Афинаиду – в крещении Евдокию, супругу второго византийского императора, – миру и истории подарили в самом начале V в. Афины. В то время некогда славнейший город Греции внешне и, самое главное, внутренне походил на родовитого вельможу, состарившегося и впавшего в нищету. Скажем так, его еще помнили, уважали, да он и сам еще мог сделать грозный и важный вид, но увы; что для вельможного старца – лохмотья прежних роскошных одежд и «драгоценности» из стекла и золоченой меди, то для Афин были остатки прежнего архитектурного величия, а что для ветхого днями – маразм, то для города, возвеличенного гением Сократа, велемудростью Платона и жестко-сухой логичностью классификатора Аристотеля – вырождение философской мысли, погрязшей в мистическом болоте неоплатонизма.

Достоинство свое афиняне стали терять уже давно, с тех пор, как провозгласили полководца Александра Македонского Антигона Одноглазого живым богом… правда, мудрый старик желчно ответил на эту беспардонную лесть, что он сам и тот раб, который выносит за ним ночной горшок, иного мнения по данному поводу. Однако его сын Деметрий Полиоркет не только клюнул на подобное провозглашение, но отнесся к нему настолько серьезно, что подселил «свою божественность» прямо к богине Афине в Парфенон, куда приводил блудниц. Когда фортуна изменила Деметрию, афиняне тут же начали его всячески позорить, не подозревая, что со временем снова попадут к нему в руки… но не будем пересказывать афинскую историю периода упадка, наша цель не в этом. Просто этот случай – один из первых в целом ряду, и весьма характерный. Легкомысленные афиняне, наивно полагая, что по-прежнему сильны, поддерживали то одних завоевателей, то других, и каждый раз довольно неудачно, и лишь былая слава спасала город и его население от жесткой расправы. Так Сулла «помиловал» взятые им Афины, поддержавшие Митридата. Очень образно об этом отозвался Плутарх: «Он, и сам уже пресытившись местью, произнес несколько слов в похвалу древним афинянам и сказал, что дарует немногих многим, милуя живых ради мертвых» («Сулла», 14). Так же поступил и Цезарь, хотя Афины поддерживали Помпея и отрядили людей в его войско: по рассказу Аппиана, Юлий после Фарсальской битвы «отпустил на свободу своих союзников фессалийцев, а афинян, просивших у него милости, он простил и сказал: “Сколько раз вас, которые сами себя губите, еще спасет слава ваших предков!”» («Римская история», 14, 88). Кроме того, еще выделил деньги на постройку Пропилеев в честь Афины-Архегетис. Как несложно догадаться, в гражданской войне республиканцев с Антонием и Октавианом афиняне поддержали Кассия с Брутом, и вновь были помилованы победителями.

Афинский акрополь

Несмотря на то что многие римляне эпохи республики и затем империи любили пребывать в Афинах, обучаясь премудрости и красноречию у местных мудрецов (хотя сложно точно сказать, насколько качественно они учились… точно так же как и то, насколько качественно сами афиняне учили своих завоевателей), престиж Афин падал все ниже. Римские рифмоплеты эпохи Августа, Овидий и Гораций, именовали Афины не иначе как пустым городом, от которого сохранилось лишь имя. Одни римские императоры украшали Афины (например, Адриан, памятники которого – ворота, развалины библиотеки у римской агоры и руины храма Зевса Олимпийского – доныне являются достопримечательностями Афин), другие, напротив, беспардонно вывозили его художественные ценности (Калигула, Нерон, Константин и его преемники). В 267 г. город пострадал от нашествия готов – впрочем, не настолько, как прочие города Римской империи (например, Эфес, где они уничтожили знаменитый храм Артемиды); возможно, тогда варвары даже не взяли Акрополь.

Ф. Грегоровиус сообщает по этому случаю следующий полуанекдотический случай, сохраненный Зонарой и еще одним анонимным хронистом: «Из эпохи первого нападения варваров на Афины греческие историки рассказывают происшествие, которое если и выдумано, то, во всяком случае, прекрасно характеризует отношение готов к античной культуре. Грабители только что собирались, стащив в одно место какую-то библиотеку, предать ее пламени, как старик-военачальник крикнул им, чтобы они подобные бесполезные вещи лучше оставили афинянам, ибо книжные-де занятия и делают их невоинственными и для готов безопасными». Повторно готы «навестили» Афины в 396 г. под предводительством Алариха – будущего завоевателя Рима, но тогда дело обошлось малой кровью.

В III–IV вв. в Афинах продолжали свое существование философские школы – платонова Академия, аристотелев Ликей и стоики – последователи Зенона из кипрского Китиона и его ученика Хрисиппа. Впрочем, не будет преувеличением сказать, что по большей части это были уже эпигоны, мало способные к порождению живой мысли, и уходившие либо в мистику, либо в многословное комментирование сочинений своих «отцов-основателей». Как и положено псевдофилософам, они отчаянно бранились меж собой и вместе с тем «дружили против» христианства, позиции которого в Афинах были не особенно сильны, хотя возникновение тамошней общины связывалось с именем св. апостола Павла, посетившего, если верить «Деяниям апостолов», Афины в середине I в н. э., во время своего второго миссионерского путешествия, но не имевшего особого успеха в своей проповеди (см.: Деян. 17: 15–34). Некоторые высокообразованные люди, впрочем, принимали новую веру и служили ей умом и стилосом – Аристид, Кодрат, Афинагор; не исключено, что и Климент Александрийский – уроженец Афин, равно как и несколько древних римских пап первых трех веков – Анаклет I, Гигин, Ксист II («сын философа»). В Афинах в IV в. получили блестящее образование выдающиеся восточные богословы, двое из «Трех святителей», «великие каппадокийцы» Василий Великий и Григорий Богослов (учились у армянина Проэресия вместе с будущим императором-философом Юлианом Отступником) – недаром в их учении весьма явно проглядывают идеи неоплатонизма. Тем же пронизано христианское искусство того времени. Анализируя художественно-композиционные приемы и идеи, использованные в V в. христианскими мозаичными мастерами при оформлении усыпальницы императрицы Галлы Плацидии (тетки Феодосия II) в Равенне, итальянский искусствовед Д.К. Арган пишет: «Уже сам контраст между крайней скромностью внешнего облика и ночным, но интенсивным свечением внутреннего убранства мавзолея полон, по-видимому, значительного символического смысла. Художник, похоже, хотел сказать, что душа тем больше блещет, чем невзрачней ее телесная оболочка, что материя конечна, но бесконечен наполняющий ее божественный свет… С идейной точки зрения мозаичная техника полностью соответствует господствующим в то время взглядам, в значительной мере находящимся под влиянием неоплатонизма Плотина, ибо она рассматривается как процесс освобождения материи из состояния тьмы и возвращения ее к состоянию духовности и света, прозрачности и пространственной организованности».

Религиозная реакция эпохи правления Феодосия I, несомненно, осложнила процветание «языческой премудрости» в Афинах, хотя и не искоренила ее совсем. Академия продолжала существовать и не намеревалась переходить в христианство. В IV–V вв. в академии преподавали Юлиан, Проэресий, Мусоний, Гимерий, Эдесий, Приск, Плутарх (глава Академии, тезка историка, афинянин – учитель Прокла), Сириан (александриец, преемник Плутарха, также учитель Прокла), наконец, великий ликиец Прокл, окончательно «переформатировавший» Академию в русле неоплатонизма – правда, он родился лет на 10 позже Афинаиды. Интересно было б видеть в этом списке ее отца – Леонтия, философа и ритора, однако о нем в данном отношении из современников упоминает, видимо, лишь историк Олимпиодор. Патриарх Фотий сделал ряд выписок из его труда, впоследствии утраченного, и пересказов, и вот, там говорится: «Историк, описывая свое плавание, говорит, что он сильно страдал и бедствовал на море. Он пристал к Афинам, и старанием и усердием своим произвел то, что Леонтий, против воли своей, посажен был на кафедру софистики» (фрагмент 28).

Саркофаг Галлы Плацидии в ее мавзолее. Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Итак, даже если язычник Олимпиодор пишет об оказанном им протекционизме другому Леонтию (что весьма маловероятно, хотя и допускается), близость отца Афинаиды к «языческой» неоплатоновской Академии несомненна, доказательством чего служит то, что Афинаида, не только достигнув брачного возраста, но и прекрасно при этом выучившись (об этом будет речь позже), была крещена только перед свадьбой с императором, получив, таким образом, языческое (лучше сказать, античное) воспитание и образование. Ранее уже не раз упоминался «неоплатонизм», теперь есть смысл хотя бы очень кратко обрисовать это философско-религиозное течение, в котором воспитывалась Афинаида.

Неоплатонизм – философская система, разработанная в III в. греко-египетским философом Плотином из Ликополя. Это своего рода «скрещение» идей великого Платона с религиозным мистицизмом, наследием иудейско-египетского мудреца Филона Александрийского и гностиков. Со временем неоплатонизм выделил из себя много разных течений и школ (Сирийская, Афинская, Александрийская, Пергамская), основное отличие которых сказывалось в «дозе» более или менее широко применяемой мистики. Наиболее известные неоплатоники – сирийцы Порфирий и Ямвлих, женщина-философ Ипатия Александрийская, растерзанная христианскими фанатиками в 415 г., и ликиец Прокл, возглавивший платонову Академию в Афинах.

Квинтэссенция неоплатонизма такова: структура бытия включает в себя три субстанции (сиречь ипостаси), находящиеся в последовательном иерархическом подчинении. Это Единое, Ум и Душа, в мифологическом плане – Уран, Кронос и Зевс, причем в аспекте любви и красоты Душа проявляется как Афродита, вполне в духе сократо-платоновского учения разделяющаяся на две части – высшую Небесную (у Платона – Афродиту Уранию) и низшую Земную (у Платона – Афродиту Вседоступную, о чем вкратце было уже упомянуто ранее). Единое – это бог, но только ни в коем случае не личностный, это – важное отличие от христианства; бог Плотина бесформенный, ничем не ограниченный, непостижимый, превыше всякого существования. Единое Плотина одновременно все – и ничто; все – потому что содержит в потенции все существующее, ничто – потому что все это содержимое еще не проявлено.

От переполнения всем этим сущим и не-сущим Единое производит Ум – это тот самый знаменитый «мир идей» Платона; это – само по себе истинно сущее, которое вдобавок мыслит все сущее и, таким образом, содержит его в себе. В силу своего совершенства Ум творит Душу, которая производит все сущее, проникая в материю и сообщая ей все благое и прекрасное, без чего этот мир – «не более как мертвый труп, земля и вода».

Душа разделяется на две части: высшей она обращена к Уму, созерцая его, низшей – вовлечена в материю, являясь питательной силой, инстинктом и т. п. Небесная Афродита – совокупность не воплотившихся еще душ, Земная – душ, уже заключенных в тела: Афродита Небесная проникает в инертную массу матери, животворя ее и в то же время «замарываясь» ею – так она становится Афродитой Земной и распадается на множество индивидуальных душ. Отсюда – сотериологическое учение Плотина (т. е. учение о спасении) о постепенном восхождении души из низшего мира в высший: сначала идет освобождение от материального тела, превращение в бестелесную душу, потом – в идею Ума и, наконец, слияние с Единым. Таким образом, смерть – великое благо, позволяющее душе начать восхождение ввысь, к Единому, завершающееся слиянием с ним. Впрочем, мудрец и при жизни периодически на это способен – как сам Плотин.

Пройдемся кратко по сути процесса бытия с точки зрения неоплатонизма: если для Единого характерно переполнение, то для Ума – то же переполнение, но еще и истечение, т. е. он испускает из себя Душу, словно семя, и так идеальное входит в материальное, земное; происходит овеществление. Возращение души к Единому по только что описанной схеме – напротив, развеществление. Процесс этот циклический: Единое опять переполняется, «не в силах терпеть», и все идет по новой. Зло для Плотина – не нечто лично сущее само по себе, как христианский дьявол (хотя и для христианства эта идея абсолютно не чужда, только вот «бытие» дьявола с ней совсем не согласуется); это все дефекты, неизбежные при смешении духовного, благого, с аморфным материальным; как в физике – положительный и отрицательный заряды вместе дают отрицательный.

Афинская школа. Фрагмент фрески Рафаэля, Ватикан

Отличие конкретно Афинской школы неоплатонизма от восточных заключалось в меньшем уклоне в мистику и религию, ее представители были склонны к систематизации, разного рода классификациям и т. п., явно уклоняясь в этом от Платона к Аристотелю. Впрочем, тот же Аристотель упал бы в тяжелый обморок, если б знал, что классифицируют неоплатоники – например, сириец Ямвлих: между Единым и Умом он помещает благое бытие – «самородного отца», который «излучил сам себя». Ум разделяется на «вечно сущий» (состоящий из «отца», «потенции» и собственно «ума», т. е. бытие, его возможность и мышление самой этой возможности; все трое – самостоятельные божества) и совокупность «родов сущего», т. е. идей. Далее Ямвлих разделяет три ипостаси «вечно сущего» Ума, потом Души, и в итоге приходит к постулированию существования пантеона сверхмировых божеств, за которыми следуют внутримировые боги трех классов – 12 небесных, разделяющихся на 36, а те – на 360; потом 72 порядка поднебесных богов, 42 творящих, 21 бог-правитель, потом идут ангелы, демоны, герои (в греческом понимании, т. е. полубоги) и т. д. Впрочем, известный историк античной эстетики и философии А.Ф. Лосев выдвигает ряд интересных тезисов в защиту неоплатонизма, в частности он пишет, что современные «философы-мещане настолько запуганы мистицизмом, что за ним уже ровно ничего не видят у Плотина и Прокла… Неоплатонизм учит, что бытие не есть ни цвет, ни звук, ни запах, ни тяжесть, что оно не есть ни материя, ни идея, ни душа, ни дух, ни природа, ни человек, ни бог, ни ощущение, ни чувство, ни мысль, ни переживание. Оно есть чистое “сверх”. Чтобы бытие было самим собою, бытием, надо, чтоб оно было “выше всякого бытия и познания”; и чтобы оно было познаваемым, надо, чтобы оно было сначала непознаваемым… Для того, чтобы бытие было именно бытием, необходимо, чтобы оно в последней своей глубине и основе было неопределимо… Отрицать учение Плотина об едином – это значит думать, что для дыхания надо знать сначала химию и метеорологию». Но поиски рационального зерна, несомненно присутствующего в неоплатонизме, выходят за рамки данной книги.

Афинская Академия в лице Прокла внесла следующий вклад в теорию неоплатонизма: сохранив плотиновскую триаду Единое-Ум-Душа, он рассматривает Единое с точки зрения диалектики единого и многого. Всякое множество причастно Единому и вторично по отношению к нему, оно делится со всем благом, которое ему присуще. Он признает цикл изменений в форме: покой (пребывание произведенного в производящем) – истечение (выход произведенного из производящего) – возвращение (произведенного в производящее). При этом производимое и производящее диалектично имеют меж собой и общее, и различительное. Растолковывая процесс эманации, он между Единым и Умом помещает «божественные числа» (в чем видно его увлечение пифагореизмом) – чистые формы мысли, оторванные от всякой реальности, отчего Ум и становится единством многообразного. Ум и Душа делятся на великое множество аспектов, распределенных по тройкам (триадам), семеркам (гепдомадам) и т. д., что совершенно излишне здесь воспроизводить. Материя, по Проклу, – эманация триады предела, беспредельного и их смешения, поэтому она сама вовсе не есть зло, как часто утверждали гностики и некоторые неоплатоники, да порой и сам Платон: напротив, материя создана божеством как необходимое условие для возникновения этого мира. Зло, по Проклу, – всего лишь побочный и неизбежный продукт взаимодействия различных сущностей.

Прокл разделял учение Плотина о «возвращении» души к Единому посредством многоступенчатого восхождения, и здесь он обозначил очередную триаду: эрос, истина и вера. Эрос, вполне в духе учения Платона, готовит человека к состоянию экстаза, истина приближает его к божеству, вера помогает душе слиться с божеством в мистическом экстазе. Все это периодически возможно при жизни, но полное слияние будет только после смерти.

После Прокла Академия все сильнее клонилась к упадку, пока в 529 г. Юстиниан не лишил ее государственных дотаций, отчего она и прекратила свое существование (нередко пишут об особом декрете императора, запретившем Академию, но его просто не существовало в природе); Агафий Миринейский описывает горькую Одиссею последних афинских философов, эмигрировавших в Персию, где, как они слышали, царь и все люди чтили философию и вели высокоморальное существование; реальность, однако, настолько потрясла их, что они, несмотря на угрозу казни от рук христиан, были вынуждены вернуться в свое отечество.

Об отношениях нового (христианского Константинополя) и старого (языческих Афин) миров хорошо пишет Ф. Грегоровиус: «Через заложение Византии, правда, создалась не только соперница и повелительница для Афин, но возникло начало, прямо-таки враждебное языческому эллинизму. Блеск древней праматери мудрости потускнел перед новым созвездием, ибо это последнее возвестило человечеству умственное преобразование, в процессе которого городу Платона не суждено было отмежевать себе никакого положения. Значение Афин в мировой жизни покоилось исключительно на образовательном влиянии классической древности, а одновременно с последним пал и сам “город мудрости”. Вскоре византийцы стали уже на Древнюю Грецию взирать презрительно, сверху вниз, а афиняне, в свою очередь, с ревностью и ненавистью посматривали на то местечко, которое некогда целиком снабжало Афины зерном».

Императрица Афинаида-Евдокия. Фрагмент византийского изображения рубежа IX–X вв., отчего в ней порой видят третью жену Льва Мудрого. Археологический музей Стамбула, Турция

Так, мы познакомились с той средой, в которой возрастала императорская невеста, о которой церковный историк и поэт XIV в. Никифор Каллист Ксанфопул писал: «Она была необыкновенно даровита и своим отцом обучена разнообразным наукам: знала не только по-гречески, но и по-латыни и была сведуща в философии, практической и теоретической, и всем логическим доказательствам и антитезам научена, как никто другой. Знанием астрономии, геометрии и науки чисел она превосходила всех своих современников» (кстати, он единственный дает нам основание рассчитать примерный год рождения Афинаиды – 401, указывая, что она вышла замуж в 20 лет). Может, славословие несколько преувеличенно – но, с другой стороны, какой смысл льстить через 9 веков? И разве не такова же была Ипатия Александрийская?.. Современник, Сократ Схоластик, тоже ведь отмечал: «Будучи дочерью софиста Леонтия, она (Афинаида. – Е.С.) была образована и наставлена отцом в науках всякого рода» («Церковная история», VII, 21). Хронист VI в. Иоанн Малала дал ей всестороннюю лестную характеристику: «Юная женщина с замечательной внешностью, утонченная в манерах, с хорошей фигурой, обладающая даром красноречия, эллинка, девственница и дочь философа». Был и такой отзыв, что она одна объединила в себе достоинства трех античных богинь, споривших о том, кто из них прекрасней: византийский льстец сказал, что у Афинаиды-Евдокии – ум Афины, стать Геры и красота Афродиты. Иоанн Цец в XII в. упоминает в своих «Хилиадах» (52f), что Афинаида, «премудрая дочь великого Леонтия», училась у Ориона Фиванского и Иперехия, отчего полагают, что она могла получить «дополнительное образование» в Александрии Египетской в период примерно до 415 г.

А что же представлял собой жених и место его обитания? Феодосий II (401–450 гг., правил с 408 г.) родился в Константинополе 10 апреля 401 г. и был единственным выжившим сыном императора Аркадия и Евдоксии. Назначенный соправителем отца уже в годовалом возрасте, после его смерти (1 мая 408 г.) официально начал самостоятельное правление. И поистине, лишь официально. Всю его жизнь всегда кто-то правил «за него» – сначала регент Анфимий, потом – отстранившая временщика властолюбивая сестра императора Пульхерия (399–453 гг.), самопровозглашенная Августой в 414 г. и обратившая столичный двор в монастырь. Затем на него влияла любимая жена Афинаида-Евдокия, которую ему нашла сестра, а после любовной драмы или тончайшей политической интриги, приведшей Афинаиду к ссылке – евнух Хрисафий (Хрисанфий), смененный и казненный вернувшейся к власти старой девой Пульхерией. Государственными делами он в принципе не занимался, равно как и военными, предпочитая науки, искусство и охоту. Властная сестра, правда, дала ему блестящее образование и пыталась хоть как-то приучить к государственным делам, но напрасно. Хронист Феофан Исповедник передает один характерный случай: «Феодосий был государь легковерный, всяким ветром носимый, оттого часто подписывал бумаги, вовсе не читавши их. Между прочим, премудрая Пульхерия раз предложила ему бумагу об отдаче ей в рабство супруги его, Евдокии, которую он не глядя и подписал, за что потом она (Пульхерия) укоряла его». Так, прожив «за пазухой» близких и советников, император умер 28 июля 450 г. от последствий падения с лошади. Нравом он был незлобив, и церковный историк Сократ Схоластик, современник, сообщает о нем следующий эпизод: «Незлобием и человеколюбием превосходил он всех людей. Царь Юлиан, хотя выдавал себя и за философа, однако не удержался от гнева на тех, которые осмеяли его в Антиохии, но предал Феодора жесточайшим мучениям, а Феодосий, и оставив силлогизмы Аристотеля, показывал философию на деле, – воздерживался и от гнева, и от печали, и от удовольствий. Он не мстил никому, кто оскорблял его, да никто даже и не видывал его разгневанным. Некогда один из ближних спросил его: “Почему ты никогда не накажешь смертью человека, тебя оскорбившего?” “О если бы, – отвечал он – возможно было мне и умерших возвратить к жизни!” А на вопрос другого о том же он сказал: “Не великое и не трудное дело лишить человека жизни, но, раскаявшись, воскресить уже умершего никто не может, кроме одного Бога”. И это правило хранил он… твердо» («Церковная история», VII, 22). Тот же автор сообщает: «Хотя он родился и воспитывался в царском дворце, однако от этого воспитания не сделался нисколько изнеженным; напротив, был так рассудителен, что разговаривавшие с ним предполагали в нем лично приобретенную опытность во многих вещах. Притом он отличался такой терпеливостью, что мужественно переносил и холод, и жар, часто также постился, а особенно по средам и пятницам, и это делал потому, что старался жить совершенно по-христиански. В царском дворце он учредил порядок, подобный монастырскому: вставал рано утром и вместе со своими сестрами (Пульхерией, как раз ответственной за обращение императорского двора в монастырь, Мариной и Аркадией, причем все трое дали обет девственности; впрочем, Джудит Херрин высказывает интереснейшее предположение о том, что это властная Пульхерия заставила сестер принять иго девства, чтоб сохранить престол брата от посягательств их предполагаемого потомства! – Е.С.) пел во славу Божию антифоны, поэтому знал на память священное Писание и, встречаясь с епископами, рассуждал на основании Писания, как давно поставленный священник, а священных книг и написанных на священные книги толкований собрал больше, чем некогда Птолемей Филадельф» (Там же). Хронист XII в. Зонара добавляет: «Он был не чужд наукам, весьма сведущ в книгах математиков и даже в астрономии. Прекрасно умел скакать верхом и стрелять из лука, был искусен в живописи и каллиграфии». Так за ним в истории и осталось прозвище – «Каллиграф».

Такова бесцветная канва его жизни. Однако его правление, как ни парадоксально, оказалось одним из славнейших для Византии, полным великих событий, к которым, правда, лично он имел мало отношения, разве что подписывая указы «по должности».

Во-первых, само его долгое правление, вдобавок еще начатое в детском возрасте, свидетельствует о внутренней силе и крепости Византии того времени. Ведь часто будут времена, когда не младенцы или безвольные чудаки, но умудренные всеми хитростями придворные или гениальные полководцы не смогут усидеть на престоле, чехардой сменяя на нем друг друга. Кроме того, правление его внешне вовсе не было спокойным, достаточно вспомнить одного Аттилу с его гуннами, а тут еще прибавим мятеж Иоанна в Равенне против тетки Феодосия, Галлы Плацидии, которой пришлось помогать, потом еще проблемы с персами, потерю западными римлянами Северной Африки, завоеванной германцами-вандалами, восстания…

Золотой солид с изображением Феодосия II

Не в последнюю очередь из-за этих внешних угроз Константинополь при Феодосии «оделся» теми самыми знаменитыми стенами из известняка и красного кирпича, большую часть которых можно видеть и сегодня и которые 800 лет могли успешно противостоять многочисленным захватчикам с Востока и Запада (вплоть до взятия города крестоносцами в 1204 г.). Стены Феодосия длиной 5630 м возводились в полутора милях к западу от стен Константина в два этапа – в самом начале его правления и в 440-х гг., после мощнейшего землетрясения, обрушившего 57 из 186 башен. После реконструкции, проведенной ударными темпами всего за 2 месяца, оборонительный комплекс стал состоять из двух параллельных стен, увенчанных башнями, и сухого рва между ними шириной более 18 м, а также нескольких ворот, самыми роскошными из которых были Золотые – через них в столицу прибывал император или победившее очередного врага византийское войско – недаром над воротами возвышались огромные статуи 2 тяжелых грудастых Ник (Побед), державших лавровые венки победителя, а в центре – 4 статуи золотых слонов в натуральную величину (по одним данным, слоны по флангам шли с опущенными хоботами, правый средний свой хобот уже угрожающе приподнял, а левый средний торжественно воздел его к небу – видимо, трубил Господу про победу императора; где найти более подобающего глашатая? По другим данным, слоны были впряжены в триумфальную колесницу). Ники были ростом со слонов. Изначально Золотые ворота представляли собой тройную римскую триумфальную арку 390 г. постройки, которую архитекторы Феодосия II просто инкорпорировали в новые стены и обильнейшее украсили золотом. Лишенные украшений, они стоят доныне.

Феодосиевы стены Константинополя (частично реставрированы)

В сфере законодательства при Феодосии (в 428–438 гг.) был собран кодекс законов, получивший его имя и сохранившийся до сих пор, сообщая бесценные сведения по древней истории и праву. Опираясь на ряд предшествующих сборников, он тем не менее считается первым официальным собранием законов Римской империи. В свою очередь из него многое заимствуют юристы императора Юстиниана (VI в.), формируя право, по которому в целом доныне живет вся Европа.

Под явным влиянием своей жены, которая, как помнит читатель, была дочерью афинского философа, Феодосий в 425 г. приказал открыть в Константинополе высшее учебное заведение, в будущем – знаменитый Магнаврский университет[27] (IX в.), старейший в Европе. Подробнее об этом будет сказано в соответствующем месте.

История христианства при Феодосии II связана с двумя соборами, объявленными Вселенскими. Оба они проходили в Эфесе (в 431 и 449 гг.), однако в списке Вселенских соборов остался только первый, а второй, с легкой руки римского папы Льва Великого, получил наименование «разбойничьего». Оба собора занимались исследованием вопроса о естестве Богочеловека Иисуса Христа. Если Он – совершенный Бог и совершенный человек, как в Нем соединяются обе эти ипостаси? Архиепископ Константинопольский Несторий (богослов антиохийской школы) посчитал, что не могла смертная женщина родить Бога, и не мог Бог сосать молоко, и нельзя сказать о Боге, что Он – трех- или четырехмесячный. Выходит, Марию надо звать не Богородицей, а Христородицей. Против него выступил Кирилл Александрийский, отстаивая столь яростно единство Божеского и человеческого во Христе, что позже его писания, не совсем правильно понятые, стали основой новой ереси – монофизитства (ее сторонники считали, что в Иисусе Христе Его Божественная природа как бы растворила в себе человеческую, с греческого монофизитство и означает «одна природа»). Несколько подробнее о соборе будет упомянуто в своем месте, здесь же отметим непоследовательность взглядов Феодосия – сначала он поддержал Нестория, потом склонился к его осуждению, а потом, на втором соборе (449 г.), поддержал очередную ересь – в этом выразился его своеобразный «бунт» против Пульхерии; так, монофизитство восторжествовало, но ненадолго, будучи поверженным на IV Вселенском соборе, созванном Пульхерией и ее официальным мужем Маркианом в Халкидоне в 451 г. – Феодосий, однако, до этого времени уже не дожил, поэтому его сестре и пришлось выбрать себе мужа – но при условии, что он отнесется «с уважением» к ее девственности (напомним, что «девушке» на момент смерти брата уже полтинник стукнул).

О ней же оставил интересные записи современник – историк Эрмий Созомен Саламинский: «В третий год епископства Аттика в Константинополе, при консулах Вассе и Филиппе, скончался и Аркадий, оставив преемником себе сына Феодосия, только что переставшего питаться молоком, и дочерей Пульхерию, Аркадию и Марину – в самых молодых летах. – При этом, кажется мне, Бог весьма ясно показал, что царям всего важнее благочестие, без которого и войска, и царское могущество, и другие средства не благонадежны. Итак вседержащая божественная сила, предвидя в Феодосие царя благочестивейшего, попечение о нем и об империи вверила сестре его Пульхерии. Хотя ей не было и 15 лет (здесь историк говорит о перевороте, учиненном Пульхерией в 414 г., когда Феодосий давным-давно перестал питаться молоком. – Е.С.), но она не по летам обладала умом мудрейшим и как бы божественным. Прежде всего и свое девство посвятила она Богу, и к тому же направляла жизнь своих сестер – с намерением удалить из царского дворца всякого мужчину и чрез то уничтожить всякий повод к ревности и козням. А чтобы утвердить свои распоряжения и сделать свидетелями своих поступков Бога, иереев и каждого подданного, она в память своего девства и правления брата поставила в церкви Константинопольской священную трапезу, чудное произведение, сделанное из золота и драгоценных камней и прекрасное на вид, и то же написала на передней стороне трапезы для всеобщего сведения. Приняв на себя заботы правления, Пульхерия римским миром управляла прекрасно и весьма благоприлично, делала хорошие распоряжения, скоро решала и излагала, что должно, старалась правильно говорить и писать на языках латинском и греческом, и славу всего, что делалось, относила к брату, также старалась дать ему образование, сколько можно приличнейшее царю, и питала его душу свойственными его возрасту науками. Люди сведущие учили его ездить на коне, владеть оружием и сообщали ему познания в науках. Сама же сестра давала наставления, как держать себя прилично и по-царски в выходах, показывала, какое следует надевать платье, как надобно сидеть и ходить, воздерживаться от смеха, быть то кротким, то строгим, смотря по обстоятельствам, и прилично расспрашивать просителей. Пульхерия не менее руководила его и к благочестию, приучая постоянно молиться, посещать церкви, украшать молитвенные домы приношениями и драгоценными утварями, почитать иереев и других добрых людей, вообще всех любомудрствующих по закону христианскому; тщательно и мудро также предотвращала она всякий случай, грозивший вере введением новых и ложных догматов. И если в наше время нет новых ересей, то главною причиною того, как увидим после, была она. А с каким усердием исполняла Пульхерия дела благочестия, сколько завела домов для бедных и странных, также монашеских обителей, назначив для содержания этих заведений постоянную сумму денег, а для живущих в них известное количество хлеба, – перечислять все это было бы долго. Кто, не доверяя моим словам, захотел бы узнать истину на самом деле, тот несомненно убедился бы, что я пишу не по пристрастию, когда по этому предмету рассмотрел бы записки начальников царского дворца и потом разобрал написанное мною, согласны ли слова мои с самым делом. – Кому же для удостоверения и этого мало, тот пусть поверит самому Богу, который за ее благочестивую жизнь имел к ней всегда столь великое благоволение, что немедленно внимал ее молитвам и часто предоткрывал ей, что надлежало делать. Ведь Бог, вероятно, никогда не удостаивает своего благоволения людей, если они не сделаются того достойными… Бог нередко предоткрывал царице будущее, и что весьма много было случаев, в которых являлось Его благоволение к ней и к ее сестрам; ибо и сестры ее вели одинаковый с нею образ жизни, заботились об иереях и молитвенных домах, были щедры к нуждающимся странникам и бедным, имели всегда общий стол, вместе делали выходы, вместе ночью и днем хвалили Бога и, как прилично достоуважаемым женам, занимались тканьем и подобными работами. Праздность и роскошь они считали недостойными священного девства, которому посвятили себя, а потому изгнали их из своей жизни, – несмотря на то, что были царевны, родились и воспитаны в царском дворце. За это Бог явно показывал к ним свою милость и хранил их дом. А между тем с возрастанием Державного возрастала и империя; все козни и войны против него прекращались сами собою» («Церковная история», IX, 1, 3).

Золотой солид с изображением Пульхерии

Цветасто, не правда ли? Сладостно, что аж приторно. Явно, тут не вся истина. Что пишет по этому же поводу другой современник, только уже язычник, Эвнапий?

«При царице Пульхерии выставлялись на публичную продажу народы для желающих купить управление ими. Большие и малые продавались явно у публичных банкиров, как всякий другой товар на рынке. Кто хотел грабить Эллиспонт, покупал Эллиспонт. Этот покупал Македонию, другой – Кирину, смотря по тому, как кто был расположен обижать других или мстить личным врагам. Всякому можно было покупать управление и одним народом, и многими народами во вред подвластным. В этом состояла власть викария и проконсула. Нечего было бояться несчастных, вымерших вместе с законами указов, по которым должно подвергать наказанию продавцов правосудия. Законы были не то, что слабее и тоньше паутины, как говаривал скиф Анахарсис, – они рассеивались и разносились легче праха. Получивший в управление один народ или несколько народов имел при себе двух или трех воинов, которые входили к нему в боковую дверь. Не желая скрываться (?), он делал обнародование через молчаливых глашатаев, – если какое-нибудь обнародование может быть сделано в молчании, – приказывал, как говорит Омир (т. е. Гомер. – Е.С.), “звать на собрание каждого мужа по имени – не кричать – и сам между первыми действовал”. Через этих безгласных глашатаев начальник говорил каждому на ухо, что он купил подчиненных за столько-то, что было необходимо нужно заплатить эту сумму или терпеть неприятности, что имение могло быть описано, жизнь отнята. Люди зажиточные и подлежащие повинностям со вздохом вносили деньги; недостаточных публично били бичами. Был и другой предлог. Появился род людей, по бедности и по отчаянности своей пренебрегавший все опасности и самую смерть. Эти люди, не терпя таких обид, бросались к эпарху двора с жалобами на грабительство. Эпарх, притворно придавая делу важный вид, потому что и сам был некогда в том же положении, хватал обвиняемого, а обвиняющих хвалил за их смелость. Дело было разбираемо судом. Эпарх двора объявлял просителям через вернейшего евнуха: “Ступайте, приятели, и считайте за счастье, что уходите с головами: подчиненным не позволено подавать доносов”. Итак, они уходили, щупая у себя головы и радуясь, что они еще на месте. Одерживавший такую Кадмийскую победу был гораздо несчастнее. Он купил должность всем своим достатком, а для защищения себя от козней и доносов прибавлял еще доходы, получаемые по должности. Все дома пустели от такой уловки. Легко можно было видеть, как достаток начальников описывался в казну. “Деньги человека, получившего начальство, принадлежат казне”. Кто не знает, какой комик это сказал, тот не достоин читать эту историю. Эренниан, поймав Иерака, который много награбил, заставил его много заплатить. Он показал этим, что Иерак получил достойное наказание за убиение Фравифа. Так называемый Иерак (Ястреб), захваченный, как орлом, тем, кто больше его заплатил, походил на Исиодова (т. е. Гесиодова. – Е.С.) соловья, который не мог бороться с сильнейшим. Да и сам орел ничем не отличался от соловья, разве тем, что он, как в басне, превратился в грача, лишенный своих перьев, как будто они были чужие. При царице не было в Константинополе человека, который не слыхал бы следующего: “А ты, знаменитейший из людей, как не имеешь в своем управлении никаких городов и народов?” Это слово было сильнее сказочного яда змей, называемых дипсадами» («История», фрагмент 87).

Полагаем, читатель получил определенное представление как о самом Феодосии, так и о его сестре. Большая часть византийских хронистов, а за ними – и историков, полагают, что именно Пульхерия сосватала брату Афинаиду – Иоанн Малала (цитату см. ниже), Евагрий Схоластик, путая имена матери и дочери – «Этот Феодосий, при посредстве своей сестры, царицы Пульхерии, женился на Евдоксии, родом Афинянке, имевшей способность прекрасно говорить и благолепную наружность, женился, когда она приняла спасительное крещение. От ней родилась у него дочь Евдокия, которая впоследствии, пришедши в возраст бракосочетающихся, вышла замуж за самодержца Валентиниана; для этого он из старейшего Рима приезжал в Константинополь» («Церковная история», I, 20), и Феофан Исповедник, например: «В сем году[28] Аттик крестил Афинаиду, дочь философа Леонтия, и назвал ее Евдокией, согласно выбору Пульхерии, она вышла замуж за Феодосия, отличаясь красотой, умом и красноречием». Озабоченный приисканием себе достойной супруги, Феодосий хотел несравненно красивую и непременно девственную[29], Пульхерия же желала, чтоб она еще была и умной[30]. И вот, случай свел ее с прибывшей в Константинополь Афинаидой (начало 421 г.).

Хронист VI в. Иоанн Малала излагает ее историю появления в столице в стиле пословицы «Не было бы счастья, да несчастье помогло»; некоторым историкам она кажется даже полуфольклорной, однако весьма многое подтверждается независимыми источниками – данными о братьях Афинаиды, их должностях и именах, и т. п.

«После смерти своего отца, императора Аркадия[31], достигнув зрелости, [император] захотел взять жену в браке. Ему докучала его сестра госпожа Пульхерия, которая была девицей, но так как она любила своего брата, она решила не выходить замуж за кого угодно. Она тщательно обследовала многих девственниц, дочерей патрикиев или императорской крови, и сообщала [о результатах] своему брату императору Феодосию, так как она жила во дворце с ним. Император Феодосий сказал ей: “Я хочу, чтобы ты нашла мне действительно прекрасную молодую девушку, такую, что ни одна женщина в Константинополе, – или императорской крови, или из самых высоких сенаторских родов, не могла бы обладать такой красотой. Если она не самая красивая, я не заинтересован ни в высоком ранге, ни в императорской крови или богатстве. Но чья бы дочь она ни была, она должна быть девственница и чрезвычайно красива, тогда я возьму ее замуж”. Услышав это, госпожа Пульхерия отправила гонцов во всех направлениях для продолжения своих поисков. Павлин (сын комита доместиков, соученик Феодосия, одно из главных действующих лиц последовавшей затем любовной драмы[32]. – Е.С.) тоже бросился [на поиски] вокруг, чтобы угодить ему.

Византийские женщины. Мозаичное изображение

В это самое время случилось прибыть в Константинополь, вместе со своими родственниками, красивой, красноречивой девушке из Эллады, по имени Афинаида, позже переименованной в Евдокию. Она была дочерью очень богатого афинянина Леонтия Философа. Афинаида Евдокия была вынуждена приехать в имперский город, чтобы остаться со своей тетей, по следующей причине. У философа Леонтия, ее отца, было двое взрослых сыновей. Когда он был на грани смерти, он составил завещание, согласно которому он, при условии, что два его сына, Валерий и Гессий, должны наследовать все имущество, которое он оставляет после себя. Он заявил, в завещании: “Афинаиде, моей возлюбленной и законной дочери, я завещаю лишь 100 номисм; удача, которая превосходит всех других женщин, будет достаточным [наследством] для нее”. И Леонтий Философ умер в Афинах. После того, как он ушел из жизни, Афинаида Евдокия умоляла своих братьев, так как они были старше ее, бросившись перед ними на колени, не следовать воле отца, но дать ей третью долю от их отцовского наследства, говоря: “Я не сделала ничего плохого, как и сами знаете, вашему отцу. Я не знаю, почему, на грани смерти, он оставил меня обездоленной и возложил на меня лишь те богатства, которые могут возникнуть по счастливой случайности после его смерти”. Ее братья утратили спокойствие, и в гневе даже вывели ее из их отчего дома, в котором она жила с ними. Сестра ее матери взяла ее к себе, как сироту, и хранила ее девственность. Она взяла ее с собой и пошла к другой своей тете, сестре отца, в Константинополь. Обе тети уговорили ее подать ходатайство против ее братьев, и подговорили ее пойти к благочестивой госпоже Пульхерии, сестре императора Феодосия. Девочка поступила так, как они хотели, но красноречиво объяснила, что ее насильно обидели ее братья. Заметив, что она красива и красноречива, Пульхерия спросила ее теток, осталась ли она девственницей, и она сообщила им, что ее девственность целомудренно сохранена ее отцом, который был философом в Элладе, и что она имеет обширные познания в философии. Пульхерия приказала девушке и ее тетям ждать под бдительным присмотром, и сказала, что возьмет ее прошение и позволит войти к ее брату – императору Феодосию. Ему же она сказала: “Я нашла очень красивую юную женщину, изысканную, с хорошей фигурой, красноречивую, из Эллады, девственницу и дочь философа”. Когда он услышал это, Феодосий, будучи молодым человеком, пришел в восторг. Он послал за своим соучеником и другом Павлином, и попросил сестру привести Афинаиду Евдокию в свою комнату под любым предлогом, чтобы он вместе с Павлином смог наблюдать за ней из-за занавесей. Так она была приведена туда. Когда он увидел ее, он влюбился в нее, и Павлин тоже был поражен ею (высказывается предположение, что Пульхерия показала брату Афинаиду тайком голой; естественно, в этом случае наличие Павлина в качестве созерцателя явно излишне… хотя – кто знает? – Е.С.). Он выбрал ее и обратил в христианство, так как она была эллинка, и, переименовав ее в Евдокию, он женился на ней, отпраздновав с ней царскую свадьбу (7 июня 421 г.). Своей дочери он дал имя Евдоксия (родилась через год после свадьбы, впоследствии – жена императора Запада Валентиниана III. – Е.С.).

Когда братья Августы Евдокии узнали, что она стала императрицей, они в страхе искали убежища в Элладе. Она послала за ними и привезла их из города Афины в Константинополь, с заверениями [безопасности], и дала им высокие чины: император назначил одного из них – Гессия – преторианским префектом Иллирика, а Валерий стал магистром. Императрица Евдокия, их сестра, сказала им: «Если бы вы не отнеслись ко мне плохо, я не была бы вынуждена приехать сюда и стать императрицей. Итак, вы возложили на меня императорское звание, которое не подобало мне по рождению. Такова оказалась моя удача, мое наследство, но не ваше отношение ко мне, которое заставило вас быть немилосердными ко мне» («Хронография», XIV, 3–5).

Высокие византийские чины. Старинная гравюра

Помимо шуринов, Феодосий облагодетельствовал и Павлина: «Император Феодосий также провел Павлина через все ранги, так как он был его другом, и сделал дружкой на свадьбе и соседом по столу. После этого он [еще более] возвысил его, и так его состояние увеличилось. С тех пор он имел свободный доступ к императору Феодосию, как его дружка на свадьбе; Павлин также часто посещал Августу Евдокию как магистр» (Там же, 6). К этой линии повествования мы еще вернемся, пока же стоит задаться некоторыми вопросами. Итак, невеста была умна, хороша (согласно «Пасхальной хронике», «с тонкими чертами лица, хорошим носом, кожей, белой, как снег, и хорошими глазами, совершенно очаровательной, со светлыми вьющимися волосами и достойной осанкой») и девственна. Но старовата! 20 лет для византийской невесты – это уже «перестарок», тогда выходили замуж лет в 12, «потолком» было – 15. Да и не в этом только дело – на кону ведь стоял вопрос возможности обеспечения престола наследником, и здесь возраст невесты, по византийским меркам, уже не слишком благоприятствовал этому. Тем не менее, на это закрыли глаза[33]. Почему?

Точный ответ мы вряд ли обрящем, но в теориях недостатка нет. Явно, дело было не только в тех качествах, которые хотел найти в своей потенциальной супруге Феодосий. Неназванный Малалой по имени муж константинопольской тетки, Асклепиодот (эти данные есть в одном из вариантов «Жития» св. Симеона Столпника), был весьма влиятельной персоной, префектом Востока и даже консулом 423 г., и сохранился ряд указов, адресованных ему Феодосием. Эти указы, как отметил Н. Болгов, имеют общий характер смягчающегося отношения к язычникам. Отсюда можно, казалось бы, предположить, что Асклепиодот и некая «партия язычников» провели Афинаиду в императрицы, чтоб та облегчила их положение. Но: был ли Асклепиодот язычником, тем более что его жена была, как видим, не без влияния при дворе? Вопрос! Более того, мы полагаем: если можно предположить, что Афинаида – ставленница дяди, не менее резонно предположить и обратное, что, став императрицей, она возвысила дядю – как и своих склочных братьев. Ревностная фанатичка Пульхерия вряд ли позволила бы упертым язычникам провести свою даму в императрицы; да, Афинаида была язычницей, но, надо полагать, вопрос о ее крещении был предварительно согласован с Пульхерией и, естественно, никаких возражений со стороны невесты не вызвал. Крестил ее и нарек ей новое имя сам патриарх, как засвидетельствовал Сократ Схоластик, коверкая при этом, правда, имя прежнее: «Когда же царь захотел жениться на ней, то епископ Аттик присоединил ее к христианству и во время крещения вместо Афинбисы наименовал Евдокиею» («Церковная история», VII, 21). Крестной же матерью стала не кто иная, как Пульхерия – вполне предсказуемо, если она желала и на будущее контролировать свою креатуру: следует помнить, что в Византии духовное (крестное) родство считалось серьезней кровного, к которому относилось также свойствó – многочисленные канонические примеры приводить бессмысленно, разве что эта интересная пара: если некий человек женился на некоей женщине, то его брат не мог уже взять в жены ее сестру (тот же запрет на комбинации «отец, сын + две сестры» и «мать, дочь + два брата»); вдовец не мог жениться на сестре своей умершей жены (то же и в противоположном случае, вдове не допускалось выходить за брата покойного мужа). К чему этот псевдокровосмесительный экскурс? Потому что, согласно Ш. Дилю, была проведена и еще какая-то дополнительная церемония, после которой Пульхерия стала не только духовной матерью Афинаиды-Евдокии, но и приемной. Возможно, французский византинист осведомлен лучше автора, однако, учитывая отношение к духовному родству, эта акция была явно бессмысленной – разве можно удочерять дочь? – более того, при большом желании дело тут можно повести под кровосмешение

Ф. Грегоровиус предлагает радикально противоположную теорию – о том, что ревностная христианка Пульхерия хотела использовать Афинаиду в своих миссионерских целях: «Пожалуй, не только очаровательная миловидность и аттическая образованность афинянки, но и намерение сломить на родине Платона сопротивление язычников побудили Пульхерию обвенчать царственного брата с Афинаидой». Мысль занятная, но, скажем так, явными доказательствами не подкрепленная. Да, последующая жизнь и творчество Афинаиды-Евдокии показали, что она «отвернулась» от язычества, как религии, хотя, разумеется, не могла, да и вряд ли хотела бы искоренить из себя и античную культуру – более того, она искусно будет сплетать Гомера с Библией, но об этом – позже.

Н. Болгов полагает, исходя из высокого интеллектуального развития Феодосия и Афинаиды и схожести их литературных вкусов, что «этот брак основывался на духовной близости, что довольно редко для Античности. Этим супругам должно было быть интересно друг с другом». Может, и так, хотя отметим еще раз – Пульхерия была настолько влиятельна, что, будь она врагом невестки еще тогда, ничто не смогло бы возвести Афинаиду на трон (2 января 423 г. Феодосий торжественно провозгласил супругу Августой).

Средневизантийский сборник «Краткие представления из хроник», относящийся примерно к VIII–IX вв., дает несколько иной вариант развития событий – что Афинаида стала императрицей благодаря описанному в предыдущей главе «конкурсу красоты» на соискание императорского жезла: «Когда Евдокии Афинянке выпало по жребию предстать на состязании, она благодаря красоте сподобилась удачи, и поэтому, услышав о необычной удаче родственницы, ее братья попытались приехать к ней с семью философами и попросили о милости переменить их несчастье на счастье. А император Феодосий [II] правил колесницей на Ипподроме, чтобы угодить философам… Было же их числом 7: Кран, Кар, Пелопс, Апеллес, Нерва, Сильван, Кирб»[34] (64). Мы, однако, полагаем, учитывая время создания памятника, что его автор (или авторы) механически перенесли на V век традицию, современную созданию текста, т. к. не имеется сведений о «конкурсе красоты» той эпохи, да и сообщение это идет вразрез с данными о роли в сватовстве Пульхерии.

Как долго между обеими Августами продолжался мир, сказать сложно. Д. Норвич связывает начало их разлада как раз с годом возведения Евдокии в ранг Августы: «В угрюмую атмосферу дворца сразу же как будто ворвался свежий ветерок… Протеже Пульхерии неожиданно оказалась на одной с ней иерархической ступени. Более красивая, более образованная и бесконечно более любимая, Евдокия к тому же старалась оказать огромное влияние на Феодосия, и Пульхерия, почувствовавшая, что может потерять свои властные полномочия, вознамерилась поставить невестку на место». Как верно заметил О. Пио: «Если совместное управление двух женщин невозможно в частном доме, то подобное управление государством невозможно тем более. Евдокия, так любимая императрицей (Пульхерией. – Е.С.), пожелала царствовать одна. Между невестками началась война, но победа, в конце концов, осталась за Пульхерией».

Фрагмент савана Карла Великого из византийской шелковой пурпурной ткани с изображением возничего

Примерно в это время в Константинополе приняли Галлу Плацидию с детьми – беглую тетку Феодосия, которая, овдовев, была вынуждена покинуть Равенну, где царил ее брат Аркадий. Рассказывается, что именно тогда Евдокия обручила свою годовалую дочь Евдоксию[35] с сыном Галлы, будущим Валентинианом III, пообещав, в случае реализации замысла, отправиться в паломничество в Иерусалим. Феодосий тогда помог Галле вернуться в Равенну, победив узурпатора Иоанна, захватившего трон после смерти Аркадия (423 г.). Дочь Галлы, Юста Грата Гонория, позже, в 434 г., была фактически сослана в Константинополь под монастырский надзор Пульхерии, ибо закрутила роман с придворным матери, Евгением; позднее она станет печально известна тем, что, алча власти, из-под константинопольского надзора предложит себя самому Аттиле, лишь бы он спас ее из заточения и сделал женой и царицей – тогда ее оперативно вернули в Равенну, от греха подальше, чтоб не накликать гуннов, где позже тихо умертвили[36]. Таким образом, можно рассматривать 434 г. еще как время сильной власти Пульхерии, хотя раздор с Евдокией начался все же раньше.

Поначалу все было тихо-мирно, умная красивая интеллектуалка-императрица вскоре после свадьбы прославила в стихах победу византийского оружия над персами, явно польстив мужу. Произведение, к сожалению, утрачено, но сохранились другие, да и Сократ Схоластик, возможно, именно в связи с этой поэмой отметил: «Да и сама супруга царя написала стихи героическим размером, потому что почиталась женщиной умной» («Церковная история», VII, 21). В 425 г. она при поддержке префекта Константинополя Кира Панополитанского – также поэта, философа и почитателя античной культуры – учредила (возможно, что на основе школы императора Константина I) предтечу Магнаврского университета. Очень важное дело в том смысле, как отмечает Д. Норвич, что таким образом у языческой афинской Академии появился христианский «собрат», причем столичный (в юных недрах которого и был выпестован знаменитый сборник законов, известный, как «Кодекс Феодосия»). В штате находились 15 профессоров латинского языка, 30 – греческого, преподаватели права, философии, медицины, арифметики, геометрии, астрономии, музыки и риторики[37]. Условием их допуска к профессиональной деятельности было исповедание христианства. Так что если у Пульхерии, согласно Ф. Грегоровиусу, действительно имелись некие расчеты на Евдокию как орудие для ослабления афинского язычества, то здесь, пожалуй, можно видеть определенный успех данной миссии.

Ш. Диль, Н. Болгов и иные исследователи полагают, что первое серьезное столкновение двух императриц произошло на религиозной почве около 428 г. – что определенно было невыгодно для Евдокии, даже если она к тому времени уже усвоила христианскую догматику, поскольку, если вопрос принимал религиозную окраску, смиренная Пульхерия становилась яростной львицей. Поскольку историю пишут победители, именно она и доказала правоту позиции Пульхерии. Выше было рассказано о том, как архиепископ Константинопольский Несторий четко «разделил» природу Христа на божественную и человеческую, отчего и Марию следовало именовать Христородицей, а не Богородицей – ибо как смертная может родить Бога, Творца Вселенной и в итоге ее же самой? Не языческие ж времена…

Обучение в высшей дворцовой школе Константинополя. Миниатюра Мадридского кодекса Скилицы

Феодосий поддержал своего архиепископа (хотя в итоге собранный для исследования вопроса III Вселенский Эфесский собор 431 г. осудил Нестория и его учение), позицию мужа разделила и Евдокия – в то время как Пульхерия осталась на строго православной точке зрения, выразителем которой выступил известнейший сторонник «дубинного богословия» Кирилл Александрийский, постоянно натравливавший орды египетских монахов на своих идейных и политических противников[38], нередко со смертельным исходом для последних (Ипатия). Кроме того, Несторий был личным врагом Пульхерии, запретив ей причащаться в алтаре, на что она претендовала как Августа и, по совместительству, девственница. Собор в Эфесе проходил сложно, привезенные Кириллом египетские монахи ходили по городу с криком: «Смерть несторианам!» Несторий жаловался императору: «Египтяне и азийцы, не помышляя об общей пользе церквей, опуская из виду миротворную и законную цель вашего благочестия, и даже презирая церковные и императорские постановления, уклонились от обычного и согласного исповедания веры, и как бы желая рассечь тело Церкви, одни, сами по себе, составили собрание: дело противное и обычаю Церкви и указу вашего благочестия, недавно изданному… Расставив своих воинов на площади, они возмутили весь город, сторожили наши дома, своими нападениями тревожили наши общие собрания и грозили чем-то необычайным. Главным виновником этих смут был епископ Мемнон; он запер для нас св. церкви, св. места мучеников и базилику св. апостола Иоанна, чтобы мы, в случае гонения, не могли найти в них убежища, им же напротив открыл великую церковь и устроил там места для заседаний, угрожая в то же время всем нам смертью». Растерявшийся император приказал арестовать глав обеих партий, но благодаря умело инспирированной (заочно) Кириллом бурной демонстрации столичного монашества перед дворцом василевса Феодосий все же вынес окончательное решение против своего желания в пользу противников Нестория. Пульхерия, таким образом, победила. Можно, конечно, предположить, что религиозная вражда была лишь своего рода знаменем, прикрывшим обе враждующие стороны, но и преуменьшать этот фактор все же не следует. Темное ж царство, верят ведь по-настоящему…

Руины храма, в котором заседал III Вселенский собор. Эфес, Турция. Фото Е.В. Старшова

Интересна роль во всем произошедшем Кирилла Александрийского. О нем можно многое написать, но, пожалуй, не нужно, приведем лишь один красноречивый факт: обиженный им в свое время антиохийский богослов Блаженный (то есть святой!) Феодорит Киррский не мог удержаться от таких строк, узнав о смерти Кирилла: «Наконец, насилу и поздно умер злой человек. Отшествие его обрадовало оставшихся в живых, но опечалило, быть может, умерших, и можно опасаться, чтобы они, слишком отягченные его сообществом, опять не отослали его к нам. Надобно приказать обществу гробовщиков, чтобы они положили какой-нибудь величайший и тяжелейший камень на гробницу, чтобы он опять сюда не пришел». Все предельно ясно. И вот Ш. Диль так описывает ту сатанинскую роль, что он сыграл в розни двух императриц:

«Женив своего брата, властолюбивая августа не рассчитывала отказываться от власти, какую предоставлял ей Феодосий. Но, как бы то ни было, рядом с ней постепенно всходила на горизонте звезда Евдокии. Она светилась подле царя, его родных и друзей; Евдокия покровительствовала Павлину, magister officiorum, и египтянину Киру из Панополиса, любившему, подобно ей, литературу и писавшему стихи; у нее были свои льстецы, своя партия при дворе, и уж она дерзала противодействовать своей невестке. Отголоски этих скрытых несогласий начинали чувствоваться за стенами дворца, и более ловкие пользовались ими, направляя одну женщину против другой. В особенности к этому прибегал всегда Кирилл в своей борьбе против Нестория; с одной стороны, он писал императору и его жене, с другой – обращался к августе Пульхерии, зная, что она относится враждебно к его сопернику, и рассчитывая на ее влияние относительно слабовольного василевса. И хотя Феодосий в самых энергичных выражениях порицал недостойность такого поведения (“Ты мог думать, – писал он патриарху, – что мы были в несогласии, я, жена моя и моя сестра, или ты надеялся, что письма твоего святейшества посеют между нами раздор”), дальнейшее показало, несмотря на этот провал, что Кирилл верно видел вещи. Феодосий, созвав собор в Эфесе с твердым намерением поддержать Нестория, в конце концов внял внушениям Кирилла, настояниям столичных монахов, наветам высших сановников, которых патриарх Александрийский склонил на свою сторону, в особенности советам Пульхерии. Собрание 431 года отметило победу александрийцев и торжество властолюбивой августы. Для Евдокии же это был серьезный удар; позднее она еще более жестоким образом должна была поплатиться за последствия этих придворных несогласий и за свою попытку борьбы за влияние». Не брезговал Кирилл и вовремя отправить нужным людям в столицу «барашка в бумажке» – так, на основании его собственного письма (96) можно составить целый список, кто что получил; так, императорский спальничий Домнин становился счастливым обладателем 4 больших шерстяных ковров, 4 скатертей, 6 покрывал, 50 фунтов золота и 4 страусов.

Изображение женской головы на ткани из Египта. IV в.

438 год принес Евдокии определенные политические дивиденды: молодое поколение римских правителей Запада и Востока сочеталось браком: дочь Феодосия и Евдокии вышла за Валентиниана III, сына Галлы Плацидии. Феофан Исповедник сообщает, как именно это произошло: «В сем году[39] Валентиниан, сын Галлы Плакиды и Константия, прибыл из Рима в Константинополь, женился на Евдоксии, дочери царя Феодосия и Евдокии, и потом возвратился в Рим». Тем самым символически обозначалось и подчеркивалось единство прежней Римской империи, которого фактически, конечно, не было и в помине. Но тем не менее пропагандистский эффект как раз был. Во исполнение давней клятвы Евдокия отправилась в паломничество в Иерусалим, как пишет Сократ Схоластик: «Между тем царь Феодосий за полученные благодеяния исполнил данные Богу благодарственные обеты и сделал это, почтив Христа отличными дарами. А супругу свою Евдокию, послал он в Иерусалим, так как и она дала такой обет, если увидит дочь свою в супружестве. Евдокия на пути туда и оттуда почтила различными дарами церкви – и около Иерусалима, и все, находящиеся в городах восточных» («Церковная история», VII, 47). То же, но короче – у Феофана: «В сем году[40] царь Феодосий послал в Иерусалим супругу свою, Евдокию, принесть Богу благодарственные песнопения, и она, щедро одарив церкви и поклонившись святому кресту и святым местам, возвратилась в столицу». Известно, что, проезжая через Антиохию-на-Оронте – блистательную столицу Римской Сирии – Евдокия блеснула ораторским талантом, обратившись к падким до зрелищ антиохийцам, как об этом свидетельствует Евагрий Схоластик: «Путешествуя в святой город Христа Бога нашего, Евдоксия (так в тексте. – Е.С.) была и здесь (в Антиохии) и, говоря речь к здешнему народу, заключила ее следующим стихом: «Горжуся я тем, что мой род – от вашего рода и крови». Она разумела под этим выселение Антиохийцев из Эллады (т. е. афинян, поселенных Селевком I в основанном им городе. – Е.С.)… Тогда жители Антиохии почтили ее искусно выработанною медною статуею, которая сохранилась и доныне. По ее просьбе, Феодосий к этому городу присоединил значительную часть местности, проведши его стену до самых ворот дафнийского предместья, как может видеть всякий желающий; ибо следы прежней стены сохранились до нашего времени, и остатки ее служат как бы указателями для зрителей… («Пасхальная хроника» и Тускуланские фрагменты дополняют: «Когда она достигла Антиохии Великой, она произнесла в булевтерии панегирик на Антиохию, сидя на императорском троне из чистого золота, украшенном драгоценными камнями. Народ города скандировал возгласы к ней, ее образ в золоте был посвящен ей в булевтерии, и они также воздвигли ей бронзовую статую в здании под названием Мусейон, оба из которых стоят по сей день. Она даровала деньги на город Антиохию в Сирии для хлебного питания, и отправилась к святым местам». – Е.С.). Из Константинополя в Иерусалим Евдокия путешествовала два раза. Для чего предпринимала она эти путешествия и чего, собственно, хотела, предоставляем говорить историкам: хотя, мне кажется, они говорят несправедливо (автор говорит об обстоятельствах ссылки императрицы, подробнее см. позже. – Е.С.). Прибыв в святой город Христов, она совершила многое в честь Спасителя Бога: строила благоговейные монастыри и так называемые лавры, в которых уставы различны, хотя образ жизни направляется к одной и той же богоугодной цели» («Церковная история», I, 20–21).

В Иерусалиме, тогда еще носившем римское имя Элия Капитолина, Евдокия провела целый год, посещая святые места и осыпая щедрой рукой церковных попрошаек различного ранга, намертво прилипших алчными устами к державным сосцам. Принято считать, что Евдокия была близка к кругам знаменитых тамошних христианок-монахинь высокого происхождения, в частности, Мелании Младшей и Павлы, о которых упоминает Палладий Еленопольский в своем «Лавсаике» (точнее, подробно рассказав о Мелании, оставившей за собой часть имений в Сицилии, Капании и Африке на содержание общины, включавшей ее мать Альбину и рабынь (причем все они порой наведывались из Палестины в эти имения), и упомянув дочь Павлы Евстохию, подвизавшуюся в его время в Вифлееме). Со Святой земли императрица привезла в Константинополь часть мощей св. первомученика и архидиакона Стефана, вериги (цепи) св. апостола Петра, одну из которых она отослала своей дочери, и Влахернскую икону Богоматери. Естественно, посещение Палестины не могло не оставить во впечатлительной душе Евдокии своего следа, и можно полагать, что ее знаменитые стихотворные переложения гекзаметрами сюжетов Ветхого и Нового заветов начали появляться именно в это время. Примечательно, что императрица пользовалась приемом т. н. «лоскутного стиха» (центонов), вплетая в библейскую канву эпитеты, метафоры и образы Гомера, порой вставляя целые фрагменты – впрочем, есть мнение, что она выступила не автором, но лишь редактором незавершенной работы некоего епископа Патрикия. Однако авторство иных библейских стихов, в свое время восхитивших патриарха Фотия, и особенно поэмы о святых мучениках Киприане и Иустине – не оспаривается. Анализ ее произведений выявляет знакомство с творчеством Феокрита, Аполлония Родосского, Нонна Панополитанского. При этом ее стих довольно тяжел, имеет ряд погрешностей и отклонений от классических форм и норм – но это естественно для любого языка, пока он не стал «мертвым». В то же время Евдокия сохраняет античную метрику, соблюдает «цезуру», – т. е. ритмическую паузу, делящую стих-гекзаметр на два или три фрагмента; не допускает зияний, т. е. столкновений конечного гласного одного слова с начальным гласным другого; старается не смешивать долгие и краткие слоги. Периоду первого путешествия в Иерусалим принадлежит стихотворная «Похвала Антиохии», впоследствии утраченная.

Тюхэ, богиня-покровительница Антиохии, попирает реку Оронт. Скульптурное изображение

Исходя из того, что, согласно преданию, св. Киприан, в прошлом – маг и колдун – был уроженцем Антиохии, мы выдвигаем предположение, что эта поэма (или ее гипотетическая ранняя версия) также может датироваться этим же временем. По счастью, большая часть поэмы из трех книг («Обращение», «Исповедь», «Мученичество») сохранилась – утрачены конец II книги и вся III (ранее считалось, что утрачены и первые 99 стихов I книги, но они были разысканы в 1950 г. – почти век спустя после первой публикации в 1860 г.); кроме того, существует пересказ всего произведения, сделанный патриархом Фотием. Полный перевод сделан и опубликован в 2016 г. Т.Л. Александровой, читателю предлагается более старый фрагмент перевода М.Е. Грабарь-Пассек:

Сложно оценить, насколько от этого паломничества возросло влияние Евдокии во дворце, городе и империи, но то, что возросло – несомненно. Ее давний друг и идейный соратник Кир Панополитанский стал префектом Востока. Именно после этого вояжа она посчитала, что в силах свалить Пульхерию. Средство было выбрано простое: насильственный постриг, альтернативой которому служило бы посвящение Пульхерии в церковный сан диаконисы, век от века становившийся все более редким, пока не исчез в VII в. Не случайно постриг как политическая мера веками применялась в Византии, а позднее – европейских государствах и даже на Руси (случай с царем Василием Шуйским): по тогдашним понятиям монах, «живой мертвец», не мог обладать светской властью, равно как и калека (отсюда многочисленные случаи монаршего ослепления, оскопления и ринокопии, т. е. «урезания» носа). Равно и церковный сан диаконисы низводил бы Пульхерию с пьедестала Августы.

Историю заговора довольно подробно приводит Феофан, и историки склонны ему доверять – с одной, правда, оговоркой, что это не коварный евнух Хрисафий воспользовался Евдокией, но, скорее, она использовала его в своих целях, так как это было ей куда более выгодно.

В Александрийском патриархате в наши дни возрожден чин диаконис

«В сем году[42] Кирилл Александрийский и Прокл Константинопольский благочестиво почили. Проклу преемником был Флавиан, священник и ризничий великой Константинопольской церкви, муж святейший и предобродетельный… (На следующий год) евнух Хрисафий, первый во дворце и при императоре, негодуя на поставление Флавиана, предложил царю, впрочем незлобному и жившему в ту пору в Халкидоне, объявить патриарху, чтобы он прислал благодарность за возведение его в этот сан. Флавиан послал в благодарность благословенные хлебы. Хрисафий отослал их назад, объявив, что император требует золотой благодарности. На это епископ отвечал, что у него нет денег послать ему, разве употребить на это священные сосуды. От этого произошло между ними большое несогласие, о котором, однако, Пульхерия ничего не знала… Нечестивый Хрисафий, с завистью смотревший на согласие Церквей, всемирно старался возмутить их, и ничего не упускал, чтобы только низвергнуть Флавиана с епископства, а на его место возвести некоего архимандрита Евтихия, своего единомышленника. Но пока Пульхерия всем управляла, он не мог ничего сделать, потому обратился к неопытной Евдокии, возбудил в ней зависть к матери (т. е. крестной. – Е.С.) и надоумил жаловаться царю, что она не имеет у себя правителя дел. Пульхерия, для правильного течения дел, по необходимости держала у себя правителя. Император на просьбу жены отвечал: «Да не огорчает тебя это: правителя дел (препозита) иметь тебе нельзя; я не отвергну сестры своей, которая распоряжается так прекрасно, умно и благочестиво». Не успевши в этом, Хрисафий обратился к другой хитрости и присоветовал Евдокии просить царя, чтобы он велел патриарху посвятить сестру его в диаконисы, как давшую обет девства. После долгих и настоятельных просьб Евдокия наконец уговорила царя сделать ей угодное. Блаженный Флавиан, получивши повеление царя о том, очень огорчился, предвидя, какой это произведет соблазн. Царю он обещал, но Пульхерии писал, прося не допускать его к себе, чтобы не быть ему принуждену сделать ей какое-либо огорчение. Пульхерия, видя из послания, что готовится, тотчас же отослала правителя к Евдокии, а сама удалилась в Евдомон (также Евдемон, пригород Константинополя. – Е.С.) на покой. Император и Евдокия вознегодовали на Флавиана за то, будто он открывает тайны дома их»[43].

Но Пульхерия не замедлила нанести ответный удар. Большая часть историков сходится во мнении, что именно так оно и было. Параллельно с этим возникает довольно странная история о некоем яблоке, погубившем императрицу. Читатель сейчас увидит, почему мы применили к ней именно этот термин – «странная». У той части византинистов, что не признают роковую роль Пульхерии в падении Евдокии, есть только одно объяснение этой истории – что императрицу погубила любовная драма, и пресловутое яблоко – не более, чем метафора древних авторов, подхваченная их преемниками. Византийцы по наследству от Античности обожали аллегории и иносказания. Разве не яблоко погубило Еву? Разве не знаменитое «яблоко раздора» породило суд Париса и, как следствие, губительнейшую Троянскую войну?.. Роль Адама-Париса досталась другу императора, Павлину, на первое появление которого в нашем рассказе мы уже обращали внимание читателя.

Итак, читаем Малалу, как наиболее древнего автора (VI в.), поведавшего об этом: «Случилось так, что, спустя некоторое время, когда император Феодосий шел к церкви св. Богоявления, магистр Павлин, который был нездоров, из-за больных ног отстал, и направил свои извинения. Некий бедняк принес императору Феодосию фригийское яблоко огромного размера, такое большое, что не поддается описанию. Император и все его сенаторы были поражены. Немедленно император выдал человеку, принесшему яблоко, 150 номисм, и отправил его Августе Евдокии. А Августа послал его магистру Павлину, так как он был другом императора, но магистр Павлин, не зная, что император первым послал его Августе, взял его и послал его к императору Феодосию, когда он входил во дворец. Когда император получил его, он узнал его и скрыл это. Он позвал Августу и спросил ее: “Где яблоко, которое я послал тебе?” Она ответила: “Я съела его”. Затем он заставил ее поклясться спасением души, что она съела его и не отправляла кому-либо. Она поклялась: “Я не посылала его никому, я съела сама”. Тогда император приказал принести яблоко и показал его ей. Он стал сердиться на нее, подозревая, что так произошло потому, что она была влюблена в Павлина, и поэтому послала ему яблоко, и отрицала это. По этой причине император Феодосий предал Павлина смерти; Августа же Евдокия, будучи оскорбленной, опечалилась; также повсюду шла молва, что Павлин погиб из-за нее, ибо он был очень красивым юношей (“юноше”, однако, если он был соучеником Феодосия, должен был идти примерно пятый десяток! – Е.С.); Августа просила императора Феодосия отпустить ее к святым местам для молений, и он позволил ей это. Она отбыла из Константинополя в Иерусалим молиться; она построила многое в Иерусалиме и восстановила стену Иерусалима, говоря: “Обо мне пророк Давид сказал, что по твоему благоволению (Ευδοκια), Господи, будут воздвигнуты стены Иерусалима”. И оставшись там, и построив для себя царскую гробницу, она умерла и была похоронена в Иерусалиме. При приближении смерти она клятвенно отвергла обвинение, возведенное на нее из-за Павлина» («Хронография», XIV, 8).

Так историю Феодосия, Евдокии и подаренного яблока представил художник Н. Кнюпфер

Версия Феофана Исповедника (VIII–IX вв.): «Когда Пульхерия отдыхала (т. е. была в ссылке в Евдемоне. – Е.С.), а Евдокия правила государством, вот что случилось. Некто магистр Павлин пользовался особенным расположением Евдокии, как человек, весьма образованный и красивый, с которым она часто беседовала даже наедине. В день Рождественских святок кто-то поднес царю яблоко необыкновенной величины и красоты. Царь, полюбовавшись им, послал его к Евдокии, а она отослала к Павлину, Павлин же спустя два дня поднес его царю. Царь, узнавши его, спрятал и, пришедши к царице, спросил ее: “Заклинаю тебя спасением моим, скажи мне, где яблоко, которое я послал к тебе?” – “Клянусь спасением твоим, я съела его”, – отвечала она. Тогда, разгневавшись, царь велел принесть яблоко, а Павлина сослал в Каппадокию, где приказал убить его… (2 года спустя) Феодосий, рассматривая государственные дела и видя себя обманутым коварным Хрисафием, скорбел о бесчестном поступке, оказанном Флавиану, и несправедливости к прочим епископам. В страшном негодовании на то, он прежде всего сослал Хрисафия на некоторый остров, за тем сильно упрекал Евдокию как виновницу всех зол, выжившую из дворца самую Пульхерию, укоряя при том ее также связью с Павлином. В отчаянии Евдокия просила императора отпустить ее в Иерусалим, куда и прибыла с священником Севером и диаконом Иоанном; но царь, узнав, что они здесь часто навещают ее и что она только с одними ими водится и осыпает дарами, дал повеление отрубить им головы. После сего он с трудом упросил блаженную Пульхерию возвратиться во дворец». Позже она приказала убить Хрисафия.

Версия Симеона Логофета (Х в.): «Феодосий Младший, сын Аркадия, процарствовал 33 года. По совету своей сестры Пульхерии и Павлина, которого любил, он женился на афинянке Евдокии, весьма прекрасной, <дочери философа Леонтия>. Когда он шел в Великую церковь, нищий поднес ему большое яблоко сверхъестественного размера. Увидев его, император и синклит поразились, и он, дав нищему сто номисм, послал его августе. Она же отослала его заболевшему Павлину, который поспособствовал их браку. И Павлин, когда император входил во Дворец, не зная, опять послал его ему. А тот, узнав, спрятал его и, войдя, спросил августу о яблоке. Та сказала, что съела его. Он потребовал у нее поклясться его спасением, что она его никому не послала. Та же сказала, что съела его. И, когда яблоко было внесено, началась с тех пор между ними скорбь и отстраненность. А Павлина император, послав, убил <ночью>. Узнав об этом и чувствуя себя оскорбленной, августа отправилась в Святые места и там скончалась в Иерусалиме. Когда же она собиралась умирать, то поклялась, что невиновна в обвинении против нее из-за Павлина» («Хроника», 97, 1–2).

Итак, следует разобраться во многом. Действительно, упертость императрицы в лжесвидетельстве заставляет подозревать самое худшее. Но насколько правы в изложении этой истории Малала, Феофан и Симеон? Была ль императрица действительно способна на прелюбодеяние? Посмотрим, что удастся собрать. О. Пио пишет: «Нравственность Евдокии, как жены Феодосия, не подлежит сомнению, но о ней в народе ходили слухи, что под маской религиозного благочестия она скрывает развратную и порочную душу. Главный камергер (так Пио именует Павлина, надо полагать. – Е.С.) и префект претория (видимо, Кир Панополитанский. – Е.С.) подозревались в интимных отношениях с молодой императрицей, и за это первый был подвергнут смертной казни (примерно в 440 или 444 г., но тогда императрица явно была уже не молода, особенно по византийским меркам. – Е.С.), а второй – ссылке. После этой истории Евдокия просила мужа отпустить ее в Иерусалим, где она решилась вести уединенную жизнь; император отпустил ее. Но и в Иерусалиме Евдокия была заподозрена в связи с двумя духовными лицами, которые также были осуждены на смерть (очевидно, Север и Иоанн из сообщения Феофана. – Е.С.). Разгневанная императрица решила отомстить за казнь своих любовников. Комита[44] Сатурнина, который донес о ее связи, она приказала убить. Это обстоятельство еще более подтвердило правдивость возведенного на нее обвинения».

Пио, конечно, автор дореволюционный, да к тому же малоответственный, тяготеющий к поверхностным писаниям желтоватой прессы. Однако практически то же пишет и С.Б. Дашков в своем капитальном труде «Императоры Византии», и ему-то уж подобные обвинения предъявлять никак нельзя! «Опальная императрица сама покинула Константинополь и отправилась в Иерусалим, где и прожила остаток жизни. По слухам, через некоторое время двух местных клириков обвинили в конкубинате с ней (т. е. сожительстве. – Е.С.) и казнили. В отместку Евдокия сумела подослать убийц к автору доносов, одному столичному сановнику». Ш. Диль, впрочем, пишет, что Сатурнин был правителем Иерусалима, не высказываясь в пользу сожительства святых отцов с опальной императрицей. Правы ль Пио и Дашков, толкуя Феофана в таком ключе? Или есть еще источник, более точный, который мы не разыскали – ведь имени Сатурнина Феофан не называет. Пока этот вопрос не разрешен. Равно как и тот, который исследуется сейчас – способность Евдокии к совершению прелюбодеяния.

Казнь. Византийская фреска

Существует приписываемая Несторию фраза из его «Книги Гераклида Дамасского» о том, что «демон супружеской измены погрузил императрицу в стыд и унижение». Учитывая, что он умер лет через 10 после инцидента с яблоком, он мог бы быть ее автором – но нужно ль ему было позорить Евдокию, стоявшую на его стороне на Вселенском соборе 431 г.? Или это была месть за то, что императорская чета его в итоге «сдала»? И если это была именно месть, можно ль в таком случае верить искренности автора? Как всегда, вопросов гораздо больше, чем ответов. Но в противном случае историческое исследование оказывается безапелляционной фоменковщиной, поэтому пусть уж лучше так.

«Патрии Константинополя» по-своему воспроизвели сюжет двух-трех вековой давности, при этом обвиняя Евдокию, что она была влюблена в Павлина, и именуя ее «явно обесчещенной»: «Квартал Павлина был построен Павлином, магистром и другом Феодосия [II] Младшего, ведь он был с ним хорошо знаком. А это место – его усадьба, и он строил храм святых Бессребреников, но так и не закончил его. Тогда обнаружилось яблоко – вроде фрукт, но размером примерно в модий (= 8,75 л. – Е.С.): кто-то принес его из Фригии. Увидев его и удивившись, что в его дни обнаружилось такое, император дал принесшему его 100 номисм, а яблоко послал Евдокии Афинянке, своей августе. Она же, получив его, взяла в руки и удивлялась величине и красоте яблока. Придя к августе и обнаружив у владычицы это яблоко, магистр Павлин также удивился и сказал: “Откуда взялась такая красота, моя владычица?” А та сказала: “Возьми его”, потому что была влюблена в него. Он же, взяв и не зная, что это император подарил его августе, послал его императору как великий дар. А император, увидев и узнав, что это посланное им августе яблоко, вызвал ее и сказал: “Где то яблоко, что я дал тебе?” Она ответила: “Пришел ко мне магистр Павлин, и я отдала его ему”. И он отругал ее суровыми словами, а Павлина приказал разрубить на части, когда тот поднимется во дворец. Когда же тот во тьме поднимался снаружи в сторону Пантеона, не смогли зарубить его, но только отрубили ему уши, и Павлин тотчас понял, что это заговор. А это было чудо святых Бессребреников, чтобы закончил он их храм. Император же, услышав, что того упустили, и сильно посрамленный, изобразил перед Павлином неведение, будто он ничего не знал. А когда тот закончил храм святых Бессребреников, его обезглавили – очевидно, по приказу императора» (III – «О постройках», 146). Другое дело, насколько, опять же, можно доверять изложению «Патрий».

Что же в итоге? Единственное, что можно утверждать, так это то, что Евдокия допустила некий просчет, возможно, реально связанный с грехопадением, и ее ошибкой немедленно и умело воспользовалась сама Пульхерия либо партия ее сторонников, в результате чего Евдокия отправилась в ссылку, а торжествующая Пульхерия вернулась во дворец. Как гласит первое правило сыска – «Ищи, кому преступление выгодно».

Читатель уже имеет представление по некоторым вышеприведенным цитатам о том, как Евдокия жила – и как она могла жить – в Иерусалиме. Храмоздательство, благотворительность, поэтическое творчество, тесное общение с духовенством, о чем соловьем поет Евагрий Схоластик, только славословие его даже читать приторно, не то чтоб еще и цитировать хотелось, а уж были ли у ней еще более тесные связи с блудливыми попами, в которых ее обвиняют историки, – неведомо, да и неинтересно. Не было – значит, наговор и сплетни. Возможно, нарочная провокация, которой воспользовался константинопольский двор, чтоб лишить опальную императрицу свиты, сопровождающих сановников и т. п., и тем самым окончательно «разжаловать» ее. Были – ну а кто без греха, тот, как говорится, пусть первым камень и бросает, если хочет. Поскольку все это не относится к любовным драмам, будем кратки. С одной стороны, она по-прежнему была близка со своими православными знакомыми (по ее предыдущему приезду), хотя Мелания Младшая к тому времени уже скончалась. С другой – она общалась со св. Симеоном Столпником, весьма экстравагантным персонажем, годами заживо гнившем на каменном столпе (как гласит его византийское житие: «Бедро его исполнилось гноя, и два года он стоял на одной ноге. Несчетное число червей падало с бедра его на землю, почему у окружающих его только и было дела, что подбирать их и возвращать туда, откуда они упали. Святой же говорил: “Кормитесь от того, что послал вам Господь”») и при этом имевшего дерзость наставлять императоров – якобы Феодосий II испрашивал его советов, и собрать IV Вселенский собор против монофизитов якобы подсказал Маркиану и Пульхерии тоже он. Известный русский византинист Ф.И. Успенский писал, что «значение Симеона было общегосударственным». Его ученик Антоний писал, что и «сарацинские цари» ходили к нему за советами и чудесами.

Монастырь Св. Симеона Столпника в Сирии

Итак, налицо противоречие: Симеон – друг Феодосия и Пульхерии, враг монофизитов – и в то же время друг Евдокии, начавшей покровительствовать монофизитам (об этом – чуть ниже, пока достаточно вспомнить путаное свидетельство Феофана о поддержке Евдокией деятелей «разбойного» Эфесского собора 449 г.). Или он, как святой, всем друг? Нет, конечно. Просто дело в том, что «православность» Симеона Столпника в науке давно и прочно под сомнением. Он – далеко не единственный пример из древних святых, которых несколько ветвей христианства, клеймящих друг друга еретическими, стремятся присвоить себе, особенно после распада некогда единого Антиохийского патриархата (св. Симеон ведь был сирийцем и руины его монастыря до сих пор еще стоят в 57 км от Алеппо, несмотря на определенные разрушения игиловцами). Согласно «официальной» версии, св. Симеон своими премудрыми наставлениями якобы отвратил Евдокию от монофизитства; но те же монофизиты посчитали его «своим». Не исключено, что Симеон «колебался вместе с генеральной линией», но его дружеские отношения с Евдокией, видимо, указывают на его монофизитство, а не на водворение заблудшей овцы в овчарню…. Пульхерии! Из-за одного того, что ее врагиня разгромила монофизитов на IV Вселенском соборе (451 г.), Евдокия могла примкнуть к «еретикам» и оказать им покровительство «в пику» золовке. Известнейший исследователь Вселенских соборов А.В. Карташев именно так и полагает – Евдокия именовала Халкидонский собор «собором Пульхерии» и была против него. То же – у Диля, сообщающего о весьма действенных мерах, предпринятых мятежной императрицей в защиту своих угнетаемых «единоверцев»: дело дошло до организованного Евдокией вооруженного бунта, для усмирения которого Маркиану понадобилось послать в Палестину войска! Началось с того, что архиепископ Ювеналий Иерусалимский на Халкидонском «Пульхериевом» соборе сменил свою монофизитскую позицию на православную, о прочем подробно пишет А. Курэ:

«Борьба, которую ей (Евдокии. – Е.С.) приходилось вести в Константинополе… против Пульхерии и св. Флавиана, заставила Евдокию поддерживать Диоскора в Халкидоне… (Когда она узнала) об участии, которое принимал в этом осуждении (Диоскора, вождя монофизитов. – Е.С.) Иерусалимский епископ, то гнев ее не имел границ и она поклялась отомстить Ювеналию.

Первое известие об осуждении Диоскора было сообщено Евдокии иноком Феодосием, шумные возгласы и происки которого на минуту смутили даже собор. Некогда изгнанный местным епископом из своего монастыря, пожираемый честолюбием, Феодосий бродил из города в город, стремясь упорными происками создать своих приверженцев. Едва было произнесено в Халкидоне осуждение Диоскора и восстановлена честь Ювеналия, как Феодосий, в сопровождении нескольких Палестинских монахов, прибыл в Палестину, возвещая везде, что собор изменил православию, принял ересь Нестория и принуждает верить в двух Христов, в двух сынов Божьих. Он поспешил заручиться расположением Евдокии, обвиняя Пульхерию не только в том, что она разделяет заблуждения, но даже внушила их ему; при этом он утверждал, что Ювеналий, дабы добиться прощения, первый подписал осуждение Диоскора, и Евдокия, в гневе на Ювеналия и при желании доказать Пульхерии, что она не вполне утратила еще влияние, решила возвести Феодосия на Иерусалимский престол. Евдокия увлекла на свою сторону все бедное население города, питавшееся ее подаяниями, иноков и пустынников, глубоко чтивших ее и полагавших, что, защищая ее, они защищают православие. Геронтий, настоятель монастырей Мелании Младшей, Петр, настоятель монастыря вблизи Иерихона, св. Герасим и в особенности архимандрит Елпилий, поставленный Ювеналием настоятелем всех Палестинских монастырей, объявили себя сторонниками Феодосия.

Один св. Ефимий[45], которому Парамбольский и Ямнийский епископы поспешили сообщить постановления Халкидонского собора, признал постановления эти вполне православными и принял на себя их защиту. Его властный голос удержал многих, но щедроты Евдокии и ложь Феодосия, распространявшего подложные постановления собора, увлекли толпу и возбудили раскол, продолжавшийся целых двадцать лет.

Не теряя времени, Евдокия наняла войско, вооружила монахов, поставила стражу на возведенные ею Иерусалимские стены и, когда Ювеналий, гордясь достигнутым званием патриарха, вступил в Иерусалим, его окружила толпа, настойчиво требовавшая, чтобы он проклял собор и отказался от своей подписи. Патриарх не согласился, и тогда мятежная толпа рассеялась по городу, отворила двери тюрьмы, предала избиению приверженцев Ювеналия и наконец ринулась в базилику гробницы Господней, где провозгласила Феодосия Иерусалимским патриархом. Ювеналий, которого Феодосий для упрочения своего избрания намеревался убить, успел вместе с Домном Александрийским бежать к св. Ефимию. Между тем Феодосий, пользуясь тем, что большинство Палестинских епископов еще не вернулись с собора, стал замещать их престолы самыми ярыми своими приверженцами и таким образом поставил Феодота в Ионии, а в Газе известного Петра Иверийца…

Смута из Иерусалима распространилась по всей Палестине. Приверженцы Феодосия и защитники собора нападали друг на друга, разоряя города и всю страну. Пользуясь этими обстоятельствами, восстали самаритяне и с одинаковой яростью бросились на обе партии, опустошая церкви и монастыри и предавая огню целые города. Разоренная Палестина, казалось, сделалась добычей варваров. Правитель области, которого дотоле удерживала война с сарацинами, узнав о беспорядках, поспешил с войском в Иерусалим, но Евдокия приказала запереть ворота и не раньше впустила не дерзавшего на приступ правителя, как получив от него клятвенное обещание поддержать Феодосия.

Так выглядел первый, Константинов, храм Гроба Господня, который видела Афинаида-Евдокия (макет)

Между тем Ювеналий успел достигнуть Константинополя и известил императора о Палестинских смутах. Маркиан, не придавая особенного значения этим известиям, послал на помощь правителю войско, оказавшееся недостаточным для восстановления порядка. Возгордившиеся своим успехом и раздраженные этим вмешательством, иноки обратились с дерзкой жалобой к Пульхерии, сваливая все беспорядки на самаритян, чужестранцев и жителей Иерусалима, отказываясь признать постановления собора и едва не обвиняя самую императрицу в ереси. На эту жалобу Маркиан и Пульхерия, уже вполне ознакомленные с настоящим положением дела, отвечали двумя длинными посланиями, наполненными упреками и угрозами, в которых, однако же, по настоянию Ювеналия, обещали полное помилование под условием немедленного подчинения. Это обещание отвлекло от Феодосия большинство народа, но иноки остались ему верными, удерживаемые непоколебимым и горделивым сопротивлением Евдокии, на которую не действовали ни письма ее дочери Евдокии[46], зятя Валентиниана III, братьев Валерия и Олибрия, впоследствии западного императора[47], ни увещания папы Льва Великого, ни усилия знаменитой Вассы, основательницы и игуменьи нескольких женских монастырей. Тогда Маркиан послал в Палестину значительное войско с приказанием схватить Феодосия и привести его к нему живым. Ряд сражений произошел между императорским войском и приверженками Евдокии. Феодосий же успел бежать и нашел убежище у Синайских отшельников.

Вернувшись в Иерусалим, Ювеналий был на этот раз принят с восторгом и, чтоб прекратить раскол, в качестве патриарха созвал местный собор из всех Палестинских епископов, присутствовавших на Халкидонском соборе. Собравшись вместе в Иерусалиме, они постановили изгнать епископов, поставленных Феодосием, и написали окружное послание ко всем настоятелям и инокам. Перед своим роспуском собор получил от Маркиана послание, в котором император уведомлял, что Феодосий узнал, что Синайские настоятели получили приказание его выдать, бежал вновь и след его затерялся в пустыне. Поэтому император просил епископов следить за появлением Феодосия и предостеречь народ против его происков, ибо остатки его приверженцев, поддерживаемые Евдокией, делали возвращение его еще более опасным.

Раскол продолжался еще три года, ибо, кроме святых Ефимия, Феоктиста, Герасима, Геласия и нескольких настоятелей, большинство монахов, проживавших даже в Иерусалиме, продолжали не признавать Феодосия, а преследования, которыми они как бы в отместку подверглись со стороны приверженцев патриарха, еще более утверждали их в решении пребывать в расколе».

Однако в итоге мятеж был подавлен, раскол ликвидирован, Евдокия смирилась – или ее смирили. В конце концов вскоре умерла Пульхерия (453 г.), и давние обиды если и не отошли в прошлое, то были уже не актуальны. Покаяние Евдокии вполне могло быть приписано ей позже, чтоб «перетащить» из раскольниц в православные и, последовательно, в местночтимые святые. А как иначе? Она была слишком крупной фигурой и оставила на Святой земле немалый след, чтоб у сторонников господствующего вероисповедания не возникло искушения посмертно не взять ее в свои ряды – как того же Симеона Столпника и многих иных.

Евагрий Схоластик пишет: «Сожительница Феодосия… построила… много… монастырей. Сверх того, возобновляя стены Иерусалима, в расстоянии от него на одну стадию воздвигла величайший, по высоте и красоте, превосходный храм в честь перводиакона и мученика Стефана, где, по переселении в жизнь нестареющую, была и положена» («Церковная история», I, 22). Вряд ли она, конечно, обрела религиозный покой и умиротворение, ибо даже философская закалка немногое может перед памятью о собственном былом величии. И прав Д. Норвич, когда пишет, что бывшая императрица доживала «в печали, одиночестве и бессильной злобе – жалкая тень той блестящей во всех отношениях женщины, в которую так безумно влюбился молодой август Феодосий». В конце концов, если она была невинна, то он ведь тоже ее, получается, предал…

Евдокия умерла 20 октября 460 г., ее отпел патриарх Иерусалимский Анастасий I (кафедра стала патриаршей по решению Халкидонского собора 451 г.) при участии монахов лавры Св. Евфимия, якобы обратившего императрицу из монофизитства в православие. Могила ее, равно как и ее тезки-внучки, бежавшей от своего вандальского мужа-короля Гунериха и впоследствии похороненной рядом с бабкой на Святой земле, не сохранились, т. к. храм Св. Стефана был разрушен при взятии Иерусалима персами в 614 г. Зато зримым следом пребывания Афинаиды-Евдокии на этой планете остались руины дворца в Афинах, ранее считавшихся гимназием или местопребыванием философской школы. Благодаря одной из сохранившихся колоссальных статуй гигантов (и еще двух тритонов) он получил свое название – Дворец Гигантов (ранее статуи гигантов и тритонов находись внутри древнего одеона, встроенного во дворец). В 1980-х гг. там был найден постамент от статуи Евдокии с надписью шестистопным ямбом. Частично ее оказалось возможным прочитать: «В честь царицы Евдокии царь Феодосий воздвиг это изваяние… верный служитель».