая «вилка»: если Феофил покаялся – его нет нужды прощать, если нет – прощение невозможно. Но Византия все это как-то мирно проглотила и переварила. В конце концов, стране нужен был покой, и все остались довольны, исключая разве что подвергшихся пыткам и увечьям, которые громогласно заявляли, что на том свете будут перед Господом судиться за свои раны с «прощенным» царем. И довольных оказалось гораздо больше, нежели Феодора, спасшая мужа из ада и упрочившая трон сына[64], и иконопочитатели. Разъясняем, вспомнив позицию всесильного Феоктиста. 843 год показал, что, хотя официально на идеологическом, религиозном и философском уровнях иконоборчество потерпело поражение, однако, когда эпоха иконоборчества завершилась победой иконопочитателей, секуляризованные монастырские земли монахам возвращены не были; богатство Церкви серьезно истощилось, будучи перекачанным в императорскую казну, и сама она оказалась под бдительным контролем государства. То есть фактически экономико-социальная программа, поставленная первым иконоборцем, Львом III, была целиком исполнена – при этом власть полностью «сохранила лицо», в память о чем был «сочинен» новый церковный праздник – «Торжество Православия», отмечаемый в Церкви доныне, а Феодора во благовремении попала во святые. А. Кураев верно подметил: «Торжества 11 марта 843 года (“Торжество Православия”) были не столько восстановлением почитания икон, сколько попыткой объяснить недоумевающему народу, почему новый патриарх-иконопочитатель поминает в молитвах умершего полтора года назад императора-иконоборца. В последующих редакциях тема покаяния императорской власти перед Церковью стала звучать все глуше и глуше».

Впрочем, раскаленное железо, иглы и бичи просто так не забываются: как метко высказался по этому поводу Ш. Диль, «некоторые люди выказали себя более жестокими, чем Бог». Среди страдальцев были упертые, не соглашавшиеся на «прощение» Богом Феофила, и выше это пару раз вскользь уже было очевидно – так иконописец Лазарь заявил Феодоре, что «справедлив Бог, царица, и не забудет моей любви и трудов моих ради него, не предпочтет его ненависть и его безумство» («Жизнеописания византийских царей», III, 13), но диссидентов быстро усмирили – вот, к примеру, весьма показательный отрывок у Продолжателя Феофана: «Как-то раз, справляя в радости этот праздник, Феодора угощала во дворце в Кариане (как уже говорилось, Феофил соорудил его ради дочерей) всю церковную братию. Там присутствовали все иереи и исповедники, а среди них и Феофан из Смирны со своим братом Феодором (анахронизм: Феодор Начертанный умер в 841 г., ранее василевса Феофила. – Е.С.). В разгар пира, когда принесли уже лепешки и сласти, царица, непрерывно и пристально смотревшая на отцов, заметила у них на лбу буквы и заплакала. Они тоже в этот момент, как по согласию, взглянули на нее и увидели, как внимательно она их разглядывает. “По какой причине, госпожа, – спросили они, – ты так пристально смотришь на нас?” “Из-за этих букв, – ответила она, – поражаюсь я и вашему терпению, и жестокости вашего мучителя”. На что блаженный Феофан, нисколько не стесняясь и не вспомнив о принятых решениях, сказал: “О надписи этой мы рассудим с мужем твоим и царем на неподкупном суде божьем”. Опечалилась царица, залилась слезами и сказала: “И это ваше обещание – письменное согласие! Вы не только его не прощаете, но еще и на суд требуете и зовете”. “Нет, – тотчас сказал патриарх, поднявшись со своего места, а также другие иереи, – нет, царица, твердо наше слово, не обращай внимания на пренебрежение этих людей”. Так предано было это забвению, и обычаи церкви остались в неприкосновенности» (Там же, IV, 11). Кто б сомневался?.. Позднее подобные инциденты укрощения строптивых были украшены типичной елейной церковной клюквой, будто сам прощенный Богом Феофил являлся к своим ненавистникам – и то упрекал их в жестокосердии, то просил прощения, уговаривая тем самым помочь ему (зачем только?.. Ведь прощен уже и реабилитирован…).

С другой стороны, кое к кому люди оказались тоже весьма злопамятны, хотя воевать с мертвецами – последнее дело. Известно, что кости самого рьяного василевса-иконоборца, Константина V, были извлечены из императорской усыпальницы, пристроенной Юстинианом к храму Св. Апостолов, сожжены, а прах – развеян; даже его каменный зеленый саркофаг из знаменитого фессалийского мрамора был пущен на распил, и полученные таким образом пластины пошли на отделку одного из строений этого императора – по разным данным, то ли дворца, то ли храма[65]. На образовавшееся пустое место Феодора перевезла прах императрицы Ирины из монастыря, что на Принцевых островах – она рассматривала ее как свою предшественницу в деле восстановления иконопочитания (и не она одна: злые языки утверждали, что Феодора сама готова ослепить своего сына, Михаила III, чтобы царствовать с Феоктистом). В то бурлящее время много покойников «переехало» как в столицу, так и в обратном направлении. С торжествами вернули прах патриарха-исповедника Никифора, Феодора Студита и его брата Иосифа и др.; с другой стороны, выкидывали из мест упокоения и уничтожали останки патриархов-иконоборцев – Анастасия, Константина II, Никиты I, Феодота I Мелиссина-Касситеры, Антония I Кассиматы и, затем, умершего в ссылке Иоанна Грамматика. Как сказано в «Синодике в Неделю Православия» авторства патриарха Мефодия: «Анастасию, Константину и Никите, предводителям ересей при Исаврах, как несвященным и наставникам погибели – анафема. Феодоту, Антонию и Иоанну, друг другу передавшим зло и сменившим друг друга в нечестии, – анафема». Характерно, что царей-иконоборцев – не проклинают; «несть власти, аще не от Бога», а точнее – страшно попам трогать венценосцев… По этому поводу хорошо пишет протодиакон Андрей Кураев: «В византийской традиции император лишь в двух случаях может быть подвергнут церковной критике – если он 1) отказывается от церковной ортодоксии; 2) нарушает церковные правила брака. Никакие личные качества, жестокость, неправосудность, военные поражения или разорение страны не видятся церковными иерархами как повод для церковного наказания царя. Даже Иван Грозный был отлучен от причастия не за опричный террор, а за четвертый (следовательно, запрещенный Собором 920 года) брак… История Феодоры напоминает нам об удивительной особенности византийской идеологии: ни один император в византийской истории не был осужден вселенскими соборами – даже если они были откровенными еретиками и гонителями православия».

В то же время, поскольку было невозможно изгнать с кафедр и храмов всех епископов и клириков-иконоборцев, патриарх Мефодий прибегнул к принципу церковной «икономии» (именно так, через начальную «и», это значит – «домостроительство»), когда ради благих целей уменьшают наказание или вообще амнистируют. Поскольку многие гонители, признав иконопочитание, остались на своих местах, это также вызвало ропот «упертых» и пострадавших, что породило дополнительные конфликты внутри Церкви – но, пожалуй, довольно об этом, это уже другая история.

Здесь же осталось кратко поведать о дальнейшем жизненном пути этой замечательной женщины, хотя на самом деле она заслуживает куда более полного рассказа – другое дело, что никаких любовных драм в ее жизни уже не было… если только логофет Феоктист действительно был евнухом – не будем опять влезать в личную жизнь этих изувеченных, довольно сказанного в 1-й главе, разве что только порой пишут о том, что, несмотря на увечья, некоторые могли не только проникать членом в женское лоно, но даже при этом выдавливать капли какой-то зеленоватой жижицы, естественно, не содержащей спермы и оттого бесплодной (все это подробно расписано в письме Павла Элладика); опыт османского гарема показывал, что бывали поразительные случаи регенерации, отчего за этим делом осуществлялся периодический присмотр (напр., в правление Махмуда II (1808–1839) обнаружили троих таких евнухов, которым немедленно выплатили «увольнительные» и выпроводили из гарема), – ведь евнухов не только кастрировали по-разному (отсечением яичек или их медленным сдавливанием с жертвой в горячей лохани в детском возрасте), но и объект отсечения был различен – это были и яички, и член, или то и другое вместе (правда, в последнем случае была очень высока смертность). Кто там знает, что, как и у кого отросло и функционировало…

Императорские саркофаги во дворе Археологического музея Стамбула

Возвращаемся к Феодоре, вот еще несколько штрихов к портрету этой правительницы. В 853 г. болгары нарушили границу и напали на Византию, надеясь, что женщина на престоле не окажет им серьезного сопротивления; однако Феодора послала царю Борису I следующее преисполненное достоинства и язвительности письмо: «Я буду воевать и надеюсь тебя одолеть, а если – нет, и победишь ты, то все равно возьму верх и одержу явную победу я, ведь ты нанесешь поражение не мужчине, а женщине» (Продолжатель Феофана. «Жизнеописания византийских царей», IV, 13). Действительно, происшедшее позже столкновение закончилось не в пользу агрессора. Византийский флот в 853 г. отбил у арабов Крит и сжег их флот в дельте Нила. Золото просто текло в казну. Ш. Диль пишет: «В особенности она (Феодора. – Е.С.) поставила себе задачей хорошее управление финансами империи. Говорят, она понимала финансовые вопросы (далее французский автор пересказывает случай с торговым кораблем Феодоры, сожженным Феофилом. – Е.С.)… Не входя в подробности этого происшествия, надо заметить, что Феодора умела управлять государственной казной не хуже, чем своей. Когда она сложила с себя власть, казна была достаточно полна».

Редкая золотая монета периода регентства Феодоры: на аверсе – малолетний Михаил III с сестрой, августой Феклой; на реверсе – императрица Феодора

Еще в заслугу Феодоре ставят начало широкой миссии по распространению христианства среди окрестных империи народов (венцом которой считается миссия святых равноапостольных Кирилла и Мефодия по просвещению славян при сыне Феодоры Михаиле). Может, императрица тем самым и заботилась о спасении душ – своей и новообращенных, этого совсем исключать нельзя, – однако налицо и политический фактор сего деяния. Имперская политика Византии придавала огромное значение обращению в христианство окрестных врагов, в том числе славян, болгар, русов; крещение «варваров» воспринималось как залог подчинения имперской воле. Также и «варвары», ища дружбы с империей, вводили в подвластных им землях христианство византийского образца. Отношение византийцев к просвещению язычников светом веры Христовой было двояким. С одной стороны – исполнение, причем вполне искреннее, заповеди Христовой – «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их исполнять всё, что Я заповедал вам» (Мф. 28: 19–20); и также: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 15–16); при этом святой апостол Павел добавляет о самой сути миссионерства: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10: 14–15). С другой – тот же Продолжатель Феофана, к примеру, пишет: «Неразумно отдавать свое добро другим и делать доступным для язычников то знание о Сущем, благодаря которому род ромеев стал предметом восхищения». С. Иванов так толкует эту мысль византийского автора: «(У Продолжателя Феофана) намек на Нагорную проповедь… переосмыслен в политических понятиях: варвары – это свиньи, а византийское христианство – святыня и жемчуг. Варвары могут лишь осквернить все это, да вдобавок и нанести Империи ущерб. Видимо, такое же отношение было выражено в одном не сохранившемся экзегетическом сочинении епископа Мефодия, известном лишь благодаря полемике с ним Фотия. Мефодий утверждал, что евангельский запрет “метать бисер перед свиньями” означает, будто “перед погрязшими в нечестии… Христос не велел излагать Божественное учение, ибо они не способны его усвоить”. Фотий критикует подобную интерпретацию: “(Учение) было передано и возвещено Христовыми учениками всем эллинам и прочим неверным, что привело их от нечестия к вере во Христа… Следовательно, нельзя считать, что бисер – это тайное учение, а свиньи – неверные, это было бы кощунством!”» Так или иначе, дело духовное было далеко не без пользы светской власти.

Есть у Продолжателя Феофана сведения о приключениях сестры болгарского хана, в достоверности которых историки сомневаются, однако их следует привести, поскольку Д. Херрин отводит в них Феодоре довольно знаковую роль – обращения ханши, хоть прямо хронист об этом и не говорит: «То ли из-за какого-то сна или видения, то ли по другой причине написала Феодора архонту Болгарии Борису и настоятельно попросила его разыскать и обнаружить некоего монаха по имени Феодор, по прозвищу Куфара (он незадолго до того попал в плен) и настоятельно попросила за любой выкуп отослать его к ней. Тогда и Борис воспользовался поводом и попросил через послов за свою сестру, плененную раньше ромеями и жившую тогда в царском дворце. Та же, счастливо обращенная в веру, обученная за время плена грамоте, да и вообще весьма уважавшая христианский чин, богопочитание и наше учение, как вернулась, не переставая стала молить брата, взывать к нему и бросать в Бориса семена веры. Борис же (а был он уже немного наставлен упомянутым Куфарой и знаком с таинствами) отправил монаха и в награду получил сестру. Впрочем, он остался, каким был, костенел в безверии и чтил свое суеверие. Однако бич божий (это был голод, когда перевоспитываются и отлучаются от зла люди грубые и земной природы) постиг и изнурял его землю. И велел он призвать на защиту от беды Бога, того самого, коего постоянно чтили и восславляли его сестра и Феодор. Избавившись же от бед, обратился к богопочитанию, сподобился в купели второго рождения и переименован был в Михаила, по имени царя – и все от руки посланного ему из царицы городов[66] архиерея» («Жизнеописания византийских царей», IV, 14).

Отдельно стоит сказать о Феодоре и еретиках-павликианах. Движение павликиан было не столько ересью, сколько социальным движением угнетенных низов (как это позднее было и в Европе). Зародившееся в VII веке в Армении, два века спустя оно широко разлилось по Византии. Отстаивая якобы учение святого апостола Павла, как они его понимали, назвавшие себя в его честь павликиане провозгласили себя истинными христианами, называя «официальных» православных христиан «ромеями», как бы подчеркивая этим уклонение государственной Церкви в римское язычество. Та, разумеется, это вынести не могла, и обратилась к верховной власти; как любая власть всегда и везде, и она о народе думала мало и не брезговала истреблять своих подданных в весьма значительных масштабах. При Феодоре павликиан погибло порядка 100 000, причем их топили, вешали, рубили, жгли, сажали на колья – в общем, ассортимент государственных средств убеждения был весьма велик, а имущество бедолаг отходило, разумеется, в императорскую казну. Свою роль в их преследовании сыграл Петрона – брат императрицы; как стратег Фракисийской фемы, в 856 г. он разбил павликиан при Мелитене. Позже восстание павликиан переродится в форменную войну, в результате которой империя чуть не потеряет всю Малую Азию, однако к 872 г. все будет кончено, число убитых достигнет порядка 400 000.

Царица Феодора. Современная греческая икона

А подраставший сын начал уже дурить вовсю – о нем много писали хронисты, и все как один черной краской. Вполне реально допуская, что они исполняли госзаказ василевсов Македонской династии, чей пращур Василий убил Михаила III и занял его престол, не стоит забывать, что дыма без огня не бывает. Недаром он остался в истории с прозвищами «Пьяница» и «Второй Нерон». Феодора хотела его образумить, женив в 855 г. на видной аристократке Евдокии Декаполитиссе[67], однако Михаил был холоден к ней, предпочитая наложницу Евдокию Ингерину – судя по всему, дочь варяга Ингвара (в русском варианте это имя известно как Игорь). Как пишет Продолжатель Феофана, однажды «некоему патрикию (звали его Имерий Свинья, прозван же так был из-за своего отвратительного облика), сквернослову, который в присутствии царя и сотрапезников испускал грохот из своего поганого брюха и этим грохотом гасил зажженную свечу, Михаил за сие необыкновенное чудо пожаловал сто литр[68] золота» («Жизнеописания византийских царей», IV, 21). Однажды в этом стиле молодой человек вместе с сотрапезниками поиздевался и над собственной матерью: «Была у него компания, все сатиры, гнусные и разнузданные сквернословы, которых вполне можно было бы назвать вакховыми тиасотами. Этих людей чтил он и уважал и, унижая божественное, облачал их в золототканые священнические одежды, преступно и святотатственно принуждал их к исполнению священных обрядов, их предводителя – Грила именем – называл патриархом, а одиннадцать остальных – митрополитами самых значительных и сиятельных престолов. И считал Михаил, что ему царство не в радость, если сам не будет в этой компании, и потому назначил и именовал себя митрополитом Колонии. А когда надо было петь и совершать таинства, они исполняли гимны под кифары, а на слова иереев иногда в подражание службе отвечали тихо и ясно, а иногда пронзительными и развязными выкриками. Золоченые же сосуды, жемчугом унизанные, они наполняли горчицей и перцем и передавали вкусить желающим, и таким способом издевались над непорочным таинством. Сей Грил, восседая на осле, совершал торжественные выходы и красовался в окружении своего дионисова сборища. И как-то случилось ему встретиться с блаженным патриархом Игнатием, шествовавшим во главе святого клира с церковными молениями. Как увидел его Грил, обрадовался такому случаю, начал свое бряцание, подобрал плащ, вместе с сообщниками своими ударил посильней по струнам и обрушил брань и сквернословие на этих непорочных. И Феодору, свою мать, еще при жизни ее, когда пребывала она во дворце, позвал царь получить от него благословение, изобразив так, будто он и есть блаженный Игнатий. Когда же эта святая женщина в благочестии и страхе божием пришла и распростерлась на полу, прося помолиться за нее (ловко спрятав бороду (патриарх Игнатий был скопец, в младые годы лишенный естества, когда был свергнут его отец, император Михаил I. – Е.С.), Грил до поры до времени скрывал, кто он такой), тот испустил зловонный грохот и безобразные речи, что и навлекло на него проклятия Феодоры и прочих благочестивых людей. Пророча, предрекла она Михаилу, что оставит его провидение и рука божия» (Там же, 38–39; тот же случай описан Константином Багрянородным в жизнеописании своего деда, Василия Македонянина, составляющем отдельную книгу в сборнике Продолжателя Феофана см.: V, 23) [69].

Вот из этой пьяной тучи и грянула молния, и относительно блестящее правление Феодоры постигла катастрофа – подросший сын сам захотел царствовати и всем владети, и с помощью кесаря Варды Феоктист был убит (20 ноября 855 г.). Продолжатель Феофана пишет, что «очень любил этот Варда царскую власть, причем не той любовью, что другие, которая то вспыхивает, то сдерживается узами разума, а необузданной и неизбывной» («Жизнеописания византийский царей», IV, 18). Более того, ходили глухие слухи насчет того, что к убийству причастна Каломария – сестра Варды и Феодоры. Показательна реакция императрицы: «А Феодора, как узнала об убийстве, бросилась бежать с распущенными волосами, рыдая и плача, наполняя стенаниями царский дворец и осыпая проклятиями обоих: “Мерзкие и бесстыдные звери, – кричала она, – так вот как ты, неблагодарное отродье, отплатил своему второму отцу злом за добро? А ты, завистливый и отвратный демон, осквернил мою власть, которую блюла незапятнанной и чистой? Не укроются ваши преступления от Бога, не иначе как предаст он вас обоих одной губительной смерти!” И, воздев руки, воззвала к Богу: “Дай, господи, дай увидеть возмездие за этого человека”. Не могли они выносить ее непрерывных проклятий и поношений и, поскольку Варда шел дальше своим путем, порешили изгнать ее из дворца и уже прямой дорогой двигаться к поставленной цели. Феодора это поняла (была она прозорлива и догадлива), но решила не сопротивляться, дабы избежать жертв и вреда для единоплеменников. А вот скопленные во дворце богатства решила предъявить синклиту, чтобы и сына предостеречь от расточительных трат, и собственную добродетель доказать. И заявила она во всеуслышание, что имеется в царской казне золота – девяносто тысяч кентинариев (М.В. Левченко предпочитает подправить это на более реальную цифру – 1090 кентинариев, 35 миллионов советских золотых рублей. – Е.С.), серебра же три тысячи, что часть денег добыл и накопил ее муж, а часть она сама, ибо не любит роскошествовать и расточать средства. Такой была царская сокровищница, однако ее полностью истощил своим неразумием и неуместной щедростью Михаил» (Там же, IV, 19–20). Тем самым она, предчувствуя грядущие беды государства, отчиталась, давая тем самым понять, что не в ответе за грядущие растраты своего непутевого сына.

Убийство кесаря Варды. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Этого, однако, дорвавшимся до власти оказалось мало: в марте 856 г. случилось следующее: «В то время имела обыкновение Феодора постоянно посещать божий храм во Влахернах, дабы воздавать богу молитвы и мыться в бане. Когда она как-то туда явилась, Михаил с Вардой, послав ее брата Петрону, постригли ее вместе с дочерьми и заключили в Кариане во дворце. Позже они дважды отправляли людей, чтобы забрать их богатство, и не позволили женщинам жить по-царски, а лишь как частным и обыкновенным лицам» (Там же, IV, 22). Симеон Логофет добавляет: «Феодора… как и следовало ожидать, разгневалась на Михаила и остальных, кто совершили это убийство (Феоктиста. – Е.С.). И, хотя император всяческим образом исхищрялся, как бы задобрить мать, она оставалась безутешной, ни гнева не унимая, ни утешений никаких не принимая: вразумлять, увещевать и убеждать ее было, что морскую бурю. Поэтому император, переменившись как в душе и мыслях, так и в облике и действиях, стал столькими же способами досаждать ей, сколькими прежде изображал услужливость. И вот своих сестер Феклу, Анастасию и Анну он изгоняет из дворца, отправив их во [дворец] Кариана, а Пульхерию, как любимицу матери, отправил в Гастрийскую обитель. Вскоре затем он так собрал всех их в Гастрийской обители и постриг, облекши их в монашеское одеяние» («Хроника», 131, 21). Возможно, Феодора сама дала повод к ужесточению режима по отношению к себе, т. к. Ш. Диль полагает, что она из мести за Феоктиста планировала устранить родного брата. «Житие» говорит о том, что некие высокие чины хотели осуществить переворот в ее пользу, восстановив ее в качестве регента, но она отказалась. С другой стороны, есть данные, что она до самого 558 г. занимала свое место во дворце, как Михаил с Вардой ни старались выжить ее оттуда: василевс приказал патриарху Игнатию постричь свою мать (и сестер заодно) в монахини, но тот отказался, мотивируя, что постриг – дело добровольное; возможно, этим и объясняется замена несговорчивого и упертого Игнатия на просвещенного профессора Фотия, за неделю прошедшего все ступени церковной иерархии! По крайней мере, послание римского папы Николая I низложенному Игнатию от 13 ноября 866 г. прямо содержит реакцию на жалобы Игнатия по поводу принуждения его к постригу императрицы и царевен (Игнатий жаловался папе на свое низложение и просил его выступить своим защитником).

Золотой солид с изображением Михаила III

Что же касается сообщений насчет Феклы – не все так однозначно, данным (у Продолжателя Феофана) о ее благочестивой жизни, основанных ею часовнях и т. п. противостоят сведения иного рода – что она принимала непосредственное участие в безумствах своего брата и, в частности, стала любовницей Василия Македонянина. И пишет об этом тот же автор: «Михаил развел Василия с его женой Марией, дав в жену Евдокию Ингерину и определив ему считать ее законной женой, ведь она была наложницей императора, и он весьма любил ее за красоту. А прежнюю его жену Марию, дав ей золота и всего прочего, отослал в Македонию восвояси. Феклу же, свою родную сестру, он свел с Василием, чтобы тот обладал ею частным образом» (Там же, 131, 32). Жизнь последнего – тоже своего рода история Золушки, но в мужском варианте. Выйдя из низов народных благодаря чудовищной силе и покровительству богатейшей аристократки Данилиды, он около 856 г. был замечен Михаилом, приближен ко двору и вскоре достиг чина паракимомена – царского спальника. Должность была столь ответственной и давала столько теоретических возможностей убить василевса, что ее поручали, как правило, только евнухам. Здесь произошло исключение, только подтвердившее справедливость правила. Как читатель только что узнал от Симеона Логофета, Михаил «сплавил» верному другу надоевшую ему любовницу, Евдокию Ингерину, на которой тот женился (865 г.), а в придачу, по родственному обмену, дал ему и Феклу; при этом василевс периодически навещал Ингерину, так что вопрос об отцовстве будущего Льва VI никогда не сможет быть решен в точности (учитывая, что Василий нередко поколачивал сына и даже держал его в заключении, возможно, он все же был сыном Михаила). По другой версии, Василий послужил Михаилу только ширмой – женившись против воли (но по воле Феодоры) на Декаполитиссе, Михаил браком Ингерины с Василием обеспечил себе полную возможность спать с любимой женщиной, остававшейся «в шаговой доступности» – которую Феодора просто ненавидела (Ингерина платила ей тем же). Может, и Фекла была выдана Михаилом Василию, чтоб ему было, с кем спать, и не касаться при этом Ингерины? Возможно все. Декаполитисса Михаилу не рожала – а может, он и вовсе с ней не спал. Ингерина рожала детей, официально признанных Василием, а чьи они были – Бог весть, а коль его несть, тогда и вообще никто не знает.

Сообщения хронистов об обмороке Феодоры, впервые увидевшей Василия, определив по неким заранее известным ей знакам, что это и есть тот человек, который «погубит наш род», и о пророческих словах кесаря Варды, что они впустили во дворец льва, который всех пожрет – конечно, фантазии постфактум, исходя из всего свершившегося, тем более что, скорее всего, Василий появился при дворе уже после падения Феодоры (оставляем вопрос о ее местопребывании в 556–558 гг. в стороне – будь то двор или монастырь, прежней роли она не играла и положения своего лишилась). Действительно, Василий подговорил Михаила убить дядю (866 г.)[70], после чего стал соправителем Михаила. До вожделенной единоличной власти оставалось сделать всего лишь один, но важнейший шаг… Но до его свершения, по предположению Диля, после убийства своего брата Варды Феодора могла ненадолго вернуть утраченное положение, начав оказывать влияние на сына, и более того – интриговать против Василия (а по Д. Херрин, ее реабилитация как августы могла и вовсе состояться в 863 г., когда Петрона разбил войско эмира Милитены и убил его самого, тогда было большое празднество, и в документах упомянуты «императрицы»; впрочем, это могло относиться и к вынутой из монастыря порфирородной Фекле, позже отданной Македонянину). Источники отмечают, что над его головой начали сгущаться тучи, и это подтолкнуло его к действию.

И вот последнее упоминание об опальной императрице Феодоре датировано 23/24 сентября 867 г. – когда она с дочерьми прибыла из монастыря, чтобы обнять труп своего сына; Михаил лежал на полу с отсеченными руками и вывалившимися из распоротого живота внутренностями. Так началось царствование убившего его фаворита Василия I Македонянина.

Феодора умерла вскоре после гибели сына. Порой датой ее смерти неверно называют 11 февраля 867 г. – тогда Михаил III был еще жив. Очевидно, это происходит от ошибочной опоры на ее «Житие». Данный памятник, вообще малоисторичный по своей сути, представляет нам несколько иную картину – только непонятно зачем. То ли щадит Феодору, чтоб она не была свидетельницей смерти сына, то ли оттого, что так оно назидательнее – сложно сказать. Ложь не красит, по-любому. Суть рассказки в том, что якобы Феодора, умирая раньше сына, настойчиво заповедала ему быть праведным, боголюбивым и т. п., а не то случится… в общем, что и случилось. Д. Херрин простейшим образом доказала ложность этой версии: если б Феодора умерла до смерти Михаила, она была бы погребена в императорском мавзолее, рядом с мужем. Учитывая, что ее погребли в монастыре Гастрии, где она жила фактически в заточении после свержения ее династии Василием, единственно верной остается версия о том, что она пережила сына.

Убийство Михаила III. Византийская миниатюра

«Книга церемоний» сохранила перечисление могил семьи Феодоры в монастыре Гастрии (пер. с англ. – Е.С.): «В правой стороне [храма] по направлению к востоку [лежат] блаженная Феодора, жена Феофила, и ее три дочери (Анна пожелала быть похороненной с императрицей Евфросиньей. – Е.С.). Напротив – каменный саркофаг Петроны, который был доместиком схол и братом блаженной императрицы Феодоры. И в нартексе того же храма [лежит] Феоктиста (ее мать), и рядом – Ирина, дочь кесаря Варды, и далее – нижняя челюсть самого Варды» (II, 42, 647.16—648.8).

Кстати, Феклу Василий немедленно прогнал от себя, потом она, видимо, то ли вышла замуж, то ли просто жила с неким Иоанном Неатокомитом (покойный брат нарочно не давал своим сестрам позволения на брак, для чего и постриг – боялся, что они нарожают конкурирующее с ним и его предполагаемыми отпрысками потомством[71] – интересно, как Фекла обошла свой постриг? Как насильный? Даже это было крайне затруднительно; видимо, просто жила женщина с мужчиной, вот и весь сказ). И вот в итоге василевс завладел всем ее имуществом, причем ее еще и побили, и развели, как сообщает Симеон Логофет: «Когда Фекла, сестра императора [Михаила], послала к императору с каким-то вопросом Метрия, своего человека, то император спросил его: “За кем твоя госпожа?” Тот сказал: “За Неатокомитом”. Тотчас же император, послав, привел его, побив, постриг и облачил в монашеское одеяние. Точно так же, послав Прокопия, своего протовестиария, он побил и Феклу – тот, взяв все ее деньги, принес императору. А Неатокомита после этого он сделал икономом в Великой церкви» («Хроника», 132, 9). Такова оказалась печальная участь коронованной византийской августы, несостоявшейся невестки императора Людовика Благочестивого.

Император Лев VI Мудрый перед Христом. Фрагмент мозаики храма Св. Софии, Стамбул, Турция. Возможно, это внук Феодоры

Храм Старой Митрополии, где покоится тело царицы Феодоры. Корфу, Греция. Фото Е.В. Старшова

Излишне говорить о том, в каком состоянии бывшая императрица встречала смертный час. Сын, непутевый, но любимый, может, оттого еще больше любимый, что непутевый – убит, а убийца его царствует. С ним – Ингерина, ненавидимая Феодорой и в свою очередь ненавидимая ею за то, что она не допустила ее свадьбы с Михаилом – а ведь, возможно, это был бы лучший выход из положения, знай Феодора, что будет в финале. Ненавистная Михаилу Евдокия Декаполитисса так и не родила, дочери Феодоры также лишены потомства; Аморийская династия, об упрочении которой так радели Михаил Травл и Феофил, пришла к концу. Знала Феодора, или хотя бы надеялась ли, что Лев (будущий василевс, но тогда всего лишь второй в очереди после Константина, сына Василия от 1-го брака) все же сын Михаила? Да и важно ль, будет ли он править, лишь бы жил и имел потомство… От тяжких дум своих никуда не денешься, и вряд ли их прогонит, вряд ли облегчит боль и скорбь боженькин образок, с которым позже саму Феодору будут изображать на иконах… Как человек верующий, она могла сделать для себя только один страшный вывод – богооставленность[72]…

Деталь раки с телом Феодоры. Фото Е.В. Старшова

Но история Феодоры на ее кончине не заканчивается. Тело ее (вместе с телом одного из самых почитаемых греческих святых, св. Спиридона Тримифунтского) при взятии турками Константинополя было вывезено греческим священником Георгием Полиевктом и в 1460 г. перевезено на Корфу, где и доныне покоится в серебряной раке в храме Старой Митрополии, у самого берега моря. Учитывая, что, видимо, все прочие известные останки правителей Византии были выкинуты турками при разорении храма Св. Апостолов и усыпальницы при нем[73] (теперь на его месте – мечеть Фатих, выстроенная после сноса византийского храма в 1461 г., некоторые саркофаги – в музее Стамбула, выставлены под открытым небом, у храма Св. Софии и в иных местах[74]), было бы интересно провести соответствующие анатомические и компьютерные исследования, давшие бы нам больше данных о Феодоре, – мы смогли бы узнать, какого она была роста, обильной телесами или поджарой, высокой или низкорослой, чем питалась, какой образ жизни вела, от каких недугов страдала (все это, к примеру, смог установить относительно св. Николая Чудотворца итальянский профессор Луиджи Мартино, исследовав его кости); вполне можно было бы восстановить по черепу ее внешний облик, и т. п. Согласитесь, это была бы уникальная возможность получить дополнительную информацию, кроме скупых строк хронистов, писавших по большей части век спустя после происходивших событий, и заглянуть в лицо женщины, очаровавшей императора Феофила и кордовского посла почти 1200 лет назад…