Византии, павшей под ударами турок-османов, нет уже почти шесть веков, но ее призрак, проступающий сквозь мистический церковный туман, пленяет по-прежнему сильно – как и в те незапамятные годы, когда великий город Константинополь, для русских – Царьград, столица великой страны, был центром мира, притягивая взоры и мысли народов – ближних и дальних, алчных и восхищенных. Расчетливый арабский купец, привозя драгоценные восточные товары, исподволь примечал, в каком состоянии находятся стены византийской столицы; покинувший свою суровую и неплодородную родину скандинав нанимался в элитный корпус гвардии императора, входя в число «варангов», которых местные жители за их неуемную страсть к вину называли «винными бурдюками василевса»; подавленный увиденной роскошью первый крестоносец уже помышлял о том, как бы всем этим овладеть, а русские ладьи везли вдоль побережья Понта Эвксинского как тароватых купцов, так и воинов, могших прибить свой щит на вратах Царьграда и на века внушить кровавый ужас, запечатленный бойкими перьями византийских хронистов… Всякое бывало за одиннадцать веков.

Олицетворением мощи и власти своей империи был византийский император, василевс. Практически земной бог, разве что не называемый таковым – все же религия Византии – христианство, не те времена, когда эллинистического царя или римского императора именовали богом… Хотя многое от старой психологии и обычаев в этом отношении все же осталось. Неудивительно, коль скоро византийский василевс – прямой преемник диадохов Александра Македонского (а значит, и его самого) и римских цезарей. Византию очень метко охарактеризовали как сложный синтез трех составляющих: римского права, восточной веры и греческой культуры. Так оно и было со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. Факт воцарения снимал с нового василевса все грехи, включая, например, цареубийство предшественника: тогдашние византийцы не мудрствовали – если старый василевс свергнут и убит новым, значит, от него отступился Бог, слава новому царю-батюшке. Христос, Царь Небесный, был соправителем царя земного, и для этого существовал видимый знак – трон василевса был двойным, и шесть дней в неделю он восседал справа, в то время как по воскресеньям – слева, уступая почетное место невидимому Христу. Своего рода напоминанием о бренности жизни и правления служил и мешочек с прахом земным под названием «акакия», который вручали василевсу при коронации. Он часто держал его в левой руке при различных важных церемониях, которыми был столь богат византийский двор… Один арабский историк зафиксировал следующий ритуал с «акакией»: «Царь кладет земли внутрь золотого ларца и держит его в своих руках. Когда он сделает три шага, визирь (такими, привычными ему категориями мыслит автор. – Е.С.) обращается к нему со словами “Памятуй о смерти!” После этих слов царь открывает ларчик, смотрит на ту землю, целует и плачет». «Акакия» была не просто символом, она на самом деле была преисполнена зловещего содержания: из порядка 88 византийских императоров лишь 36 умерли от естественных причин, и то эта цифра может быть и уменьшена, если отравители искусно замели свои следы. В бою пали всего 4, а насильственно устранены – 20; 18 изувечены; 12 свергнутых закончили жизнь в заключении или монастыре, некоторых просто уморили… Издержки профессии!

Но, как известно, за каждым мужчиной стоит женщина. Жизнь и деятельность византийских императриц («василис») по своему драматизму нисколько не уступает деяниям их мужей, благо византийские хронисты и историки не обходили их вниманием, предлагая своим читателям материал равно интересный и нравоучительный. Финал их царствования был, как правило, менее трагичен, чем у их мужей, – по большей части овдовевших или опостылевших василис ждал монастырь, из убитых можно припомнить лишь несколько имен. Не все, правда, мирились с подобной перспективой и вступали в новые браки, сотворяя, таким образом, из очередных мужей новых императоров Византии, но и такие случаи единичны; при этом не было особой разницы, была ль это императрица по крови, как Зоя «Могучая»[1], или по первому (и второму) мужу, как Феофано[2] – дочь простого трактирщика, чьи истории мы расскажем подробно.

Трапезундский император Алексей III Великий Комнин с супругой Феодорой Кантакузиной. Средневековое изображение

Сразу следует отметить, что сюжет сказки «Золушка» был широко применим по отношению к византийским императрицам. И дело здесь не просто в любви «принца» к бедной девушке; это неудивительно потому, что сами многие императоры происходили из низов, и некоторые из них возводили на трон своих жен, не менее простых: типичнейшая пара – неграмотный иллирийский воин Юстин (дядя Юстиниана), некогда купивший себе в наложницы варварку Лупакию (Лупицину), которая стала императрицей Евфимией, когда и ее супруг стал василевсом Юстином I. Кстати, не исключено, что Лупакия – это не имя, а прозвище, тем более «говорящее», указывающее на ее, скажем так, профессию. Ведь римляне называли проституток «волчицами», «волчица» по-латыни – Lupa, отсюда и «публичный дом» – lupanar. Достаточно вспомнить фрагмент из Тита Ливия, в котором он трактует воспитание полумифических близнецов Ромула и Рема вовсе не знаменитой Капитолийской волчицей, а падшей женщиной: «Рассказывают, что, когда вода схлынула, оставив лоток с детьми на суше, волчица с соседних холмов, бежавшая к водопою, повернула на детский плач. Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что стала облизывать детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов “волчицей”, потому что отдавалась любому, – отсюда и рассказ о чудесном спасении» («История Рима от основания города», I, 4, 6–7).

Императрица Феодора I. Фрагмент мозаики базилики Сан-Витале, Равенна, Италия

Если кому-то это покажется домыслом, следует вспомнить историю Феодоры I, подробно изложенную Прокопием Кесарийским в его «Тайной истории». Сюжет, ставший поистине классическим – артистка-проститутка, ставшая византийской императрицей; все попытки и известного византиниста Ш. Диля, и псевдоисториков «от православия» обелить ее, очернив таким образом Прокопия как источника сведений, не выдерживают критики, ибо даже, скажем так, сторонник Феодоры, историк и еретический епископ-монофизит Иоанн Эфесский упоминает о ней в своей «Истории» не иначе как о Феодоре «из борделя». Приведем фрагмент из сочинения Прокопия – не для «клубничного смакования», «ни в суд или во осуждение», но для прекрасной иллюстрации византийского общества того времени; не жалея дегтя в своей палитре, Прокопий (между прочим, секретарь полководца Велизария, близкий ко двору и посему все прекрасно знавший) тем не менее дает справедливое описание того, как именно социальная несправедливость и нищета подвигли будущую императрицу на торговлю собой:

«Таков был нрав Юстиниана, насколько нам удалось передать это словами. В жены же он взял себе ту, о которой я сейчас расскажу: как она родилась и воспитывалась и как, соединившись брачными узами с этим человеком, она до основания потрясла государство римлян. Был в Визáнтии[3] некто Акакий, надсмотрщик зверей цирка (его называют медвежатником), принадлежавший факции прасинов, “зеленых”, одной из двух главнейших партий Византии, другая – венеты, “голубые”, изначально цирковых, а позже – политических. – Е.С.). Этот человек в то время, когда державой правил еще Анастасий, умер от болезни, оставив трех малых детей женского пола: Комито, Феодору и Анастасию, старшей из которых не было еще семи лет. Жена его с горя сошлась с другим мужчиной, который, как она рассчитывала, впредь разделит с ней заботы по дому и по ремеслу умершего мужа. Но орхист прасинов по имени Астерий, подкупленный кем-то другим, отстранил его от этой должности и без особых затруднений назначил на нее того, кто дал ему деньги. Ибо орхисты могли распоряжаться подобными вещами, как им заблагорассудится. И вот, когда женщина увидела, что весь народ собрался в цирке, она, надев трем девочкам на головы венки и дав каждой в обе руки гирлянды цветов, поставила их на колени с мольбой о защите. В то время как прасины не обратили никакого внимания на эту мольбу, венеты определили их [женщину и ее мужа] на подобную должность у себя, поскольку и у них недавно умер надсмотрщик зверей. Как только дети стали подрастать, мать тотчас пристраивала их к здешней сцене (ибо отличались они очень красивой наружностью), однако не всех сразу, но когда каждая из них, на ее взгляд, созревала для этого дела. Итак, старшая из них, Комито, уже блистала среди своих сверстниц-гетер; следующая же за ней Феодора, одетая в хитончик с рукавами, как подобает служаночке-рабыне, сопровождала ее, прислуживая ей во всем, и наряду с прочим носила на своих плечах сиденье, на котором та обычно восседала в различных собраниях. Феодора, будучи пока незрелой, не могла еще сходиться с мужчинами и иметь с ними сношение как женщина, но она предавалась любострастию на мужской лад с негодяями, одержимыми дьявольскими страстями, хотя бы и с рабами, которые, сопровождая своих господ в театр, улучив минутку, между делом предавались этому гнусному занятию. В таком блуде она жила довольно долго, отдавая тело противоестественному пороку. Но как только она подросла и созрела, она пристроилась при сцене и тотчас стала гетерой из тех, что в древности называли “пехотой”. Ибо она не была ни флейтисткой, ни арфисткой, она даже не научилась пляске, но лишь продавала свою юную красоту, служа своему ремеслу всеми частями своего тела. Затем она присоединилась к мимам, выполняя всяческую работу по театру и участвуя с ними в представлениях, подыгрывая им в их потешных шутовствах. Была она необыкновенно изящна и остроумна. Из-за этого все приходили от нее в восторг. У этой женщины не было ни капли стыда, и никто никогда не видел ее смущенной, без малейшего колебания приступала она к постыдной службе. Она была в состоянии, громко хохоча, отпускать остроумные шутки и тогда, когда ее колотили по голове. Сбрасывая с себя одежды, она показывала первому встречному и передние, и задние места, которые даже для мужа должны оставаться сокрытыми.

Отдаваясь своим любовникам, она подзадоривала их развратными шутками и, забавляя их все новыми и новыми способами половых сношений, умела навсегда привязать к себе распутные души. Она не считала нужным ожидать, чтобы мужчина, с которым она общалась, попытался соблазнить ее, но, напротив, своими вызывающими шутками и игривым движением бедер обольщала всех без разбора, особенно безусых мальчиков. В самом деле, никто не был так подвластен всякого рода наслаждениям, как она. Ибо она часто приходила на обед, вскладчину сооруженный десятью, а то и более молодцами, отличающимися громадной телесной силой и опытными в распутстве, и в течение ночи отдавалась всем сотрапезникам; затем, когда все они, изнеможенные, оказывались не в состоянии продолжать это занятие, она отправлялась к их слугам, а их бывало порой до тридцати, спаривалась с каждым из них, но и тогда не испытывала пресыщения от этой похоти.

Однажды, говорят, она явилась в дом одного из знатных лиц во время пирушки и на виду у всех пировавших, поднявшись на переднюю часть ложа, там, где находились их ноги, начала бесстыдно сбрасывать с себя одежды, не считая зазорным демонстрировать свою распущенность. Пользуясь в своем ремесле тремя отверстиями, она упрекала природу, досадуя, что на грудях не было более широкого отверстия, позволившего бы ей придумать и иной способ сношений. Она часто бывала беременной, но почти всегда ей удавалось что-то придумать и с помощью ухищрений вызвать выкидыш.

Часто в театре на виду у всего народа она снимала платье и оказывалась нагой посреди собрания, имея лишь узенькую полоску на пахе и срамных местах, не потому, однако, что она стыдилась показывать и их народу, но потому, что никому не позволялось появляться здесь совершенно нагим без повязки на срамных местах. В подобном виде она выгибалась назад и ложилась на спину. Служители, на которых была возложена эта работа, бросали зерна ячменя на ее срамные места, и гуси, специально для того приготовленные, вытаскивали их клювами и съедали. Та же поднималась, ничуть не покраснев, но, казалось, даже гордясь подобным представлением. Она была не только самой бесстыдной, но и самой изобретательной на бесстыдства. Часто, скинув одежды, она находилась на сцене среди мимов и то наклонялась вперед, выпятив и изогнув грудь, то старалась попасть в зад тех, кто уже испробовал ее, и тех, кто еще не был с ней близок, гордясь тем из гимнастического искусства, что было ей привычно. С таким безграничным цинизмом и наглостью она относилась к своему телу, что казалось, будто стыд у нее находится не там, где он согласно природе находится у других женщин, а на лице. Те же, кто вступал с ней в близость, уже самим этим явно показывали, что сношения у них происходят не по законам природы. Поэтому когда кому-либо из более благопристойных людей случалось встретить ее на рынке, они отворачивались и поспешно удалялись от нее, чтобы не коснуться одежд этой женщины и таким образом не замарать себя этой нечистью. Для тех, кто видел ее, особенно утром, это считалось дурным предзнаменованием. А к выступавшим вместе с ней актрисам она обычно относилась как лютейший скорпион, ибо обладала большим даром злоречия.

Позже она последовала за назначенным архонтом Пентаполиса Гекеболом из Тира, угождая его самым низменным страстям. Однако она чем-то прогневала его, и ее оттуда со всей поспешностью прогнали. Из-за этого она попала в нужду, испытывая недостаток в самом необходимом, и далее, чтобы добыть что-то на пропитание, она стала, как и привыкла, беззаконно торговать своим телом. Сначала она прибыла в Александрию. Затем, пройдя по всему Востоку, она возвратилась в Визáнтий. В каждом городе прибегала она к ремеслу, назвать которое, я думаю, человек не сможет, не лишившись милости Божьей, словно дьявол не хотел допустить, чтобы существовало место, не испытавшее распущенности Феодоры.

Так эта женщина была рождена и вскормлена, и так ей было суждено прославиться среди многих блудниц и стать известной всему человечеству. Когда она вновь вернулась в Визáнтий, в нее до безумия влюбился Юстиниан. Сначала он сошелся с ней как с любовницей, хотя и возвел ее в сан патрикии. Таким образом Феодоре удалось сразу же достигнуть невероятного влияния и огромного богатства. Ибо слаще всего было для этого человека, как это случается с чрезмерно влюбленными, осыпать свою возлюбленную всевозможными милостями и одаривать всеми богатствами. И само государство стало воспламеняющим средством для этой любви» («Тайная история», 9, 1—33).

Сословие трактирщиц, из которого вышла не только Феофано – жена Романа II и Никифора II Фоки, но и мать Константина I Елена, также приравнивалось к проституткам, что будет подробно рассмотрено в соответствующем месте. Все это делается вовсе не из некоего смакования, просто – наглядная иллюстрация тезиса о том, что не только всякая кухарка может управлять государством… Как не оценить тот величайший урок власти, который бывшая блудница Феодора дала императору, – когда Константинополь охватило грозное восстание «Ника» (532 г.) и Юстиниан был уже готов бежать из Константинополя! Прокопий пишет: «Василевс Юстиниан и бывшие с ним приближенные совещались между тем, как лучше поступить, остаться ли здесь или обратиться в бегство на кораблях. Немало было сказано речей в пользу и того, и другого мнения. И вот василиса Феодора сказала следующее: “Теперь, я думаю, не время рассуждать, пристойно ли женщине проявить смелость перед мужчинами и выступить перед оробевшими с юношеской отвагой. Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, не остается ничего другого, как только устроить их лучшим образом. По-моему, бегство, даже если когда-либо и приносило спасение, и, возможно, принесет его сейчас, недостойно. Тому, кто появился на свет, нельзя не умереть, но тому, кто однажды царствовал, быть беглецом невыносимо. Да не лишиться мне этой порфиры, да не дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! Если ты желаешь спасти себя бегством, василевс, это не трудно. У нас много денег, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению. Мне же нравится древнее изречение, что царская власть – прекрасный саван”. Так сказала василиса Феодора. Слова ее воодушевили всех, и, вновь обретя утраченное мужество, они начали обсуждать, как им следует защищаться» («Война с персами», I, 24, 32–38).

Происхождение будущей императрицы мало волновало константинопольский двор и в более поздние времена – когда, например, Роман Лакапин, тесть Константина Багрянородного, в Х в. искал невесту своему внуку Роману, когда тому было только еще 5 лет. Он решил остановиться на Берте, дочери короля Италии Гуго. Вот как об этом пишет и особенно как комментирует знаменитый своими записками о Византии епископ и дипломат Лиутпранд Кремонский: «Константинопольский император отправил вместе с послами короля Гуго своих собственных послов, сообщив, что даст ему корабли и всё, что он пожелает, если он отдаст свою дочь замуж за его малолетнего внука, сына Константина, носившего одно с ним имя… Король Гуго, выслушав это посольство, опять отправил к Роману послов, сообщив, что не имеет дочерей от законной супруги, но если [императора] устроят дочери его от наложниц, он может отправить ему одну из них, славную своей красотой. И так как греки при выяснении знатности рода обращают внимание только на то, кто был отцом, а не матерью, император Роман тотчас же приготовил суда с греческим огнём, отправил великие дары и [велел] сообщить, что [согласен] на то, чтобы её выдали замуж за его внука» («Антаподосис», 5, 14). Имя наложницы было Пецола, а современный греческий автор Э. Калделлис вообще именует ее проституткой.

Император Юстиниан и Феодора перед придворными во время мятежа Ника. Художник А. Дюрансо

Достоверно известно о своего рода «конкурсах красоты» VIII–IX вв.[4], где роль судьи исполняли отец или мать холостого наследника престола или, в случае Феофила, самого василевса, получившего трон ранее, чем жену (и об этом будет особый разговор). Такого рода мероприятия тоже могли возвести на трон империи вполне провинциальную «золушку». Джудит Херрин пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Одним из ключевых моментов конкурсов красоты было держать в тонусе все провинциальные семьи, чьи дочери достигли нужного возраста. Они явно понимали, что лишь одна из многих тысяч могла быть избрана, такова статистика! Но даже беднейшие представители провинциальной аристократии, каждая мать, да и большая часть отцов, надеялись, что по этому случаю красота их дочери обернется к славе и удаче всей семьи. Кроме того, они справедливо полагали, что “сошедшим с дистанции” тоже кое-что достанется. Те, кому не посчастливится быть избранными, могут все же найти выгодный брак при дворе, и таким образом войти в высшее византийское общество. Ибо семьям, желавшим обеспечить карьеру своим мужским представителям, возможности от показа своей дочери при дворе также были весьма выгодны. Так что независимо от того, реализовалась возможность [брака с василевсом или наследником] или нет, идея этакого шоу невест вдохновляла семьи провинциалов на возможность обрести столичную славу. Функция этой византийской адаптации суда Париса заключалась в обеспечении лояльности элит, направляя их взоры [и надежды] на Константинополь, как важнейший центр, где можно получить покровительство и выдвинуть себя. Эта концентрация внимания на императорский двор, где за единую ночь можно было обрести счастье, была характерна для всех амбициозных провинциальных родов». Сходство с судом Париса было неслучайным – жених предлагал избраннице золотое яблоко. Византийское «Житие Филарета Милостивого», написанное его собственным внуком Никитой в конце VIII в., предлагает нам одну интересную деталь – императорские посланцы обладали некоторым шаблоном красоты, которому должны были соответствовать избранницы: «Царствовавшая в это время христолюбивая императрица Ирина, которая правила вместе со своим сыном Константином (потом она же его и ослепила, см. ниже. – Е.С.), по всей ромейской земле, от восточных до западных ее пределов, разослала послов искать невесту императору Константину. Побывав всюду, но не найдя достойной девушки, они пришли в пределы Понта, в самое сердце Пафлагонии, деревню, где жил Филарет Милостивый… И когда послы императорской мерой стали мерить рост первой девушки, он оказался точь-в-точь, и размер ее головы тоже, и длину стопы они нашли такой, как нужно». О том же сказано у Клавдия Клавдиана в «Эпиталамии на брак Гонория Августа». «Царской не ревновал я той утехе и нраву, // Чтоб портрета искать, – чтоб, красу указуя для браков, // Сводней картина прошла по Пенатам неисчислимым» (23–25). Это позволяет судить о древности традиции, т. к. император Западной Римской империи Гонорий вступил в брак в 398 г.

«Житие» Филарета беспристрастно свидетельствует о том, что сейчас принято называть «договорняком» среди конкурсанток: «Мария просила своих товарок, говоря: “Сестры, давайте уговоримся друг с дружкой так: та из нас, которая по Божией воле станет императрицей, пусть не оставит своей заботой остальных”. А дочь стратилата Геронтиана ответила: “Я точно знаю, что владыка выберет меня, так как я самая из вас богатая, знатная, красивая лицом и обликом; вы же – нищенки и не имеете ничего, кроме прелести лица, которой красуетесь, и потому должны оставить надежду”». В другом «Житии», св. Феофании, рассказывается о том, как одна афинянка, попав в состав 12 «финалисток» для Льва VI, предложила другим погадать: они все разуются и сядут на пол, а когда войдет василевс, встанут, завяжут сандалии и поклонятся императору; та, которая успеет все сделать первой – победит. Тот же источник добавляет интересную подробность, что трех последних финалисток осматривала в бане голыми мать наследника, выбирая наиболее красивую и без изъянов.

Суд Париса. Художник П.-П. Рубенс

Возвращаясь к житию Филарета, отметим, что победила, разумеется, Мария, его внучка, и излишне говорить о том, что все семейство Филарета вкатилось в столичные роскошества, словно сыр в масло, что было сочтено божественной наградой праведнику. «Пристроенными» мгновенно оказались все три внучки Филарета: «Император Константин, императрица Ирина и первый при дворе человек Ставракий, увидев поразительную красоту женщин, дивились их скромности и стыдливости, а также благородной осанке, и потому император выбрал Марию, внуку[5] праведника, вторую внуку взял в жены один из его вельмож, по имени Константинакий, почтенный титулом патрикия, а третью вместе с богатыми дарами отправили в жены славному лонгобардскому королю Аргусу[6], ибо Аргус этот хотел, чтобы ему сосватали девушку из Константинополя, пусть бедную, но красивую». Но если Феофан Исповедник прав, обвиняя Никифора I, человека, вообще-то, довольно аскетического нрава, то была у имперского «конкурса красоты» и порочная сторона – как и у всякого другого подобного, уже в наши дни: «20 числа декабря месяца[7] Никифор после долгого выбора девиц во всем своем царстве, чтоб женить сына своего Ставракия, нашел наконец невесту, родственницу блаженной Ирины, и хотя она уже обручена была за мужа, с которым часто разделяла брачное ложе, но он развел их, и выдал ее за несчастного Ставракия, бесстыдно нарушая закон, как всегда, так и теперь; нашлись еще две девицы, прекраснее этой. Он, скверный, в самый день брака пред всеми растлил их и подвергся общему посмеянию».

Окончательный выбор невесты отделял от брака довольно длинный период времени, в случае Ирины, супруги Льва Хазарина, например – полтора месяца. На это время невеста вручалась под надзор огромному количеству «мамок-нянек» самого разного ранга, которым надлежало за отпущенный срок подготовить молодую к прохождению всех положенных церемоний – помолвки, коронации, венчания и т. п. (об этом подробнее – ниже), при этом, что характерно, ей не нужно было заучивать каких-то речей или фраз – все вершилось в ее безмолвии, но вот позы, жесты, поведение – все было крайне регламентировано. Как быть облаченной в тунику и принять на главу корону от василевса и жениха; когда стоять; когда, как и куда идти; как и когда повернуть, поклониться, остановиться; как перенести целование колен всем двором – словно Маргарита на балу у Воланда, откуда, видимо, М.А. Булгаков и заимствовал описание этой процедуры – сначала мужчинами, а потом женщинами согласно придворным рангам – от патрикий первого ранга до протикторисс и кентархисс пятнадцатого ранга, получить от них всех «аккламацию» – обрядовое одобрение («Много хороших лет!»), равно как и от представителей народа в виде цирково-политических партий «зеленых» и «голубых», устраивавших на ипподроме аккламацию в виде целого многоактового действа в форме диалога – в частности, пелось (пер. с англ. – Е.С.): «Это – великий день Господа, это – день спасения ромеев (так называли себя византийцы. – Е.С.), этот день – радость и слава мира, в который корона империи достойно увенчала твою главу. Слава Богу – владыке всего сущего! Слава Богу, Который сделал тебя императрицей! Слава Богу, Который увенчал короной твою главу, и пусть Тот, Который короновал тебя, Своей собственной рукой, хранит тебя в пурпуре (цвет императорской власти. – Е.С.) много лет, на славу и возвышение ромеев!» Да что там – даже как новой императрице свечи запалить и поставить перед крестом на трибунале ипподрома при склоненных императорских штандартах и инсигниях, и то был подробный инструктаж. Немудрено – она ведь в центре всеобщего внимания! По возвращении с ипподрома новую молодую хозяйку аккламировали уже евнухи, причем, что интересно, на латыни – «Bene, bene!» – «Хороша, хороша!» – даже когда латынь уже практически вышла из употребления двором в VII в., при Ираклии[8]. За этот же срок шился и подгонялся гардероб на все случаи жизни. Определенный курс молодой жены, наверняка, тоже преподавался, учитывая, что невеста, как правило, была девственной.

Мученицы, изображенные в виде византийских придворных дам. Мозаика базилики Сант-Аполлинаре-Нуово, Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Император Константин Багрянородный в X в. оставил в своей книге «О церемониях» подробное описание многоэтапной царской свадьбы, вот, к примеру, как проходила помолвка: «Вечером приходят две партии (“зеленые” и “синие”, о них уже упоминалось ранее. – Е.С.) с собственными органами каждая, и, когда приходит невеста и ее приветствует толпа и музыканты с кимвалами, а она, подъехав на лошади, останавливается, два полухория возглашают: “Прекрасен приход твой, раба благочестия!” Народ трижды повторяет: “Прекрасен приход твой!” Канторы: “Прекрасен приход твой, провозвестница милосердия!” Народ четыре раза повторяет: “Прекрасен приход твой!” Канторы: “Святый Господи, помилуй жениха и невесту! Святой Дух, помилуй их близких! Свят, трижды свят, помилуй спутников невесты!” И поют в тоне первом: “Собрала я цветы в поле и поспешила в свадебный чертог. Видела я солнце на золотом брачном ложе; все благословляет желанный союз. Пусть радость будет союзником их ослепительной красоты, пусть они видят розы и красоту, подобную розам. Пусть радость сияет над золотой четой!”» (гл. 81).

Интересно, что державное бракосочетание следовало за коронованием, а не предшествовало ему. В этом отношении ценны комментарии Ш. Диля: «Императрица приобщается всемогуществу вовсе не потому, что она жена императора; вовсе не от супруга получает она как бы отражение власти. Она облекается верховной властью актом, предшествующим бракосочетанию и не зависящим от него, и эта верховная власть, какой она облекается, подобно императору, как избранница самого Бога, вполне равна власти василевса. Это наглядно видно из того, что и народу не император представляет новую императрицу. Когда через возложение на нее короны она облеклась высшею властью, она идет не сопутствуемая императором, а лишь в сопровождении своих камергеров и женщин; медленно, меж живыми стенами, образуемыми при ее прохождении охранной стражей, сенаторами, патрикиями, высшими сановниками, проходит она рядом комнат во дворце и поднимается на террасу, вокруг которой внизу выстроились войска, высшие сословия государства и народ. В роскошном царском наряде, сверкающем золотом, она показывается своим новым подданным и торжественно признается ими. Пред ней склоняются знамена, великие мира и чернь падают ниц, простершись во прахе, вожди партий выкрикивают свои освященные обычаем приветствия. Она же, в строгой торжественности, с двумя свечами в руках, склоняется сперва перед крестом, потом кланяется своему народу, и к ней летит его единогласный крик: “Боже, спаси августу!”»

Бракосочетание происходило в храме Св. Стефана, после чего, как продолжает тот же автор, «супруги в сопровождении всего двора, мужчин и женщин, направляются в брачные покои. При их проходе народ стоит стеной и, приветствуя, обращается с пожеланиями к новой василисе: “Добро пожаловать, августа, избранная Богом! Добро пожаловать, августа, покровительствуемая Богом! Добро пожаловать, ты, облеченная в порфиру! Добро пожаловать, ты, для всех желанная!” И толпа допускалась в самые брачные покои, к самой императорской золотой кровати, и тут еще раз новобрачные должны были выслушать от нее приветствия и пожелания счастья и согласия. Наконец, вечером за свадебным пиршеством самые важные придворные сановники, так называемые друзья императора, и самые знатные дамы обедали все вместе в триклинии Девятнадцати аккувитов в обществе монархов. И что в особенности поражает во всем этом церемониале – это то, до какой степени мужчины и женщины бывают вместе при этом дворе, по общему мнению, таком недоступно строгом, и как мало похожа на затворничество жизнь этой императрицы, которой сам церемониал предписывает как первый акт ее высшей власти являть свое лицо перед всей собравшейся Византией… Когда через три дня после бракосочетания новая императрица выходила из супружеских покоев, чтобы принять ванну в Магнаврском дворце, в садах, через которые проходило шествие, придворные и горожане стояли сплошной стеной. И когда, предшествуемая служителями, несшими на виду у всех пеньюары, коробочки с ароматами, ларцы и сосуды, сопровождаемая тремя придворными дамами, державшими в руках, как символ любви, красные яблоки с жемчужной инкрустацией, царица появлялась перед глазами зрителей, раздавались звуки механических органов, народ рукоплескал, придворные шуты отпускали свои шутки, а высшие государственные чины сопровождали царицу до входа в ванную и ожидали ее у дверей, чтоб торжественно отвести ее потом обратно в брачные покои».

Император Иоанн II Комнин и его жена Ирина. Мозаика храма Cв. Софии, Стамбул, Турция

Правда, такой «высочайший» брак как финал «конкурса невест» – да и не только – не гарантировал счастья, в чем убедилась сама Мария, внучка Филарета, когда была обвинена в попытке отравления мужа, которому она родила уже двух дочерей. Насколько справедливо – сказать сложно, уж очень скоро Константин женился на своей любовнице. Также в итоге «конкурс красоты» не удовлетворил Михаила III и Льва VI, они предпочли завести любовниц, нежели жить с женами, выбранными для них матерями. Интересен также случай с императором Феофилом, изменившим своей жене Феодоре II[9] со служанкой, а потом извинившийся за это перед супругой – дескать, это было лишь разок, как пишет анонимный Продолжатель Феофана: «Как рассказывают, и сам он, плененный красотой одной из служанок Феодоры, прелюбодействовал с ней и жил легкомысленно. Но, когда понял свои прегрешения и что Феодора обо всем знает, сохнет, печалится и страдает, открылся ей и, воздевая руки к Богу, поклялся страшной клятвой, что только единственный раз оступился, и просил прощения у жены» («Жизнеописания византийских царей», III, 8). Пример Льва IV показателен, что с женой можно перестать жить из-за политических и религиозных разногласий: Лев был иконоборец, а его жена Ирина – тайной иконопочитательницей. Долгое время фрагмент хроники XII в. авторства Кедрина, в котором хронист поведал о том, что Лев перестал жить с женой, уличив ее в иконопочитании, считался поздней фантазией, пока не оказалось, что он воспользовался подлинными материалами VIII в. И главное – статистика: после Константина, будущего несчастного василевса, ослепленного матерью, молодая и вполне фертильная пара перестала рождать детей! И так продолжалось 8 лет, до смерти Льва – причем его ранняя смерть, объясненная хронистами весьма туманно, позволяет некоторым историкам говорить о возможном его устранении Ириной при помощи медленно действующего яда, в то время как иные видят его угасание «плодом» сексуального воздержания. Конечно, можно бы предположить некоторые физиологические моменты, приведшие Ирину к бесплодию после первых родов (есть данные о мозаике, выложенной по поведению Ирины в храме Богоматери Источника, якобы давшего ей исцеление от кровоточивости; теория Д. Херрин об абортах не выдерживает критики, это и так-то считалось страшнейшим грехом, а для василисы – особенно), но к чему, если есть готовое объяснение, причем историческое?.. Заковыка, правда, в том, что после рождения наследника еще три года был жив грозный свекр, Константин V – как вот он бы ко всему этому отнесся? Вряд ли он такого бы не знал и вряд ли такое потерпел бы, живо сослал бы невестку в места, не столь от Константинополя отдаленные… Или просто ему было не до того как раз в три последних года жизни, в очередной раз усмиряя болгар? Вопрос… По крайней мере, для версии остаются 5 лет самостоятельного правления Льва Хазарина.

Византийская императрица имела собственный двор (памятна равеннская мозаика, изображающая Феодору I со своими придворными и знатными дамами) с весьма сложной организацией, в принципе почти зеркально отражающей двор василевса; дворцом и его хозяйством заведовал евнух-препозит «священной спальни», которому подчинялись такие же евнухи, как он сам: протовестиарий (заведующий гардеробом), доместик стола (заведующий трапезами), виночерпий, референдарии (секретари, доставляющие прошения и т. п.), силенциарии (поддерживали покой и порядок во дворце), протоспафарии (высокопоставленные военные и гражданские чины) и меченосцы. Женским штатом всех уровней, от «фрейлин» до служанок, заведовала опоясанная патрикия при помощи женщины-протовестиарии, при этом положение каждой женщины в сложнейшей иерархии строго определялось саном или должностью ее мужа, сохраняясь и после смерти такового. При этом двор василисы вовсе не был отделен от двора василевса, словно султанский гарем – дамы были вхожи к императору, а не лишенные мужского достоинства брадатые чины – к императрице. При этом в гинекее могли укрываться преследуемые высокопоставленные враги государства или еретики (патриарх Анфим, которого все уже считали умершим, прожил у императрицы «за печкой» 12 лет!), там же плелись заговоры, в результате которых император прощался с троном, а то и жизнью (читатель увидит это в истории Феофано). Императрица играла важную представительскую роль в византийском государстве – как писал один из византийских историков, «когда нет августы, невозможно устраивать празднества, давать пиры, предписываемые этикетом». Добавим сюда непременное – по державной обязанности – посещение многочисленных церковных служб, совместный с василевсом прием иноземных послов и т. п. По мудрому замечанию Д. Херрин, рука и совет императрицы чувствуются во многих делах – например, женщина гораздо лучше разберется, какой именно отрез шелка следует послать в дипломатический дар арабскому халифу.

Императрица Феодора I с придворными дамами и евнухами. Мозаика базилики Сан-Витале, Равенна, Италия

В первую очередь благополучие новой императрицы и, скажем так, удержание ею занимаемого места зависели от того, сумеет ли она, и притом насколько быстро, дать жизнь престолонаследнику. В этом отношении показательна трагичнейшая история Льва VI Мудрого, родить которому сына смогла лишь четвертая жена. Пусть читатель не думает, что все было для него очень просто, раз он был император и самодержец, ибо нельзя скидывать со счетов Церковь. Лев, хоть и император, обязан был (по крайней мере, формально) исполнять церковные законы, а там четко прописано: за второй брак уже налагается епитимия – отлучение от Церкви на год-два, за третий – от трех до пяти лет (это уже называется «нечистота в Церкви», многоженство и блуд; как писал св. Василий Великий: «О многобрачии (имеется в виду, конечно, не полигамия, а ряд последующих браков. – Е.С.) отцы умолчали, как о деле скотском и совершенно чуждом роду человеческому. Нам же сей грех представляется тягчайшим блудом»), четвертый же брак был просто невозможен. Как писал св. Григорий Богослов, друг и современник св. Василия: «Первый <брак> есть закон, второй – снисхождение, третий – беззаконие. А кто преступает и сей предел, тот подобен свинье». Что же у императора Льва? За 9 лет, с 892 по 901 г., он похоронил трех жен (причем с первой путем и не жил – она была красивой, но слишком для такого дела благочестивой, истязала свою плоть и спала на полу на циновке), а наследника так и не завел. «Лимит» же браков был исчерпан. Зная, что он не бесплоден (третья жена умерла при родах вместе с ребенком), Лев завел любовницу, Зою Карвонопсиду – «Огненноокую», и стал испрашивать у Церкви разрешение на 4-й брак. Ему было отказано, более того, один церковный фанатик, Стилиан, ударил его в храме Св. Мокия палицей по голове, чуть не убив. Тем временем Зоя наконец-то подарила ему сына, будущего императора Константина VII Багрянородного. Передо Львом стояла тяжелая задача – обеспечить незаконнорожденному права на престол, тем более что жесткий и упертый патриарх, Николай Мистик, отказывался даже крестить младенца (пообещав сделать это, если Лев расстанется с его матерью). Явно решить все проблемы мог только официальный брак. Идя против патриарха, Лев дал притворное согласие расстаться с Карвонопсидой, окрестил сына, а потом не только не выгнал Зою, как того требовал Мистик, но обвенчался с ней и провозгласил августой, собственноручно короновав. Мистик лишил сана обвенчавшего Льва священника, а самого императора подверг отлучению. Лев запросил поддержку у глав церквей Рима, Александрии, Антиохии и Иерусалима, и двое последних иерархов тут же высказались в его пользу, затем и Рим высказался благожелательно. Главное, Льву удалось установить связь патриарха с сирийским мятежником Андроником Дукой, и уличенный Мистик оставил кафедру и удалился в ссылку, а собор 907 г. признал брак императора законным, равно как и все права Константина как престолонаследника. Тоже – та еще любовная драма! Но мы несколько отвлеклись, поскольку речь шла о рождении наследника.

Император Лев VI Мудрый. Современная мемориальная доска на построенном им храме Cв. Лазаря в Ларнаке, Кипр. Фото Е.В. Старшова

Тот самый сын Льва, Константин Багрянородный, с таким трудом появившийся на свет, оставил в своей «Книге церемоний» и описание многодневных празднеств, связанных с рождением престолонаследника. Такое событие праздновал не только двор, но и весь Константинополь. Это была череда аккламаций и недельного повального пьянства. Дело начиналось с церемонии наречения имени, в которой императрица по состоянию здоровья не участвовала. Сенат поздравлял императора, процессия шла в Великую церковь, где патриарх молился за счастливое разрешение от бремени. На ипподроме вывешивался флаг в знак того, чтоб народ на следующий день собирался смотреть гонки в честь нового Порфирогенита, т. е. Багрянородного (так именовали законного наследника престола, рождавшегося в особой Порфирной палате дворца, обустроенной при Льве III или Константине V) – именно там, перед народом Константинополя, называлось имя новорожденного. После этого следовали аккламации и гонки.

После этого наставал черед напитка, известного, как лохозема, дословно – «бульон колыбели». Во дворце им потчевали придворных по рангам в Зале Девятнадцати Лож, а в городе лохозему в течение недели выставляли для бесплатного народного употребления вдоль главной улицы – Месы, от Бронзовых ворот дворца до Форума Быка. Причем этот напиток выставлялся всякий раз, когда императрица рожала сына.

Руины константинопольского ипподрома. Гравюра по рисунку Оттавио Панвинио 1580 г.

Следующая важная церемония совершалась на восьмой день от рождения, и теперь ее главным действующим лицом становилась императрица. Ее спальня роскошно украшалась пурпуром и светильниками, и весь двор, естественно, группами и рангами, шел поздравлять счастливую мать, державшую на руках сына. Сначала поздравляли евнухи. Потом – женщины, при этом интересно отметить, что им давалось преимущество перед мужчинами – этим подчеркивалась особенность именно «женского праздника», и, к примеру, вдова мелкого чиновника опережала сенатора. Только после женщин шли на поклон мужчины, начиная с сенаторов и кончая последними чинами. При этом каждый нес маленький подарок.

Поскольку, по тогдашним воззрениям, женщина 40 дней после родов почиталась нечистой, именно на этот, сороковой, день приходилась церковная церемония очищения императрицы, после которой она допускалась к причастию, и тогда уже она могла участвовать в церемонии крещения сына, совершаемой патриархом в храме Св. Софии.

Однако, несмотря на всю эту помпу и великолепие, современники отлично осознавали, что у ребенка гораздо больше шансов быть ослепленным и оскопленным (по византийским воззрениям, калека не мог быть василевсом) и закончить мучительное существование в каземате, нежели наследовать трон. И все по причине постоянных государственных переворотов и цареубийств. Как в львином прайде – когда новый лев одолевает старого, он первым делом загрызает его львят во благо своих собственных будущих детей…

В случае, если императрица была бесплодна или не могла родить наследника, производя на свет лишь дочерей, скорее всего, ее – в государственных интересах – ожидал развод; впрочем, если василевс действительно любил свою василису, как Юстиниан Феодору, он мог поставить личное счастье выше задачи порождения сына. Другие законные поводы к разводу венценосной четы – доказанное (!) прелюбодеяние или покушение на убийство (то и другое – со стороны императрицы, разумеется). В последнем случае вполне могла быть применена смертная казнь.

Но в целом участь императрицы, как правило, заключалась в скончании дней своих в монастыре, причем не столь важно, отправлялась ли она туда как вдова свергнутого и убитого императора, или же, овдовев естественным путем, просто давала дорогу новой молодой венценосной паре – вдовство моментально понижало ее в ранге по сравнению со становившейся полновластной императрицей невесткой, и мало кто мог вынести это испытание. Разница заключалась лишь в том, что усопшая вдова «правильно» умершего мужа получала право покоиться рядом с ним в императорском мавзолее, вдовы свергнутых императоров, как правило, погребались в монастырях, по которым были прежде разосланы новой властью. Бывали, впрочем, и неунывающие вдовы, предпочитавшие новый брак монастырскому уединению, но это являлось скорее все же исключением из неписаного правила. Такова в общих чертах жизнь византийской императрицы – от брачного ложа до гробовой доски. А что же в частностях?

Галерея византийских императриц представляет нам самых разнообразных женщин, со своими достоинствами и пороками. О деяниях некоторых из них будет рассказано подробно далее. Понятно, что обладание властью и особенно стремление удержать ее подталкивало их порой на страшные преступления, и даже за иконными ликами прославленных в лике святых византийских императриц порой виден львиный оскал. Прокопий Кесарийский писал о своей современнице: «Что касается Феодоры, то ее разум непрестанно и прочно коснел в бесчеловечности. Она никогда и ничего не совершала по чужому внушению или побуждению, но с непреклонной настойчивостью всеми силами осуществляла свои решения, и никто не отваживался испросить у нее милости для того, кто стал жертвой ее недовольства. Ни давность времени, ни удовлетворенность от наложенного наказания, ни всякого рода мольбы, ни страх перед смертью… не могли склонить ее к тому, чтобы унять свой гнев. Одним словом, никто никогда не видел, чтобы Феодора примирилась с тем, кто досадил ей, даже после его смерти, но и сын умершего, словно нечто другое, принадлежавшее отцу, заполучив в наследство вражду василисы, передавал ее до третьего колена. Ибо ее пыл, крайне расположенный возбуждаться для того, чтобы губить людей, был совершенно не способен к умиротворению» («Тайная история», 15, 1–5). Не колеблясь, она устроила убийство готской королевы из одного лишь опасения, что ее державный муж, Юстиниан, посредством брака захочет присоединить к Византии королевство ост-готов в Италии: «Когда Амаласунта в своем нежелании обитать среди готов решила переменить и саму свою жизнь, задумав отправиться в Византий, как мной рассказано в прежних книгах (имеется в виду “Война с готами”. – Е.С.), Феодора призадумалась над тем, что эта женщина была знатного происхождения, к тому же царица, очень хороша собой и необыкновенно изобретательна в путях и средствах к достижению желаемого ею. Ее великолепие и исключительно мужской склад характера возбуждали в ней [Феодоре] подозрения, в то же время она боялась непостоянства своего мужа. Свою ревность, однако, она проявила не в пустяках, но решила злоумышлять против той, не останавливаясь и перед ее убийством. Тотчас она убедила мужа отправить послом в Италию Петра, причем только его одного. Посылая его, василевс дал ему поручения, о которых я рассказал в соответствующем месте моего повествования. Но из страха перед василисой я не мог открыть тогда истину о том, что произошло. Сама же она потребовала от Петра лишь одного – чтобы он как можно скорее убрал Амаласунту из числа живых, обнадежив его, что он будет осыпан великими милостями, если исполнит ее поручение. Тот, оказавшись в Италии (ибо природа этого человека не ведала, что значит испытывать колебания, готовя подлое убийство, когда имелась надежда заполучить какую-то должность или большие деньги), убедил Теодата (мужа и соправителя Амаласунты. – Е.С.), не знаю уж какими посулами, умертвить Амаласунту. Так-то он и дошел до чина магистра и удостоился, как никто иной, величайшей власти и величайшей ненависти. Таков был конец Амаласунты» («Тайная история», 16, 1–6; о ее убийстве см. у того же автора: «Война с готами», I, 4).

Императрица-регентша Ирина, прославляемая церковниками за свое «благочестие», не дрогнув, в 797 г. отдала приказ ослепить собственного сына – Константина VI, чтобы остаться у власти, как сообщает Феофан Исповедник: «В сем году[10] царь с матерью своею отправился в Прузию пользоваться теплыми водами; а 7 октября, 5 индиктиона, родился у него сын, которого назвали Леоном. Царь, получа о том известие, оставил мать на теплых водах со всею царскою свитою и с чиновниками, а сам на быстром корабле возвратился в город. Пользуясь сим случаем его мать переговорила с начальниками легионов и склонила их дарами и обещаниями низвергнуть сына ее и сделать ее единодержавною; иных она сама улестила, других чрез своих приближенных, и всех привлекши на свою сторону, выжидала только благоприятного дня к совершению своих замыслов. Между тем в Риме, по смерти папы Адриана, рукоположен был Леон, муж честнейший и во всяком отношении достоуважаемый. В марте месяце царь отправился против аравитян, имея при себе Ставракия, патриция, и прочих приближенных матери и двадцать тысяч отборного войска составленного из двух легионов. Ставракий и его соумышленники, видя мужество войска и самого царя, боялись, чтоб он не одержал победы; тогда и не успели б они в злоумышлении своем; и потому, задаривши стражу, заставили ее солгать, будто сарацины бежали. Царь, огорчившись сею неудачею, возвратился в город; а 1-го мая умер сын его Леон и он горько оплакивал его. 17 же июня, индиктиона 5, когда царь с конского ристалища возвращался во дворец святого Маманта, вышли против него начальники легионов, чтобы схватить его. Узнавши об этом, он сел в свою ладью и переплыл в Пилас, чтобы бежать в восточную провинцию. При нем находились друзья матери, которых он не знал; жена его также вышла к Тритону. Злоумышленники, друзья матери, посоветовавшись между собою, сказали друг другу: если соберется к нему войско, то уже невозможно будет овладеть им, и мы от него не скроемся, но он накажет нас. Между тем мать, собравши упомянутых начальников, с которыми она сговорилась, вошла во дворец, но узнавши о стечении войска к царю, пришла в великий страх, думала уже послать к нему епископов просить у него честное слово и остаться частною в своем доме; но тайно писала к друзьям своим, которые при нем находились: если вы не успеете в своем деле и не предадите его, каким бы то ни было образом, то я объявлю ему все, о чем с вами говорила. Они убоявшись схватили его во время молитвы, и посадивши в ладью, прибыли в город рано по утру 15 числа того же месяца и заключили его в порфирной зале, а в девятом часу страшно и безжалостно выкололи ему глаза по воле матери его и советников ее, что он едва-едва не умер. Солнце помрачилось на 17 дней и не давало лучей своих; корабли во мраке плавали наудачу; все говорили и сознавались, что солнце утратило свои лучи за ослепление царя. Таким образом его мать сделалась единовластною».

Были у василис и иного рода занятия в зависимости от их склонностей. Афинаида-Евдокия занималась философией и литературой, о чем потом будет рассказано подробнее. Феодора I пыталась направить блудниц на путь истинный и обеспечить их существование праведно зарабатываемым куском хлеба: об этом весьма сумрачно пишет Прокопий, равно как и о том, что некоторые предпочитали смерть «дому трудолюбия»: «Феодора, однако, радела и о том, чтобы придумать наказания для тех, кто грешил своим телом. И вот, собрав более пятисот блудниц, которые торговали собой посреди агоры за три обола – только чтобы не умереть с голода, – и отправив их на противолежащий материк, она заключила их в так называемый монастырь Раскаяния, принуждая их переменить образ жизни. Некоторые же из них ночью бросились с высоты и таким путем избавились от нежеланной перемены» («Тайная история», 17, 5–6). Тароватая армянка Феодора II тайком от мужа, Феофила, приторговывала, о чем также поговорим подробнее позже.

Золотой солид с изображением Константина VI и его матери Ирины

Хорошо пишет известный французский византинист Ш. Диль: «Обыкновенно довольно неверно представляют себе образ жизни цариц Восточной греческой империи. Бессознательно припоминая идеи, определившие положение женщины в Древней Греции, в средневековой России и на мусульманском Востоке во все времена, в византийских императрицах часто видят вечных малолетних, вечных затворниц, заключенных в гинекее под строжайшим надзором вооруженных евнухов, принимающих только женщин и “безбородых мужчин” (то есть евнухов), как выражались в Византии, да старых священников, показывавшихся публично лишь при самых редких церемониях, и то под плотными покрывалами, скрывавшими их от нескромных взглядов, содержавших свой особый женский двор, строго отделенный от двора василевса, словом, ведущих в христианском обществе жизнь мусульманского гарема. Хотя такое мнение об образе жизни византийских цариц очень распространено, тем не менее оно не вполне основательно. Немногие государства отводили женщине столько места, предоставляли ей более значительную роль и большее влияние на политику и правительство, чем Византийская империя. Это, по верному замечанию Рамбо, “одна из отличительных черт греческой истории Средних веков”. Не только было много императриц, пользовавшихся всемогущим влиянием на своих мужей в силу обаяния своей красоты или превосходства ума, это ничего бы еще не доказывало, так как все любимые султанши делали то же самое. Но в империи, основанной Константином, почти в каждом веке встречаются женщины или царствовавшие сами, или, что еще чаще, полновластно распоряжавшиеся короной и поставлявшие императоров. Этим царицам принадлежало полновластие и торжество церемоний, в которых проявляется внешним образом блеск власти, и те торжественные акты, в которых сказывается реальная власть. Даже в интимной жизни гинекея находишь следы всемогущества, которым законным образом пользовались византийские императрицы, а в общественной жизни, в той политической роли, какую ей отводили ее современники, это всемогущество выступает еще ярче».

Отсутствие императрицы у императора (в случае ее смерти, развода) воспринималось как страшная аномалия, нарушение миропорядка, и посему «свято место» немедленно должно было быть заполнено. С другой стороны, в случае смерти императора василиса выступала в роли хранительницы власти до передачи ее новому императору, причем императрицы нередко не только пользовались правом выбора нового василевса (как вдова Зенона Ариадна в V в., сделавшая это по требованию народа, например, или Зоя «Могучая» в XI в.), но и пытались узурпировать власть, удачно (Ирина в конце VIII в.) или не очень (Мартина в начале 640-х гг.). Вполне допустимо было, что вдова становилась регентшей при малолетнем сыне (та же Ирина, Феодора II, Зоя Карвонопсида, Феофано) или даже пасынке (Евфросинья при Феофиле на рубеже 820—830-х гг.), и при этом была практически столь же всемогуща, как василевс, и в этом – интересная особенность: императрица-вдова становилась могущественней, нежели была при жизни супруга. Интересные мысли высказывает Д. Херрин по поводу того, что императрица порой обладала властью, вполне равносильной власти императора, если использовала в качестве проводника своих идей и исполнителя замыслов патриарха (пер. с англ. – Е.С.): «От византийских императоров ожидалось исполнение двух особенных аспектов управления: им приходилось вести свои войска в бой и играть значимую роль как главы Церкви. Но всегда находились [императоры], правившие “с кресла”, подобные Юстиниану, и использовавшие искусных полководцев – таких, как Велизарий и Нарсес – для исполнения военных задач. Женщины-правительницы в этом отношении не были ущемлены, поскольку тоже могли использовать полководцев, чтоб те вели их войска в бой. Но в случае с Церковью женщина-правитель была лишена возможности действовать из-за своего пола: [ведь] женщины не могли быть священниками, не допускались они и в святое пространство храма, окружавшее жертвенник (т. е. в алтарь, хотя это не совсем справедливо для ранней Византии – см. в след. главе конфликт Пульхерии с Несторием по этому поводу. – Е.С.). В этом отношении женщинам-правительницам пришлось претворить в жизнь новые методы, [заключавшиеся] в сотрудничестве с патриархом, который, как церковный руководитель-предстоятель, был им более-менее удобен [для их целей]».

Итак, если у кого-то и был в мыслях образ византийской императрицы, как бесправной затворницы императорского гинекея – кишевшего злобными и алчными евнухами[11] – и молитвенницы, то он, полагаем, рассеялся. Интересно было бы оценить, как в них уживалась христианская вера с подобного рода преступными деяниями, но вряд ли современному человеку это под силу: для этого самому надо быть полностью византийцем – коварным и многоликим, слабые руки которого уже не могут держать меч, но еще достаточно сильны для того, чтобы орудовать кинжалом и палочкой для письма. Опять же: что верно для одного исторического периода, будет совершенно неверным для другого. Византию никак нельзя рассматривать, как нечто застывшее – а порой именно так, к сожалению, и поступают. Чтобы наглядно показать ошибочность такого воззрения, достаточно провести параллели с собственной историей – разве Русь эпохи Всеволода Большое Гнездо, Ивана Грозного и Екатерины Великой – одно и то же? В первую очередь, касательно идей, не говоря уж о внешних формах? Конечно, нет. Если Византия эпохи расцвета считала позорным отдавать своих порфирородных принцесс варварам, то поздние василевсы сами охотно брали в жены латинянок! Или вот извечная аксиома о том, что женщина – немощный сосуд греха, орудие диавола, охотно воспринятая Московской Русью: была ль она верна для Византии, как об этом обычно принято говорить, писать и думать? Что, византийки правда падали в обморок, если ненароком увидят свою нагую грудь? Святость церковного брака – а для кого она, собственно, была?.. Во всем этом следует разобраться, прежде чем рассказывать о наших героинях, а тем более – оценивать их деяния.

Изображение женщины. Ранневизантийская мозаика

Выше уже было отмечено, что одной из составляющих Византии было греко-римское наследие. В нем далеко не последнюю роль играл своего рода культ тела. Здорового, красивого и, естественно, нагого, ибо иначе ни здоровья, ни красоты не увидать. Так вот, прежде, чем начать разоблачать укоренившийся стереотип о войне византийской христианской культуры с наготой, начнем со своего рода культурного шока. Как говорится, обрушим стену обороны лихим таранным ударом, а уж потом пойдем на штурм. В связи с нынешней политической ситуацией читателю вряд ли в скором времени представится возможность попасть в итальянский город Равенну – столицу поздней Западной Римской империи – абсолютно христианского государства, кстати говоря. Но есть книги, видео, фото, все это широкодоступно. Среди сохранившихся ее памятников той эпохи обращаем внимание на два баптистерия, т. е. здания для совершения обряда крещения: баптистерий еретиков-ариан неподалеку от арианского же собора Св. Духа и баптистерий православных, он же баптистерий Неона, около городского собора, выстроенного в XVIII в. на месте древней базилики Урсианы. Так вот, на куполах обоих зданий изнутри прекрасной мозаикой выложены сцены крещения Иисуса Христа в реке Иордан, причем у центрального персонажа яснейше отображено все то, что анатомически отличает мужчину от женщины. Отметим особо: на еретиков не свалишь, у православных – ровно то же самое. При желании количество примеров можно увеличить, но не в этом задача. Могут заметить, что «это не Византия» (что верно для данного исторического отрезка, но неверно в целом – Равенна в VI–VIII вв. была столицей византийского экзархата, и именно равеннские мозаики из базилики Сан-Витале с изображением Юстиниана, Феодоры и их придворных публикуются во всех работах по Византии и даже вплоть до школьных учебников), но суть в другом – показать, что нагота не чужда и тем более не враждебна христианству, бывшему тогда единым для Запада и Востока (тем паче, что С. Иванов указывает на совершенно подобный рельеф с признаками пола крещаемого Спасителя V–VI вв. из собрания Стамбульского археологического музея)[12]. Если б в Византии не было эпохи иконоборчества (VIII–IX вв.), лишившей нас большей части древнего искусства, именно это мы бы видели в Греции, Турции и других обломках империи (только благодаря тому, что Италия, Кипр и Египет к тому времени отпали от Византии, мы и имеем редчайшие сохранившиеся там прекрасные образцы древнего мозаичного и иконописного искусства)[13]. Прочие равеннские мозаики, изображающие Христа в виде бритого римского патриция, пышущего мощью и здоровьем, хотя и одетого (напр., Добрый Пастырь в мавзолее Галлы Плацидии), тоже льют воду на мельницу античного культа тела – изможденный семитский Христос, Муж Скорбей – идеал более поздней Византии!

Крещение Христа. Мозаика купола баптистерия ариан. Равенна, Италия. Фото Е.В. Старшова

Со всей империи в Константинополь свозились древние статуи языческих божеств[14], в т. ч. нагих, помещаемые на ипподром и во дворцы императоров и вельмож, а также в храмы – Св. Софии, например. Ф. Грегоровиус пишет: «Император (Константин. – Е.С.) грабил города эллинов, чтобы их художественными сокровищами разукрасить новую столицу (а именно: Афины, Кизик, Цезарею[15], Траллес[16], Сарды, Саталию[17], Антиохию, Кипр и Крит…)… Творения Алкамена, Фидия, Праксителя, Мирона и Лисиппа не были покинуты на разрушение христианам, но оказались предназначенными на украшение нового Рима. Столица на Босфоре превратилась в богатейший художественный музей… В древней церкви Св. Софии были собраны, словно в светской художественной галерее, 427 статуй; среди них можно было видеть изображения богов: Зевса, Афродиты (!!! – Е.С.), Артемиды и жрицы богини Афины (лишь Юстиниан при перестройке храма Св. Софии удалил оттуда статуи языческих божеств и распределил их по городу[18]). Геликонских муз, пощаженных Суллой, Калигулой, Нероном и готами, Константин установил в своем дворце; статуя пифийского Аполлона и золотой дельфийский треножник послужили ему для украшения гипподрома». Не меньшим «частным музеем» античных шедевров был, например, дворец евнуха Лавса, известного тем, что именно ему епископ Палладий Еленопольский посвятил свой знаменитый «Лавсаик» – собрание повествований о св. людях – любопытное сочетание интересов у евнуха, не правда ли? Согласно Б. Хьюз, именно он привез в столицу колоссальное изваяние Геры Самосской, Афродиту Книдскую (известную тем, что Пракситель впервые в истории искусства изваял ее обнаженной) и Зевса Олимпийского, которые погибли в пожаре 475 г. вместе с дворцом евнуха и его библиотекой из 120 000 книг. Она же пишет: «Показательно, что Иоанн Эфесский… жаловался, что простой народ в Константинополе принимал христианское воплощение города за изображение Афродиты… На… удивительной Пейтингеровой скрижали… доподлинно видно, как именно изображали Константинополь: Афродита, богиня вожделения, богиня, которая, по мнению древних, питала как eros (страсть), так и eris (распри или войны)». Константинопольские «патрии» – легенды о городе, сложившиеся в VIII–X вв. – упоминают статую Афродиты следующим образом: «Изваяние Афродиты держит гребень. Поскольку появились у римских женщин губительные вши, они все состригли волосы и [гребни для них] оказались бесполезными. Помолились они Афродите, чтобы волосы снова выросли, и почтили ее статуей, держащей гребень» («Патрии Константинополя», II – О статуях, 7).

Тот же источник сообщает такой интереснейший рассказ: «О больнице Феофила. На так называемой Зевгме, наверху холма, выглядящее весьма внушительным здание больницы: Константин Великий построил его в качестве публичного дома. <Был он и домом патрикия Исидора, а затем женским монастырем, Феофил же сделал из него больницу>. Стояла здесь статуя на витой каменной колонне – Афродиты: сюда ходили ищущие любви и совокуплялись с жившими здесь блудницами. Кроме этого здания, не было другого публичного дома или любой проститутки, а внутри самого здания между колоннами были разгородки с кольцами и занавесами, и так в беспутстве развлекались искатели любви. Статуя эта была проверочной для женщин и девушек, чья чистота подвергалась сомнению, и богатых, и бедных: если кто-то нарушал чью-то девственность – а многие в этом не признавались, – то говорили им родители и друзья: “Пойдем-ка к изваянию Афродиты, и если ты чиста, то это выяснится”. И когда они приближались к подножию статуи, то кто была неиспорченной, та проходила невредимой, а вот кто осквернилась или утратила свою девственность, то, когда она приближалась к колонне со статуей, внезапный припадок затмевал ее рассудок, и она против своей воли и желания, подняв при всех одежды, показывала всем свои срамные места. Точно так же это происходило и с замужними, если они тайком блудили. И удивлялись все, и верили в случившееся прелюбодеяние, когда те признавались. А сестра жены бывшего куропалата Юстина [впоследствии – императора Юстина II] разбила эту статую из-за того, что и ее срамные места показались, после того как она, соблудив, проехала там верхом во Влахернскую баню, так как случился страшный ливень и невозможно было плыть на императорских дромонах» («Патрии Константинополя», II – О статуях, 65).

Афродита. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Самое интересное, что эта «колонна девственниц», стоявшая недалеко от храма Св. Апостолов, видимо, сохранилась: С. Иванов «нашел» ее внутри мечети Сюлеймание на вершине холма Оксия. Это одна из 4 гигантских внутренних колонн, стоящих по две между северными и южными опорными столпами, северо-восточная, дальняя от входа в мечеть. Через много веков после разрушения статуи родственницей Юстина II (см. дальше в основном тексте) Михаил VIII воздвиг на колонне изображение архангела Михаила, перед которым стоял на коленях сам, протягивая архангелу символическую модель Константинополя. Русский паломник Зосима отметил: «Стоит столп велми высок, а на столпе стоит ангел страшен велик и держит в руце скипетр Царяграда и противу ему стоит царь Константин, держит в руках своих Царьград и дает на соблюденье тому ангелу». После одного из землетрясений архангел лишился головы, а василевс выронил из рук «Константинополь». В XVI в турки перетащили колонну в мечеть, укоротив ее на 1,3 м, подогнав под остальные.

Кроме Афродит, упоминается в «Патриях» и о статуях Гермафродита, и Приапа с возбужденным членом, и еще много о чем. В «Кратком представлении из хроник» сказано: «В Сенате были поставлены возницы на их повозках и помещены на астрономическом приборе, где стоят статуи Артемиды и Афродиты» («Храмы и стены», 8).

Афродита Пергийская. Тип Венеры Милосской. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Христодор Коптийский на рубеже IV–V вв. поведал в стихах о статуях, украшавших знаменитый столичный гимнасий Зевксиппа, выстроенный еще великим благоукрасителем прежнего города Визáнтия императором Септимием Севером на рубеже II–III вв., долгое время бывший одним из красивейших зданий Константинополя и сгоревший при восстании «Ника» против Юстиниана. Приводить все произведение не будем, и даже перечислять статуи – а вот пару цитат приведем, чтоб никто не заподозрил автора сей книги в том, что он выдает желаемое за действительное – вот конкретное описание полуголой Афродиты в христианской столице:

Но это – сугубо мужской взгляд, со стороны автора. Но античные боги и герои, выставленные в столице, точно так же смущали византиек, как богини и героини – их мужей. Свидетельство – в знаменитом «Житии» константинопольского юродивого Андрея, объясняющего эротизм знатной дамы, разумеется, бесовщиной; опустим начало ее эротических фантазий, где к ней приставал с бесстыжим предложением эфиоп, далее читаем: «Сон снова овладел ею, и вот – пёс огромный, черный и бесстыдный обнял ее и стал целовать уста в уста словно человек. Охваченная дрожью, она пробудилась ото сна и в страхе молвила самой себе: “Горе мне, несчастной и грешной, ибо лукавый влюбился в меня и вовсе не дает мне покоя; и что мне делать, не знаю. Отчего со мной это случилось, не ведаю”. На другую ночь снова видит она, будто стоит в театре, где проводились конные бега, и целует находящиеся там статуи, подстрекаемая развратным стремлением к соитию с ними. И опять она наблюдает, как пес хватает ее и убегает. А потом она увидела, будто ест лягушку, а то и змею, и пресмыкающихся, и других тварей, еще хуже, чем эти». Вот такая история Пигмалиона наизнанку. Тем не менее, несмотря на осуждение церковников, античные статуи много веков украшали Константинополь. Некоторые шедевры гибли в нередких для столицы пожарах, но большая часть благополучно дожила до 1204 г., когда их разрушили или переплавили овладевшие городом крестоносцы (красочный рассказ об этом сохранил очевидец трагедии, историк Никита Хониат).

Мы привыкли видеть в византийской литературе в лучшем случае два пласта – церковное наследие (проповеди, толкования, гимны и т. п.) и не менее назидательные исторические сочинения (по большей части проистекающие из того же источника). Но как читателю покажется это? Вот несколько фрагментов византийской эротической прозы Аристенета, чудом дошедших до нашего времени, для которого она, пожалуй, весьма скромна: «У подножия платана протекает чудесный, удивительно холодный источник – в этом нетрудно убедиться, если ступить туда ногой, – и столь прозрачный, что, когда мы с Леймоной плаваем и сплетаемся в любовных объятьях, наши тела отчетливо различимы в воде. И все-таки глаза не раз обманывали меня, оттого что груди моей любимой похожи на яблоки: я протягивал руку к яблоку, плывущему между нами в воде, принимая его за круглую грудь моей Леймоны. Сам по себе, клянусь нимфами его вод, прекрасен источник, но еще большую прелесть придавал ему убор из благовонных листьев и тело Леймоны. Хотя она на диво хороша лицом, но, когда разденется, кажется, у нее совсем нет лица из-за красоты того, что скрыто одеждой».

«С головой на груди любимой я лежал без сна, приникнув губами к ее бьющемуся сердцу. Нет, неправильно говорят некоторые, будто только один путь ведет к полному наслаждению! Ведь некрасивые женщины не дают нам познать любовь, и никто не вкусит с ними ни начала, ни завершения любовного наслаждения. Ведь удовольствие, получаемое от еды, тоже приводит к одному концу – к насыщению, но одни кушания питают и услаждают, а от других отворачиваешься с отвращением».

«Девушка взяла мою руку и начала играть пальцами, чуть стискивая их в суставах, при этом очаровательно рассмеялась, и во взгляде ее появилось желание – прежде глаза были скромны, теперь стали любовью полны. И вот в любовном исступлении она притянула мою голову к себе и поцеловала меня с такой страстью, что не могла оторвать губ от моего рта и почти раскровянила его своим поцелуем. Когда девушка приоткрывала свои губы, в душу мне лилось сладостное дыхание, не уступавшее запаху благовоний, которыми пахло ее тело. Дальнейшее (ты ведь знаешь, что за этим следует) можешь вообразить себе, друг мой, сам – мне незачем тратить лишних слов. Скажу только, что всю ночь мы состязались друг с другом в том, кто любит сильнее, и когда во время ласк обменивались нежными словами, они от наслаждения замирали у нас на губах».

Аполлон и Дафна. Византийская резьба по слоновой кости. Археологический музей Равенны, Италия. Фото Е.В. Старшова

«Я стоял на прибрежной скале и тащил из воды чудесную рыбу, которая попалась мне на крючок, такую большую, что удочка гнулась под ее тяжестью; тут ко мне подходит какая-то красавица с лицом, исполненным естественной прелести, как у растения в лесу или в поле. Я сказал себе: “Эта добыча получше прежней”. Тут девушка: “Посторожи мне, – просит, – ради твоего покровителя Посейдона одежду, пока я омоюсь в волнах”. Разумеется, я обрадовался и с большой готовностью согласился в предвкушении увидеть ее нагой. Стоило девушке снять последний хитон, как я обмер, глядя на сверкающую красоту ее тела: густые черные волосы оттеняли белизну ее шеи и румянец щек; оба эти цвета, сами по себе светлые, в соседстве с черным кажутся еще более сверкающими. Раздевшись, девушка сейчас же бросилась в воду и поплыла: море было тихим и спокойным. Тело девушки белизной не уступало пене набегающих валов. Клянусь Эротами, если б до этого я не видел ее, наверное, принял бы за одну из прославленных Нереид. Когда ей довольно было морских омовений, ты бы сказал, взглянув, как девушка выходила из воды: “Так живописцы рисуют с достоинством выходящую из волн Афродиту”. Я сейчас же подбежал и подал красавице гиматий, шутя с ней и поддразнивая ее. А она (девушка, видимо, была неприступна и строгих нравов) покрылась гневным румянцем и от возмущения еще больше похорошела лицом, а глаза ее, хотя негодовали, были сладостны, подобно тому как звездный огонь все-таки – скорее свет, чем огонь. Она сломала мою удочку, а рыбу кинула в море; я же стоял в растерянности, оплакивая свой улов, а еще более ту, кого не смог уловить».

Знаменитый ритор и историк IV в. Агафий Миринейский, младший современник и продолжатель Прокопия Кесарийского, в молодости баловался язвительными эпиграммами и эротическими стихами; показательные фрагменты: «С девушкой лег я неслышно и, грудь охвативши // Нежную долго ласкал, милой целуя лицо» и «Раз мне пришлось одному возлежать меж двух женщин». А вот тройка примеров поизящнее:

В другом произведении поэт уговаривает отца с пониманием отнестись к обретенному его дочерью сексуальному опыту:

Саркофаг с вакхической сценой. Археологический музей Анталии, Турция. Фото Е.В. Старшова

Также Агафий бесстрашно развивает древний античный мотив, уподобляющий любовь и смерть: не будем особо распространяться по этому поводу, хотя есть многое, что сказать; вспомните хотя бы многочисленных эротов на римских саркофагах, и эта мысль, кажущаяся, возможно, на первый взгляд странной, сразу потеряет свою странность; безумие любовного соития, ведущего, если это действительно от души, к экстазу и временной потере сознания при оргазме, также приравнивалось древними к смерти – и следующему за ней непременному возрождению:

Если кто полагает, что со временем нравы и литература в Византии изменились, – заблуждается. Вот пара фрагментов из сатирического диалога «Мазарис» (XV в.) – эпохи падения Византии! Турки, что называется, у ворот, а тут… В загробном царстве некто Голобол – императорский секретарь, ритор и врач – рассказывает своему новопреставленному другу Мазарису: «Когда, мой ненасытный до расспросов друг, божественный император (Мануил II. – Е.С.) после падения презренного сатрапа (поражения турецкого султана Баязида Йилдырыма от войск Тамерлана при Анкаре в 1402 г. – Е.С.) вернулся из Италии и Британии в Константинополь, стрекало похоти не дало мне спокойно и пристойно жить, постоянно бывать во дворце в обществе придворных и, как прежде, только ждать императорских повелений. Вскоре сластолюбивыми глазами взглянув на одну монахиню, свою прежнюю возлюбленную, побывавшую уже в тысяче рук, я снова воспылал к ней любовью, вернее был ею околдован, так что дни и ночи проводил с этой грязной женщиной. Однажды божественный император много часов напрасно разыскивал меня, чтобы диктовать мне; на это он разгневался, и потому ангел зла Филомматий стал моим соперником» (6). Подключившийся к разговору другой покойник, Падиат, упрекает Голобола: «Дурак и хвастун, если всемогущий и прозорливый император назначил бы второго секретаря, когда ты был бы всегда к его услугам и не выходил из дворца ни днем, ни ночью, у тебя были бы причины обижаться и потом законно “месть своему сопернику в помышленьях лелеять, покуда она не свершится”, как сказал Гомер, и жаловаться на несправедливость нашему прекрасному другу Мазарису. Но ведь очень часто, тысячи раз император тебя разыскивал и не мог найти, и важнейшие государственные дела и бумаги оставались не доведенными до конца и недописанными, а это влекло за собой ущерб для благополучия государства, а ты, неуловимый, днем и ночью пропадал у богатой, веселой распутницы, к тому же монахини, всех превзошедшей в пороке» (9).

Хорошо, это – светская литература. Но даже в таком суровом и глубоко антижизнерадостном ранневизантийском сочинении, как «Лествица» (кон. VI в.), нагая Античность все же до конца не сдается. Святой Иоанн приводит интересный рассказ о человеке, увидевшем голую женщину, – и это подвигло его не на развратные мысли, а к обращению ко Творцу, создавшему такое прекрасное диво: «Поведал мне некто об удивительной и высочайшей степени чистоты. Некто увидев необыкновенную женскую красоту, весьма прославил о ней Творца, и от одного этого видения возгорел любовию к Богу и пролил источник слез. Поистине удивительное зрелище! Что иному могло быть рвом погибели, то ему сверхъестественно послужило к получению венца славы. Если такой человек в подобных случаях всегда имеет такое же чувство и делание, то он воскрес, нетленен прежде общего воскресения» («Лествица, возводящая на небеса», степень 15).

Сад земных наслаждений (деталь). Художник И. Босх., Музей Прадо, Мадрид, Испания

Более того: античная нагота не только «удержалась» в раннем византийском богословии, с веками она утверждалась и отвоевывала новые позиции. На рубеже X–XI вв. св. Симеон Новый Богослов явился предвестником Возрождения с его культом красивого тела. Рассматривая в совокупности дух, душу и тело, св. Симеон постулирует, что плоть – не противник духовной сущности человека (как полагали многие древние святые – Симеон Столпник, вжививший в плоть веревку, Антоний Великий, ни разу не обнаживший тело для омовения, и др., а некоего авву Павла вообще от одного вида женщины разбил паралич, как сообщил св. Иоанн Кассиан в «Собеседованиях» (24, 4), но напротив – помощник его спасению. Он объявил плоть божественной, утверждая, что каждый член его тела (не исключая и того самого члена) – это Христос, и именно поэтому не следует стыдиться обнаженности («И член – Христос. Затрепетал же ты и устыдился? // Но Бог не устыдился сделаться тебе подобным!» – Гимн 15).

Святой Симеон рассуждает, конечно, о божественной любви, но в каких сплетениях словес! Он расходится до того, что любовь божественная приобретает у него откровенно сексуальные формы; это не ново для Античности, тут можно вспомнить учение велемудрого Платона о божественном Эросе, который ведет человека от половой любви и размножения, как блага (оставить вместо себя своих детей – тоже стремление к вечности), пробуждая стремление к прекрасному, переходя от любви к телам к любви к душам, к нравственной и благой жизни, затем – к любви к знаниям, наукам, искусству, и, наконец, высшая ступень – к любви самому добру, красоте, идеалу; это также выражено учением о двух Афродитах – Небесной (Урании) и Земной (Вседоступной), позднее развитом неоплатониками (у которых христианство многое позаимствовало, да и многие древние и средневековые Отцы увлекались неоплатонизмом – напр., Блаженный Августин, Великие Каппадокийцы (святые Василий Великий, Григорий Богослов и Григорий Нисский), мученик «от философии» Боэций, армяно-византийский философ Давид Анахт и схоласт Фома Аквинский). Через Афродиту Вседоступную душа восходит к Афродите Небесной, а та ведет ее уже к Богу, с которым она сливается в экстазе. Но поистине, на первый поверхностный взгляд удивительно встретить то же воззрение на закате Византии. Вот что пишет св. Симеон:

«…Многочисленны ее (любви. – Е.С.) названия, многочисленны действия, еще более многочисленны признаки, божественны и бесчисленны ее свойства, но природа у нее одна и одинаково скрыта тайной ото всех – и от ангелов, и от людей, и от всякой другой твари, даже неведомой нам. Смысл ее непостижим, слава недосягаема, намерения неизъяснимы: она вечна, ибо не знает времени, не созерцаема, ибо мыслится, но не постигается. Много красот у этого нерукотворного святого Сиона, и кто узрел их, того уже не радуют вещи, видимые чувственным взором. Дайте мне сначала побеседовать с ней немного, поговорить с ней и излить пред ней то томление, которое есть во мне.

Когда я, возлюбленные мои отцы и братья, вспомнил о красоте непорочной любви и внезапно свет ее обрелся в моем сердце, меня объяла ее сладость, мои внешние чувства умерли, я потерял житейский разум и уже не помнил про то, что меня окружало. Потом, сам не знаю как, она опять отступила от меня и оставила меня одного оплакивать мою слабость.

Любовь небесная и любовь земная. Художник Тициан. Галерея Боргезе, Рим, Италия

О любовь вожделенная! Блажен возлюбивший тебя, ибо он уже не захочет страстно любить красоту тварную. Блажен, кто сплелся с тобой божественным вожделением (!!! – Е.С.), ибо он откажется от целого мира и, сближаясь с любым человеком, не потерпит вреда. Блажен, кто осыпал поцелуями твои красоты и насладился ими в полноте желания! (!!! – Е.С.) Душа его освятится от чистых капель твоей воды и крови. Блажен возлюбивший тебя с вожделением (!!! – Е.С.), потому что изменится он изменением добрым и обрадован будет духом и душою, ибо существуешь ты, веселие неизреченное. Блажен стяжавший тебя, ни во что вменит он сокровища мира, ибо подлинное, неистощимое богатство – это ты. Блажен и триблажен тот, кого ты избрала себе. Бесславный на вид, он будет славнее всех славных и всех почитаемых почтеннее и выше…» (Поучение I).

И в XIV в., развивая положения св. Симеона, св. Григорий Палама не считает человеческое тело злым началом и источником греха.

Все это не случайно, поскольку Ренессанс с его культом нагого тела[19] не взялся «ниоткуда», но был подготовлен Византией. «Исход» византийской интеллигенции и деятелей искусства в Италию, начавшийся еще века за полтора до падения Византии, фактически «оплодотворил» ее, и она успешно «разродилась» тем невиданным по силе и масштабу культурным прорывом, который потом станет известным, как Возрождение. Как пишет Д.И. Геанакоплос: «Византийские ученые-эмигранты своей деятельностью в передаче, объяснении и интерпретации богатого опыта классического и патриотического эллинизма… внесли фундаментальный, если не ключевой вклад в расширение горизонта итальянской возрожденческой мысли и знания». Именно византийцы учили первое поколение итальянских гуманистов; только общий упадок и османский меч прервали появление Возрождения там, где, по сути, идеалы и мысли Античности так никогда и не умирали. Достаточно обратиться к произведениям Феодора Метохита, Гемиста Плифона и др.

Излишне говорить о том, что половое воздержание, в т. ч. внутрисемейное, почему-то яростно проповедуемое в нынешних приходах РПЦ, не имеет никаких византийских корней. Напротив. Интересны правила Гангрского церковного поместного собора (ок. 340 г.), некоторые из которых стоит привести; сразу же отметим, что они входят в состав «Книги правил св. апостол, св. соборов Вселенских и поместных и св. отец», т. е. являются поныне действующим церковным законодательством!

«Правило 1. Если кто порицает брак, и гнушается верною и благочестивою женой, с совокупляющеюся своим мужем или её порицает, как не могущую войти в Царствие, тот да будет под клятвой (т. е. проклят. – Е.С.).

Правило 4. Если кто-либо о женатом пресвитере рассуждает, что он не достоин причащаться Приношения, когда таковой совершил Литургию, – да будет под клятвой.

Правило 9. Если кто-либо девствует или воздерживается, удаляясь от брака, как гнушающийся им, а не ради самой доброты и святыни девства, да будет под клятвой.

Правило 10. Если кто из девствующих ради Господа будет превозноситься над бракосочетавшимися, да будет под клятвой.

Правило 14. Если какая-нибудь жена оставит мужа и отойти восхочет, гнушаясь браком, да будет под клятвой».

Бывали и совершенно курьезные случаи, когда, например, опостылевших супругов церковники решили принудить заняться сексом, как явствует из 7-го письма митрополита Навпакта Иоанна Апокавка в начале XIII в. Э. Калделлис пишет об этом случае: «Апокавк столкнулся и с другой парой в деле о разводе: жена Ирина абсолютно не выносила своего мужа Константина. Она не хотела спать с ним, соседи насмехались над ними, и он съеживался при ее приближении. Представители епископа пытались запереть их обоих в маленькой комнатке, чтобы заставить заниматься любовью, но она кусала его пальцы и ногтями раздирала до крови его руки. Константин, в конце концов, отчаялся в этом катастрофическом браке и попросил развода. Апокавк дал на него санкцию, сказав, что легче было бы соединить огонь и воду, чем Константина и Ирину». Интересное сочетание интересов блудилища и Церкви приводит Н. Болгов: «По указаниям современников, даже в Иерусалиме было множество блудниц, которые обслуживали пеструю многонациональную клиентуру из местных жителей, торговцев и паломников. Как ни парадоксально, работа императорского инспектора борделей в византийской администрации считалась настолько почетной, что в 630 г. в Палермо на этот пост был назначен местный епископ».

Уникальный древний указатель к публичному дому – надо дойти до перекрестка (обозначен крестом), свернуть налево (левая стопа), там будут женщины (женская голова слева от стопы) и любовь (сердце). Эфес, Турция. Фото Е.В. Старшова

Насчет паломников – прекрасную картину дает «Житие» Марии Египетской – интереснейший образчик византийской литературы VII в. Оно содержит изрядную долю не то что эротики, а просто порнографии, так что создается полное впечатление, что в изображении глубин падения героини автор (иногда им считается сам св. Софроний, патриарх Иерусалимский) явно переусердствовал на потребу слушателям или читателям.

Вот ее исповедь перед аввой Зосимой: «Коротко скажу, чтобы ты узнал, как похотлива я была и как падка до наслажденья: 17 лет, да простишь ты мне это, я торговала собой и, клянусь, не ради корысти, ибо часто отказывалась, когда мне предлагали плату. Поступала я так, безвозмездно совершая то, чего мне хотелось, чтобы привлечь к себе большее число желающих. Не думай, что я не брала денег, потому что была богата: мне приходилось просить подаяние или прясть, но я была одержима ненасытной и неудержимой страстью пятнать себя грязью. Это была моя жизнь: я почитала жизнью постоянное поругание своего тела. Проводя так дни свои, однажды летом я замечаю большую толпу мужчин, ливийцев и египтян, спешащих к морю, и спрашиваю одного из прохожих: “Куда торопятся эти люди?” Он ответил, говоря: “В Иерусалим на праздник честного воздвижения креста, который наступает через несколько дней”. Я сказала ему: “А возьмут они с собой меня, если я захочу плыть с ними?” Он мне: “Если у тебя есть деньги на проезд и на пропитание, никто тебе не помешает”. Я ответила ему: “Правду сказать, брат, у меня нет ни на проезд, ни на пропитание. Все же я пойду с ними на нанятый ими корабль, и, угодно им это или не угодно, они должны будут меня кормить, ибо за проезд я заплачу своим телом”. Мне хотелось отправиться с ними (прости мне, авва), чтобы иметь много любовников к услугам своей похоти… Тот юноша, услышав мои бесстыдные слова, со смехом пошел прочь. А я бросила свое веретено (иногда я его носила с собой) и побежала к морю вслед за бегущей туда толпой, повстречавшейся мне. Заметив на берегу каких-то юношей, около десяти или более человек, крепких телом и стремительных в движениях, показавшихся мне подходящими для того, к чему я стремилась (юноши, видимо помогали своим спутникам подняться на корабль, ибо некоторые пришедшие раньше уже заняли свои места), по великому своему бесстыдству, я вмешалась в их толпу и сказала: “Возьмите меня с собой, я буду вам не без пользы”. Добавив еще более непристойные слова, я всех заставила рассмеяться. Юноши, увидев мою готовность ко всяческой разнузданности, взяли меня на свой корабль, а так как медлить было не для чего, он снялся с якоря. Как я поведаю тебе о дальнейшем, отец? Чей язык мог бы передать и чье ухо выслушать, что было в пути? К чему только не побуждала я этих несчастных даже против их воли?! Нет такого сказуемого или несказуемого разврата, в котором я не была бы для этих несчастных наставницей… Так мы достигли Иерусалима. Все дни, которые я прожила в городе до праздника, я провела так же, если не более позорно. Уже мало мне было юношей, с которыми я имела дело во время плавания и которые в пути служили мне, и я совратила многих других, выбирая для этого и жителей Иерусалима и чужеземцев». Кстати, согласно византийскому медицинскому кодексу из Флоренции (мы еще не раз встретимся с ним позднее), головка члена называлась византийцами «желудем», а клитор – «куколкой» (древние греки весь внешний женский аппарат именовали «смоквой»).

Св. Мария Египетская. Старинная гравюра

Секс с беременными в Византии не одобрялся – как писал еще раннехристианский апологет Афинагор, призывая в этом отношении быть «подобно земледельцу, посеявшему семена в почву и поджидающему всходов, более не сея» («Предстательство за христиан», 33). Впрочем, касательно секса кормилиц были и вполне земные причины к воздержанию, как указывал Орибасий: «Я предписываю, чтобы женщины, кормящие детей грудью, полностью воздерживались от афродитиных утех. Ведь у них провоцируются месячные истечения при соитии с мужчинами, и молоко пахнет не так приятно. А некоторые из них могут забеременеть, вреднее чего не бывает ничего для ребенка, которого кормят грудью» («Медицинское собрание», 30, 3). Из средств контрацепции использовались презервативы – мужские из ткани с пропиткой, рыбьих пузырей, пергамена и слепых кишок, и женские из мочевых пузырей скота. Византийки пользовались отварами и вагинальными свечами. Также во влагалище помещали квасцы, шафран, древесный клей, листья ивы, гранат, раствор сернокислой меди и совсем уж диковинные препараты в виде экскрементов крокодила или слона. Также для контрацепции рекомендовалось: «Против зачатия помогают обожженные яички кастрированных мулов, выпитые в отваре ивы»; «Пусть женщина носит в кольце первый зуб, выпавший у ребенка, но не коснувшийся земли»; «Две части граната, одна часть касторового семени. Растерев, слепи маленькие желуди и вставляй их (во влагалище) после окончания месячных». Советовали после соития чихнуть, походить, подмыться и иными способами воспрепятствовать дальнейшему продвижению полученного семени в лоне. Если все это не помогало, наступала нежелательная беременность и женщина решалась на аборт (особенно гетеры; а вообще за него стали наказывать плетьми и изгнанием только с правления Льва Исавра, т. е. с 1-й половины VIII в. – «Если жена вступила в связь и забеременела и принимает меры против своей беременности, чтобы вытравить плод, да будет она высечена и изгнана» – «Эклога», титул 17, пункт 36), ей предлагались прыжки, езда по ухабам и долгие сидячие ванны, затем – кровопусканье, и только потом – снадобья для вытравления плода, и лишь в крайнем случае, когда не помогало все предписанное – хирургическое вмешательство.

Знаменитый толкователь византийского церковного права XII в. и вместе с тем – патриарх Антиохии Феодор Вальсамон оставил недвусмысленные упоминания об оральном сексе попа с попадьей (или прихожанкой), рекомендуя в подобном случае не извергать священника из сана, но подвергать временному отлучению. Читаем Калделлиса, дающего для всех заинтересовавшихся ссылку на первоисточник: «Феодор Вальсамон (XII век) – юрист, писавший комментарии к церковному праву. Он также единственный византиец, который оставил нам подробное обсуждение куннилингуса. Канонический вопрос заключается в том, должен ли священник совершать литургию после того, как осквернится устами, – но что такое – оскверниться устами? Некоторые говорили, что согрешил тот, кто дошел с женщиной до страстных любовных поцелуев… Другие говорили, что те, кто горячо воспламенен огнем Афродиты, пользуется женскими срамными местами как чашей и из нее – о скверна! – пьет этот отвратительный напиток, оскверняя так свои уста. Третьи говорят, что некоторые в эротическом безумии целуют женский срам и не только не стыдятся, но даже отвечают: “Губы наши у нас – кто будет им господином? (Пс. 12: 4)” (Феодор Вальсамон. Толкования на каноны IV, 229–230). Затем Вальсамон демонстрирует свою лексикографическую эрудицию, когда речь заходит о соответствующих частях тела: “Я читал у Юлия Полидевка (Поллукса) во второй книге “Ономастикона”, что части и органы женского срама по обе стороны он называет “миртовыми губками”, “обрывами” и “крылышками”. И мудрейший Аристотель в своем труде по физиологии “О частях животных” (т. е. “История животных” 583а 15) называет их “губами”. Вальсамон добавляет про эти органы, что “многие из тех, кто сочиняют эротические стихи, говорят, что они начинают зиять, плеваться и вздуваться под воздействием языка. Поэтому я считаю, что священнослужитель, осквернившийся каким-либо образом через такие губы, должен быть на время отлучен, как совершивший гнуснейшее деяние. Но так как он не совершил полного греха посредством соития, то не извергается из сана”».

Упоминания о женской однополой любви в византийской литературе немногочисленны, но имеются – так, к примеру, в «Житии» св. Василия Нового (естественно, в подлинном памятнике, а не полоумной адапташке для чадушек РПЦ, где Феодоре сначала отрезают голову, а потом она пьет какую-то отраву) демон задает вопрос проходящей мытарства душе Феодоры: «Когда ты была молодой, то, лежа ночью по-дружески на одной постели с девушкой-сверстницей, не совершили ли вы женского греха женоложества?» (32). Цензура – вообще вещь мерзкая. Разве сейчас можно найти в «Луге духовном» Иоанна Мосха (а официально Церковь признает, что ряд глав «утрачен»: византийский патриарх IX в. Фотий насчитывал в «Луге» 304 главы, а теперь остались только 219…) рассказ о веселой александрийской монахине, которая ходила в общественную баню и, обнажаясь перед мужчинами, включая священников, подстрекала их к сексу? А в этом фолианте – cod. Marc. gr. II.21, 11 – история присутствует! В ранней Византии вообще совместное мытье в бане разных полов было нормой, так что неудивительно, что там совершалось все, что угодно – недаром перед банями обычно ставили статую Афродиты[20] – многие бани были своего рода публичными домами, разве что проститутки там не жили постоянно. То же касалось трактиров, о чем будет особый разговор в биографии императрицы Феофано. Когда в некоторых византийских монастырях жили вместе монахи и монахини, стена меж двумя частями одной обители совершенно не являлась препятствием для активного нарушения седьмой заповеди и обета воздержания…

Возвращаемся заодно к наготе ранних византиек в связи с «рабским» вопросом, происходящим со времен Древнего Рима. Много и патетически пишут о том, как древнеримские хозяева жили с рабынями, но абсолютно не упоминая о точно таком же распространенном сожительстве хозяек с рабами; абсолютно не порицаемым было, если госпожа раздевалась при рабе – он же был ее вещью, а там и до дальнейшего совсем уж близко. И именно это явление сохранялось и в ранней Византии, т. е. уже при христианском житии – как пишет Н. Болгов: «Обнажение женщины перед своими рабами было по-прежнему (т. е. по сравнению с римской языческой эпохой. – Е.С.) так же морально немаркируемо, как и обнажение перед животными». Святой Иоанн Златоуст засвидетельствовал, что одним из любимых зрелищ антиохийцев (христиан рубежа IV–V вв.!) было созерцать плавающих в амфитеатре голых женщин. Описание бурной юности императрицы Феодоры, данное Прокопием, как мы рассказывали вначале, сообщает немало любопытных подробностей представлений столичного христианского византийского цирка.

Еще одно ценное замечание – «о таинстве брака». Возможно, для читателей будет открытием на фоне нынешней агрессивной пропаганды этого обряда (когда церковники блудом объявляют не просто сожительство, но даже заключенный брак в ЗАГСе!), что в Византии весьма долгое время венчание было «положено» только людям знатным, а прочие (что законодательно зафиксировано точно еще во времена Юстиниана и наблюдалось в гораздо более поздние времена) довольствовались простым благословением местного священника, вот и все. Только Лев VI Философ на рубеже IX–X вв. сделал венчание обязательным для всех своих брачующихся подданных независимо от их социального и имущественного статуса.

Наряд ранневизантийской модницы любого класса составляли плащ и туника – вопрос был лишь в стоимости материала и отделке, нижнего белья не было. При менструации применяли тампоны и прокладки, делившиеся на дневные и ночные, при этом у знатных и богатых дам они были из тончайшей шерсти, свернутой в рулончики и смазанной жиром, у простых женщин – из ткани. Для отправления нужды императрицы и знатные дамы пользовались особыми сосудами, всем прочим предоставлялось облегчаться в обычных личных или общественных уборных типа «очко»; подтирались губками, веточками, палочками и веничками, содержащимися в проточной воде данного конкретного учреждения. Обилие носимых драгоценностей просто потрясало (в них даже в баню ходили, где их, естественно, крали), как правило, они были большими – с обилием металла и огромных камней, посему, на взгляд некоторых, безвкусными; к услугам бедных женщин всегда были их фальшивые аналоги. Мозаика церкви Сан-Аполлинаре-Нуово в Равенне, изображающая шествие мучениц, ценна тем, что показывает нам, как выглядели придворные византийские модницы VI века – приведем цитату из книги Е.К. Редина «Мозаики равеннских церквей»: «Св. девы… одеты, по-видимому, так, как одевались согласно церемониалу византийского двора “препоясанные патрицианки”: в белую далматику с нарукавниками, украшенными перлами, в золотую с вышитым орнаментом красного и зеленого цвета шитую роскошную одежду, без рукавов, дважды окружающую стан, образующую косые полы на груди и по стану, и перетянутую поясом с перлами. Края этого платья обшиты драгоценными камнями и перлами; может быть, это – часть лора, конец которого виден под нею; иными словами – поверх далматики, вероятно, лор, равный у Константина Порфирородного торакию и лору, как отдельным одеждам… С волос, собранных на макушке пучком в виде коронки и украшенных золотым венчиком с драгоценным камнем посредине, спускается за спину белое покрывало. С левого плеча то же покрывало концом спускается вперед и покрывает обе руки св. дев, на которых они несут золотые венцы. На ногах у них… красные сапожки… Типы лиц св. дев – чисто византийские: широко открытые глаза, маленький рот, длинные волосы; бледность лица, очевидно, – признак моды, равно как две пряди волос на лбу». Остановившись чуть-чуть на последнем, добавим: бесспорно, бледность женщины – одно из нескольких качеств, ценимых византийцами (как свидетельство ее «оранжерейного» воспитания и отсутствия привычки или необходимости работать под палящим солнцем). Еще византийцы желали, чтоб женщина была умная, богатая и в известных формах (притом французский ученый Пьер Левек отметил, что чем дальше на Восток, к Сирии, и на юг, к Египту, тем толще и крутобедрей становились статуи эллинистических Афродит – ну, ему, как французу, в этой оценке нельзя не доверять).

Византийская статуэтка из слоновой кости. Археологический музей Равенны, Италия. Фото Е.В. Старшова

Интересно описание св. Пелагии еще в бытность ее грешницей из назидательного византийского произведения второй четверти V в. «Раскаяние св. Пелагии»: «Вот проезжает мимо первая из антиохийских танцовщиц. Она сидела на иноходце, красуясь пышным своим нарядом, так что всюду сверкало на ней только золото, жемчуга и драгоценные каменья, а нагота ног была украшена перлами. Пышная толпа слуг и служанок в дорогих одеждах и золотых ожерельях сопровождала ее; одни бежали впереди, другие шли следом. Особенно суетный люд не мог досыта налюбоваться ее нарядом и украшениями. Миновав нас, она наполнила воздух благовонием мускуса и мирры». Восток поставлял византийским женщинам неисчислимые благовония, которыми они активно пользовались. В «Книге эпарха», т. е. градоначальника Константинополя, относящейся к началу Х в., подробно рассказывается о правах и обязанностях торговцев благовониями, а также о том, что и где именно из изысканного товара можно приобрести константинопольским дамам:

«Из мироваров каждый должен иметь свое место, не пытаясь обманным путем принести ущерб другому. Они все должны следить друг за другом, чтобы никто из них не удешевлял товара или не раздроблял товара при продаже на слишком мелкие части против установленного. И чтобы не выставлял у себя товары, которыми торгуют салдамарии[21], или же вообще какой-либо дурно пахнущий товар. Не подобает объединять зловоние с благовонием! Но пусть продают перец, нард, корицу, алоэ, амбру, мускус, ливан, смирну, смолу бальсамон, душистую свеклу лаха, лазурь, хрисоксил, иссоп и другие товары, относящиеся к разряду благовоний и красящих. Их прилавки с кадками должны стоять, расположенные рядами от чтимой иконы Христа, бога нашего, что на Халке, вплоть до Милия, с тою целью, чтобы благовония возносились, как это приличествует иконе, а также на услаждение императорских дворцов. Все же те, которые будут уличены в нарушении этих установленных правил, будут побиты, острижены и присуждены к ссылке. По мере того как привозится относящийся к их специальности товар или жителями Халдии и Трапезунда, или каких других мест, мировары должны закупать этот товар у них в день, назначенный для торговли данным товаром. Не следует накапливать этот товар на время недостатка в нем для извлечений незаконной прибыли, не [следует] повышать цены сверх должного. Купцы, привозящие этот товар, не должны пребывать в столице больше трех месяцев, но должны поскорее продать товар и отправиться домой. Кто же нарушит постановление, подвергнется вышеуказанной каре.

Если какой-либо мировар будет изобличен как повышающий явно или обманным путем квартирную плату другого, он будет побит, острижен и подвергнут изгнанию из корпорации.

Если будет обнаружено, что мировар подскабливает или обрезает номисмы[22], или отказывает в приеме номисмы тетартерон или в две тетарты, несмотря на то что эта монета имеет неподдельное изображение императора, или же если он производит операции с накопленными нуммиями[23] и не сдает их трапезитам, таким образом присваивая себе обязанности трапезита, он подлежит вышеуказанному наказанию.

Если какой-либо мировар или кто-либо из лиц другой профессии будет уличен в стремлении обмануть того, с кем договорился и от кого получил задаток, повышая цену товара, он должен быть наказан из собственного имущества в размере суммы, внесенной договорившимся покупателем. Никто из них не имеет права покупать товары, которые взвешиваются кампаном или являются предметом торговли салдамариев, за исключением того, что продается на весах. Кто нарушит это, подлежит указанному наказанию.

Тому, кто занимается и продажей благовоний и в то же время является салдамарием, предоставляется право избрать одну профессию, причем не разрешается заниматься другой» (10 – О мироварах).

Очень ценились роскошные длинные женские волосы, в которые вплетали жемчужные нити и цветы. Нередко их завивали и красили: в черный цвет – соком анемона, закрепляя полученный цвет вороньими яйцами, белокурыми становились, вмазав в волосы на три дня смесь из осадков старого вина, смолы сосновых шишек (в пропорции 2: 1) и розового масла[24]. Пышность волосам придавалась их мытьем при помощи муки из люпина, смешанной с соком свеклы, выпадение пытались предотвратить при помощи отвара из листьев мирта с розовым маслом, ладаном и другими «биодобавками» – обо всем этом много сказано в упомянутом ранее флорентийском трактате. Византийки носили косы, пышную укладку с локонами, прическу валиком, обрамлявшим лицо, навороченную прическу «шатром», а то и просто зачесывали волосы назад и собирали в узел. Голова, как правило, покрывалась различными повязками, покрывалами, платками, омофорами, головными уборами и т. п. – на закате истории Византии в моде были необычайно широкополые женские шляпы, придававшие их обладательнице сходство с огромным грибом. Жуткая мужеподобная прическа под лысого ежика, к прискорбию столь ныне распространенная, была для византиек немыслимой, да и для их мужчин тоже неприемлема: 17-е правило Гангрского собора прямо проклинает таких обстригшихся леди-боев: «Если какая-нибудь жена, ради мнимого подвижничества, острижет свои волосы, которые Бог дал ей в напоминание подчиненности, то таковая, как нарушающая заповедь подчиненности, да будет под клятвой» – здесь отсылка на слова св. апостола Павла, обращенные к коринфянам, насчет того, что «жене стыдно быть остриженной или обритой» (1 Кор. 11: 6). Зато было в порядке вещей выщипывать брови и брить подмышки, нередка была интимная эпиляция, к которой прибегали не только гетеры и актрисы, но и многие свободные женщины; процесс осуществлялся при помощи чашечки с мыльным раствором и заостренной створки раковины мидии. Некоторые рецепты эпиляции были весьма экзотичными, как, например, этот, из не раз упомянутого ранее поздневизантийского трактата, хранящегося в Италии, в библиотеке Лоренцо Медичи во Флоренции (Cod. Plut. VII, 19): «Чтобы волосы не росли в подмышечных впадинах. Мажь ослиной мочой с уксусом или, сжегши зеленую ящерицу и растерев [золу] с растительным маслом, мажь, где хочешь, и удалишь волосы» (л. 254). Нехитрые накладки и подкладки позволяли визуально придать объем и округлость грудям и ягодицам. Несмотря на то что на некоторых изображениях византийки представлены в одеяниях, скрадывающих фигуры, уподобляя их коконам или матрешкам, так было не всегда и не везде. Византийцы все замечали, свидетельством чему – отзыв об одной их императрице или принцессе: «Сзади – Пасха, а спереди – Великий Пост».

Сирийка, гречанка и османка в сравнении. Гравюра 1581 г.

Последний вопрос, которому будет уделено внимание в этом подготовительном экскурсе, действительно ль Византия рассматривала женщину как немощный сосуд, преисполненный всякой скверны и зла? Достаточно обратиться к богословию. Византиец даже в мыслях не мог так унизить женщину, ибо тем самым оскорблял Богородицу, которая тоже была женщиной. Толкуя то место из книги Бытия, где Бог карал первых людей за нарушение заповеди насчет плода от Древа Познания, как так называемое «Протоевангелие», византийцы тем самым подчеркивали ту благую весть, которую Бог сообщил падшей Еве, обращаясь к змию: «И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту» (Быт. 3: 15). Семя жены есть Христос, рожденный от Марии; дьявол уязвил его крестной смертью, а он своим воскресением сокрушил его, поправ ад и смерть. И как ослушанием одной женщины пришла к человеку и всему его роду смерть, так послушанием другой женщины, сказавшей в ответ на благую весть архангела: «Се Раба Господня; да будет Мне по слову твоему» (Лк. 1: 38) пришло всем спасение. Это не новодельное толкование, читатель встретит его в диалоге в рассказе о смотринах императора Феофила, и это рождение Сына Божьего «от жены» подчеркивал в послании к галатам еще св. апостол Павел (Гал. 4: 4)[25]. Византийский святой Исидор Пелусиот, ученик св. Иоанна Златоуста, писал: «Семя жены, которому Бог повелевает быть во вражде со змием, есть Господь наш Иисус. Ибо Он один стал семенем жены от жены, без посредства семени мужеского и без умаления Ее чистоты».

Грехопадение. Мозаика Монреальского собора, Сицилия, Италия

Византийский поэт XII в. Феодор Продром облек эти мысли в следующее четверостишье:

Да и вообще, человек с точки зрения византийской христианской антропологии всегда рассматривался как некий отдельный целостный мир, находящийся в единении как с самим Творцом, так и прочими Его творениями. К миру духовному он принадлежал по своей душе, к миру материальному – по телу, являясь своего рода квинтэссенцией их обоих в себе. Один из столпов христианской догматики, св. Иоанн Дамаскин, в частности, гласит так: «Из видимого и невидимого естества Бог своими руками сотворил человека по образу своему и по подобию; из земли Он образовал тело, а душу словесную и разумную сообщил человеку Своим дуновением[26]… Бог сотворил человека непричастным злу, прямым, нравственно добрым, беспечальным, свободным от забот, весьма украшенным всякою добродетелью, цветущим всякими благами, как бы некоторый второй мир: малый в великом – другого Ангела, смешанного (из двух природ)» («Точное изложение Православной веры», 2, 12).

Христианская антропология всегда отличала человека от прочих творений Всевышнего; вот что гласят св. Отцы и Учителя еще единой в те времена Церкви по этому поводу.

Блаженный Феодорит: «…Описывая творение, великий пророк (Моисей) замечает, что другие твари Бог всяческих создал словом, а человека образовал своими руками. Но как там под словом мы разумеем не повеление, но одну волю, так и здесь при образовании тела не действие рук, но величайшую внимательность к сему делу…» («Эпитомы Божественных установлений», 9).

Феофил Антиохийский: «Одно только счел (Бог) достойным собственных рук: сотворение человека… (и жены Адама из ребра его)» («К Автолику», II, 18).

Святой Василий Великий: «Происхождение человека превосходнее происхождения всего: ибо сказано, что Бог взял персть от земли и создал человека (Быт. 2: 6). Он удостаивает созидать наше тело собственною рукою; не Ангел употреблен был для создания, не земля произвела нас сама собою, как кузнечиков; не служебным силам повелел Он сделать то или другое, но, взяв персть от земли, созидает собственною рукою» («Слово об устроении человека», IV, 5).

Что касается сотворения Евы, можно процитировать св. Амвросия Медиоланского – отца «западного», но ведь Церковь тогда еще не была разделена: «Не напрасно жена создана не из той же персти, из которой образован Адам, но из ребра самого Адама; да ведаем, что в муже и жене одна телесная природа, что один источник человеческого рода, и потому не двое от начала сотворены, – муж и жена, и не две жены, но прежде муж, а затем от него жена» («О рае», 10).

О каком же «сосуде зла» после этого говорить?.. Роль Евы в потере рая Адамом византийцы вовсе не демонизировали, справедливо полагая, что диавол выждал благоприятный момент и нанес удар по слабейшему из двух существ, возможно, полагаясь на то, что, пав, женщина предсказуемо увлечет мужчину – не более того. Святой Иоанн Златоуст пишет: «И на нас диавол особенно нападает тогда, когда видит, что находимся в уединении, наипаче же когда остаемся без совета и полагаемся только на свой разум. Так и к Еве он приступил тогда, когда она была одна без мужа». Насчет дальнейшего хорошо отметил «Западный» отец, Блаженный Августин Аврелий, в трактате «О книге Бытия»: «Разве можно поверить, чтобы Соломон, этот муж великой мудрости, признавал какую-нибудь пользу идолов? И, однако, он не мог устоять перед любовью к женам, которая влекла его к этому злу, делая то, чего, как он знал, не следует делать, чтобы не омрачить своих смертоносных удовольствий, в которых он утопал и погибал. Так же точно и Адам после того, как жена, прельстившись, ела от запрещенного дерева и ему дала, чтобы ели оба, не захотел опечалить ее, полагая, что она может затосковать без его утешения, раз он будет чужд ее душе, и совершенно погибнет вследствие этого разъединения. Он побежден был не похотью плоти, которой еще не чувствовал в законе членов, противоборствующему закону ума, а некоторым дружеским благоволением, вследствие которого человек весьма часто оскорбляет Бога, опасаясь, как бы из друга не стать врагом; а что Адам не должен был так делать, это показало правосудное совершение божественного приговора». Вот так объяснил все этот великий знаток душ человеческих. Мы прибегаем к его авторитету, как и к св. Амвросию, потому что эти ранние западные отцы в целом богословствовали вполне в том общем русле, которое станет известно, как византийское. Повторим, тогда никакого раскола и в помине не было, а зачастую в самом византийском православном богословии были течения куда более отличавшиеся друг от друга (не говорим уж об ересях!), нежели от старозападного. Это потом, в позднем Средневековье, на Западе (и то далеко не везде!) будут рассуждать по поводу того, есть ли вообще у женщин душа, и жечь «ведьм»…

На этом завершается вводная глава, по мере сил показавшая читателю мир византийских императриц и женщин в целом, и, как надеется автор, разбившая немало стереотипов восприятия Византии; теперь начинаются конкретные биографии правительниц, отобранные в ракурсе данной книжной серии – «Любовные драмы». Поэтому здесь не будет знаменитейшей Феодоры I, ибо как раз преданная и верная любовь ее супруга вознесла ее на трон; не будет хитрой интриганки Мартины, вышедшей замуж за собственного дядю Ираклия, отравившей пасынка и попытавшейся самой стать самодержицей, за что сначала ей отрезали язык, а потом тихо убили в родосской ссылке; не будет жестокой властолюбивой Ирины, ослепившей собственного сына, чтоб удержать самовластие, и еще весьма многих василис с интереснейшими биографиями. Ибо нельзя обнять необъятное, хотя порой и очень хочется. Зато, если угодно, наша подборка представит своего рода «каре» – так называется в карточной игре собрание всех четырех дам в руках одного игрока. И как все совпадает! Дама бубей – юная девушка-философ из Афин; дама червей – преданно любящая армянка; дама виней – интриганка-мужеубийца; наконец, дама крестей – пожилая дама, отчаянно стремящаяся найти свою любовь. Играем?