В смотровой яме пахло маслом, мокрым бетоном и яблочными огрызками.

Сначала этот запах казался Алексу невыносимым. Потом стал просто частью темноты, как холод от пола, как металлический край над головой, как дыхание Матео в двух шагах от него. Через сутки перестало быть ясно, что хуже: запах или ожидание очередного звука снаружи.

Они почти не разговаривали.

В первые часы говорить было невозможно. Над гаражом ходили. Бегали. Один раз кто-то ударился о металлические ворота так, что цепь звякнула и осыпалась ржавая пыль. Потом долго скребли по нижнему краю, медленно, будто ногтями искали щель. Алекс тогда сидел в яме, прижимая к груди бумажный атлас, хотя никакого смысла в этом не было. Просто в руках должно было быть что-то своё.

Матео лежал рядом на боку и держал кухонный нож, найденный в маленькой комнате при мастерской. Нож был тупой, с пластиковой чёрной ручкой. Им, видимо, резали хлеб или колбасу. В темноте он выглядел как игрушка.

Снаружи кто-то дышал.

Не у ворот. Где-то ближе к окну под потолком. Сухо, неровно, с короткими остановками. Потом стекло треснуло. Не разбилось — только дало тонкую линию, и по ней медленно пополз свет от пожара где-то на улице.

Они не шевелились.

К утру стрельба стала дальше. Иногда рядом проезжали машины: быстро, с визгом шин, иногда без глушителя, иногда с людьми внутри, которые кричали друг на друга. Один раз кто-то остановился прямо у гаража. Дверь машины хлопнула. Мужчина сказал:

— Здесь.

Другой ответил:

— Не открывай. Слышишь?

Они постояли меньше минуты и уехали.

После этого Алекс долго смотрел на полоску света между бетонным краем ямы и днищем машины. Пытался понять, слышал ли он за воротами шаги, или это кровь стучит в ушах.

На второй день звуки стали редкими.

Город ещё жил, но уже не как город. Где-то далеко завыла сирена и сорвалась на хрип, словно у неё села батарея. Потом долго били колокола. Не церковные, а электронные — один и тот же сигнал тревоги из какого-то здания. Он повторялся через каждые несколько минут, пока ночью не исчез. Стрельба ещё была, но короткая. Очередь. Пауза. Один выстрел. Пауза длиннее.

На третий день пришла тишина.

Она не успокаивала.

В нормальном городе тишина тоже состоит из звуков: машин за окном, воды в трубах, голосов во дворе, шагов наверху. Здесь ничего не было. Иногда капало с крыши. Иногда металл машины тихо щёлкал, остывая и нагреваясь. Один раз в стене зашуршала мышь, и Матео так резко поднялся, что ударился затылком о край.

— Живая? — прошептал он.

— Кто?

— Мышь.

Алекс не сразу понял, что это почти шутка.

— Надеюсь.

Больше они тогда не сказали ничего.

Воды оставалось меньше половины бутылки. Ещё была маленькая бутылка, найденная в кармане двери Рамоновой машины, но она пахла пластиком и солнцем. Яблоки кончились утром. Два последних они разрезали ножом на неровные половины, хотя делить было нечего: каждый видел, сколько там осталось. Матео съел свою часть вместе с семечками, потом долго держал огрызок в руке и только после этого положил в пакет из-под тряпок.

— Сколько прошло? — спросил он.

Алекс включил телефон.

Экран загорелся слишком ярко. Оба зажмурились. Батарея показывала восемь процентов. Сети не было.

— Почти трое суток.

Матео усмехнулся одними губами.

— Я думал, больше.

— Я тоже.

Алекс выключил телефон.

В темноте снова стало тесно.

Он думал об Анне.

Сначала мысли пытались строить маршрут за неё: Москва, север, граница, потом Норвегия. Но это были не знания, а попытка навести порядок в пустоте. Он понятия не имел, где она сейчас. Успела ли уехать. Есть ли у неё связь. Может ли она вообще читать его сообщения. Он ловил себя на одной и той же надежде: пусть с ней всё хорошо. Пусть она уже далеко от Москвы. Пусть рядом есть люди, которые знают, что делать.

Потом он вспоминал детей в Веге и видел не лица, а мелочи: кружку с отбитой ручкой, которую младший всё равно выбирал на завтрак; резинку для волос на батарее; старую фотографию на холодильнике у Анниной матери. Такие вещи держались в памяти упрямее, чем голоса.

— Нам надо выходить, — сказал Матео.

Алекс не ответил.

— Если мы ещё день здесь просидим, всё равно выйдем. Только слабее.

Это было правдой.

Они подготовились как могли.

Сначала подняли из ямы всё, что собирались взять: атлас, бутылки, нож, небольшой фонарь из ящика с инструментами, моток прозрачного шланга, пустую пластиковую канистру, старую куртку, которой Матео накрыл плечи, когда ночью начал дрожать. В маленьком офисе мастерской Алекс нашёл пачку влажных салфеток, две шоколадные плитки с белым налётом и аптечку, где почти всё было просрочено, но бинты и пластырь оставались бинтами и пластырем.

На стене офиса висел календарь с видом моря. На июне кто-то обвёл дату красным маркером. Под ней было написано: «Мария — экзамен». Рядом, на полке, стояла кружка с засохшим кофе, и в неё уже упали две мухи.

Матео взял шоколад и сразу положил один батончик обратно.

— Зачем?

— Не знаю. Вдруг хозяин придёт.

Алекс посмотрел на него.

Матео сам понял, как это прозвучало.

— Ладно.

Он забрал второй батончик тоже.

Перед тем как открывать ворота, они осмотрели машину Рамона.

Это был старый тёмно-синий универсал с выцветшей крышей и потёртым рулём. На коврике у водительского сиденья засохла грязь с их обуви. На переднем бампере осталась вмятина после той девушки на дороге. В решётке радиатора застрял кусок ткани. Алекс увидел его и отвернулся.

— Надо убрать, — сказал Матео.

— Я знаю.

Но никто сразу не двинулся.

В бардачке лежали документы на машину, квитанции за ремонт, маленькие леденцы в бумажном пакетике и фотография. Рамон, женщина примерно его возраста, двое детей у каменной стены, у всех в руках мороженое. На обратной стороне было написано: «Летом у моря».

Алекс положил фотографию обратно.

В боковом кармане двери нашёлся маленький блокнот с оторванными первыми страницами. На обложке были следы масла. Внутри — номера телефонов, суммы, какие-то пометки о ремонте. Алекс перевернул страницу и достал ручку из того же бардачка.

Ручка сначала не писала. Он потряс её, расписал на краю ладони, оставив синюю линию на коже, потом наклонился над блокнотом.

— Что вы пишете? — спросил Матео.

— Чтобы кто-нибудь знал.

Он писал медленно, простыми словами, смешивая испанский с португальским там, где не помнил нужного:

«Спасибо Рамону за то, что он был хорошим человеком.

Он подобрал двух людей, которым нужна была помощь. Он хотел помочь девушке на дороге, но она напала на него и укусила за шею.

Это произошло на дороге перед въездом в Бадахос, у съезда к складам. Точного адреса мы не знаем.

Спасибо всем, кто его знал. Он был хорошим человеком.

Мы не угоняли машину. Мы спасались бегством.

Простите, что не смогли ему помочь».

Алекс перечитал написанное. Последняя строка получилась кривой, буквы полезли вниз.

Он положил блокнот в бардачок поверх документов и фотографии.

Матео смотрел на него молча.

— Закройте, — сказал Алекс.

Матео закрыл бардачок аккуратно, двумя пальцами, будто внутри лежала не бумага, а чья-то рука.

Ворота открывались тяжело.

Сначала Алекс снял цепь. Она звякнула слишком громко. Оба замерли. Ничего не произошло. Потом Матео поднял край створки на ладонь, и снизу вошёл серый свет. Он был густой, как дым. Через щель видно было только асфальт, мусор у порога и колесо чужой машины, стоявшей поперёк улицы.

Они ждали.

Минута.

Две.

Снаружи ни шагов, ни голосов.

Только где-то далеко металлический лист стучал на ветру: неровно, с паузами.

Алекс лёг на пол и посмотрел в щель.

Справа — тротуар, у стены перевёрнутая пластиковая корзина, битое стекло. Слева — пустая улица и задняя часть белого фургона. Фургон стоял с открытыми дверями. Внутри темнели какие-то коробки.

— Поднимаем, — сказал Алекс.

Они подняли ворота до середины. Ролики скрипели так, будто будили весь город. Матео стиснул зубы, Алекс держал створку плечом. Когда она наконец зафиксировалась, оба стояли несколько секунд, слушая.

Город молчал.

Туман висел ниже балконов. Не плотный, не белый — серый, грязный, с запахом дыма и горячего камня, который слишком быстро остыл. Он сглаживал края домов, прятал дальний перекрёсток и делал улицу короче, чем она была. Над асфальтом кружили мухи.

Алекс вышел первым.

Под ногой хрустнуло стекло.

Он остановился.

На улице перед гаражом лежали три тела. Двое у фургона, одно почти у стены. Лицом вниз. На одном был рюкзак. На другом форма частной охраны, без куртки, только рубашка и бронежилет, расстёгнутый на груди. Третье тело было маленьким, и Алекс не стал смотреть туда второй раз. Просто понял, что дорога к машине свободна, и ненавидел себя за эту мысль.

Матео вышел следом.

Он увидел то же самое.

— Не смотрите, — сказал Алекс.

— Я уже.

Они не стали спорить.

Сначала Алекс протёр лобовое стекло машины влажными салфетками. Кровь на стекле засохла тонкими коричневыми полосами. Салфетки быстро стали грязными. Матео вынес из мастерской ведро с серой водой и тряпку. Вода пахла железом. Алекс мыл стекло, пока перед ним снова не появилась дорога, пусть мутная, с разводами.

Ткань из решётки радиатора Матео вытащил пассатижами.

Он не сказал ни слова. Просто бросил её в пластиковый мешок, завязал и сунул под верстак в гараже.

Алекс проверил бензин.

Стрелка стояла чуть выше четверти бака.

— До Мадрида не хватит, — сказал Матео.

— Нам сначала надо выбраться из города.

— А потом?

Алекс развернул атлас на капоте. Бумага размякла по сгибам, на одной странице осталось жирное пятно от яблока. Они нашли Бадахос, потом дорогу на северо-восток. Мадрид выглядел слишком большим, слишком очевидным и слишком опасным. Но все другие варианты превращались в цепочку мелких дорог, где топлива могло не хватить уже к вечеру.

— Едем пока можем, — сказал Алекс.

Матео провёл пальцем по карте.

— Здесь, если уйти севернее, есть дорога к Касересу. Потом дальше.

— Знаешь эти места?

— Нет.

— Тогда будем смотреть по указателям.

— Если они ещё есть.

Алекс сложил атлас.

Перед тем как сесть за руль, Алекс открыл бардачок ещё раз.

Блокнот лежал поверх документов. Фотография торчала из-под него краем: Рамон у моря, мороженое в руке, женщина рядом смеётся куда-то за кадр.

Алекс закрыл бардачок.

Двигатель завёлся со второго раза.

Звук показался неприлично громким.

Алекс держал ногу на тормозе, не включая передачу. Ждал, что из тумана кто-то бросится на капот, что из окон появятся лица, что улица вдруг вспомнит, как звучать. Но ничего не вышло. Только мухи взлетели с тела у фургона и снова опустились.

Они выехали медленно.

Сначала по улице с мастерскими и складами. Потом через небольшой перекрёсток, где светофор мигал жёлтым. На остановке стоял автобус с открытыми дверями. Внутри никого не было видно, но на ступеньках лежала детская обувь — один кроссовок, ярко-зелёный, чистый снаружи и грязный внутри. Матео отвернулся к своему окну.

— Не надо быстро, — сказал он.

— Я и не собирался.

Колёса шли по битому стеклу, по пластиковым обломкам, по листовкам, раздавленным в грязи. На одной листовке крупными буквами было напечатано: «СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ». Ниже — адреса пунктов помощи и стрелки. Кто-то наступил на бумагу грязным ботинком, и половину текста уже нельзя было прочитать.

За поворотом начались жилые дома.

В окнах висели простыни. Не белые флаги, не знаки капитуляции — обычные простыни, выкинутые наружу, чтобы кто-то заметил. На одном балконе стоял детский велосипед. Колесо медленно вращалось от ветра. На другом балконе сидел мужчина в кресле, опустив голову на грудь. Сначала Алекс подумал, что он спит. Потом увидел птиц на перилах и не стал смотреть дольше.

Ни одной живой фигуры.

Только город, который ещё не успел стать руинами, но уже перестал быть местом для людей.

У аптеки лежала очередь людей.

Именно лежала. Люди стояли когда-то вдоль стены, под навесом, один за другим, и так там остались: кто на асфальте, кто на коленях, кто наполовину в дверях. Стекло аптеки было выбито наружу, не внутрь. На двери висела табличка «ЗАКРЫТО», аккуратная, красная, совершенно невозможная в этой улице.

— Не останавливайтесь, — сказал Матео.

Алекс и не думал останавливаться.

На следующем перекрёстке дорога была перекрыта двумя автобусами. Их поставили поперёк, почти борт к борту. Между ними оставили проход для людей, но машина там не пролезала. На крыше одного автобуса лежал человек в форме. Рука свисала вниз, пальцы двигались от ветра, будто он всё ещё пытался что-то показать.

Алекс сдал назад.

— Справа, — сказал Матео.

— Вижу.

Они ушли в узкую улицу между домами. Там туман был гуще, запах сильнее. Машина едва проходила между припаркованными автомобилями. Одна дверь была открыта, Алекс задел её боковым зеркалом; металл скрипнул, зеркало сложилось, но осталось висеть. Он не остановился.

Из подъезда слева вдруг донёсся звук.

Не крик.

Смех.

Короткий, детский, почти счастливый.

Матео резко повернул голову.

— Слышали?

Алекс остановил машину.

Звук повторился. Потом стало ясно: это игрушка. Где-то в подъезде села батарейка, и маленький электронный голос снова и снова выдавал одну и ту же фразу. Смех. Музыка на две ноты. Смех.

На ступеньках лежала пластиковая кукла без руки.

— Едем, — сказал Алекс.

Матео кивнул не сразу.

В конце улицы они выехали к широкому проспекту. Здесь когда-то пытались устроить пункт эвакуации. Палатки стояли рядами, синие и белые, часть повалена, часть ещё держалась на растяжках. На асфальте валялись бутылки, маски, разорванные упаковки бинтов, оранжевые конусы. У одной палатки лежали браслеты — жёлтые, красные, белые. Их было так много, что издалека они казались цветными проводами.

Алекс сбросил скорость.

— Не останавливайтесь, — снова сказал Матео.

— Я ищу выезд.

— Здесь не надо искать.

Он сказал это тихо, но в голосе было что-то такое, что Алекс послушал.

Они объехали пункт по встречной полосе.

За палатками стояла полицейская машина. Дверь водителя была открыта. На крыше уже не мигали огни, только тускло светилась одна синяя лампа, умирая. Рядом лежал человек в форме, лицом к колесу. Кобура пустая.

Алекс проехал мимо.

Потом остановился.

— Что? — спросил Матео.

— Рация.

Матео посмотрел на полицейскую машину.

— Вы серьёзно?

— Если она работает, мы хотя бы будем что-то слышать.

— Там человек.

— Я вижу.

Алекс не хотел выходить. В этом и была правда. Он смотрел на открытую дверь, на синюю лампу, на руку у колеса и не хотел даже двигаться.

Матео отстегнул ремень.

— Я быстрее.

— Нет.

— Я моложе.

— И что?

— И если побегу, не буду думать три минуты перед каждым шагом.

Это было грубо, но не зло.

Алекс хотел возразить, но Матео уже открыл дверь.

Он двигался быстро, почти приседая. Добежал до полицейской машины, заглянул внутрь, отшатнулся, потом снова полез в салон. На секунду его плечи исчезли за дверью. Алекс держал руку на клаксоне, хотя понимал, что клаксон здесь поможет только привлечь всё, что ещё способно бежать.

Матео выскочил обратно с маленькой чёрной рацией и проводом, который волочился по асфальту.

За его спиной в палатке что-то шевельнулось.

Алекс увидел не человека. Только ткань палатки, которая выгнулась изнутри, будто кто-то провёл по ней спиной.

— Матео.

Тот уже бежал.

— Быстрее.

Матео прыгнул в машину, не закрыв дверь до конца.

Алекс нажал на газ.

Дверь хлопнула сама, когда машина набрала скорость.

Рация шипела. Матео крутил колесико, нажимал кнопки, но сначала слышал только треск. Потом сквозь шум прорезался голос, очень далёкий:

— ...сектор юг... не подтверждаю... повторите...

Снова треск.

Потом другой голос, ближе:

— Все гражданские транспортные средства направлять к точке приёма. Самостоятельное движение запрещено. Повторяю...

Связь оборвалась.

Матео посмотрел на Алекса.

— Точка приёма — это хорошо или плохо?

— Не знаю.

— Ничего другого вы сегодня не говорите.

Алекс хотел ответить, но промолчал. Матео был прав.

Они двигались дальше.

Город менялся квартал за кварталом. В центре было больше стекла, больше разбитых витрин, больше тел. У банка на ступеньках лежала охранная рамка, вырванная из пола. У маленького кафе столики остались на улице, на одном стояли две чашки, в одной ещё плавала ложка. У мусорного контейнера сидела женщина в красном платье, прислонившись спиной к стене. На коленях у неё лежала сумка. Она была мертва, но выглядела так спокойно, что Алекс почти поднял руку, чтобы поздороваться.

Потом они увидели первый танк.

Он стоял у круговой развязки, носом к торговому центру. Гусеница слетела с одного катка и лежала на асфальте тяжёлой чёрной лентой. Рядом горела когда-то машина, теперь от неё остался каркас. На башне танка сидели птицы. У дороги валялись гильзы, много, целыми россыпями, как жёлтая щебёнка.

— Здесь был бой, — сказал Матео.

Алекс объехал танк по краю развязки.

— Держись.

Машина перескочила через бордюр. Внутри что-то стукнуло. Рация упала Матео на ноги и снова зашипела.

— ...движение на северной артерии... один гражданский автомобиль... проверить...

Матео схватил рацию.

— Это про нас?

— Не знаю.

— Серьёзно?

— Я не знаю, Матео.

Голос у Алекса сорвался громче, чем он хотел.

Матео замолчал.

Через несколько минут они нашли дорогу к выезду.

Указатель был погнут, но слова ещё читались: «Касерес», «Мадрид», «Португалия». Стрелки показывали в разные стороны, как будто город предлагал выбор, хотя выбора почти не осталось. Дорога на Португалию была перекрыта военными грузовиками. Дорога на Мадрид уходила к широкой трассе, где в тумане стояли машины, много машин, брошенных в обе стороны. Дорога на Касерес выглядела свободнее.

— Туда, — сказал Матео.

— Касерес?

— Да.

— Почему?

— Потому что там меньше машин.

Это было лучшее объяснение из возможных.

Алекс повернул.

Перед самым выездом они остановились у заправки.

Не возле колонок. Там было слишком открыто. Алекс подвёл машину к ряду брошенных автомобилей за мойкой. У одного фургона крышка бака была открыта. Вокруг пахло бензином, резиной и гниющим мусором из переполненного контейнера.

— Пять минут, — сказал Алекс.

— У нас есть пять?

— Нет. Поэтому быстро.

Они работали молча.

Шланг, канистра, чужой бак. Матео первый втянул бензин и сразу закашлялся, согнувшись пополам.

— Выплюнь.

— Я выплюнул.

— Воду не трать.

— Я знаю.

Он вытер рот рукавом. Глаза покраснели, но он снова взял шланг. В канистру пошла тонкая струя.

Алекс стоял рядом с ножом в руке и смотрел на мойку.

Внутри, за мокрыми прозрачными полосами, что-то висело. Сначала он решил, что это тряпки. Потом понял, что это человек. Ремень безопасности от машины был перекинут через металлическую балку, ноги почти касались пола. Под ним стояло ведро.

Алекс отвернулся.

На стекле магазина при заправке висела бумага: «ТОЛЬКО ПО КАРТАМ». Ниже кто-то написал маркером: «БЕРИТЕ И БЕГИТЕ».

— Полная, — сказал Матео.

Они залили бензин в бак. Канистру наполнили ещё раз наполовину и поставили в багажник, обложив тряпками, чтобы не каталась.

Когда Алекс садился за руль, из магазина вышел человек.

Он не выбежал. Просто появился в дверях.

Мужчина лет сорока, в серой футболке, босиком. Одна рука висела вдоль тела, другая была прижата к животу. Лицо обычное. Усталое. Такое лицо могло быть у человека, который не спал двое суток и вышел попросить воды.

Матео замер с открытой дверью.

— Алекс.

Мужчина повернул голову.

Его глаза были пустые не как у мёртвого. Скорее как у человека, который смотрит внутрь себя и оттуда слышит приказ.

Он сделал шаг.

Потом ещё.

Не быстро.

Алекс завёл двигатель.

Мужчина услышал звук и вдруг сорвался.

Это не было похоже на бег. Тело пошло вперёд целиком, без подготовки, словно кто-то дёрнул его за грудь. Босые ноги ударили по асфальту. Рот открылся так широко, что стало видно тёмное горло.

— Садись!

Матео захлопнул дверь.

Мужчина ударился в заднее стекло, когда машина уже тронулась. Удар был глухой, мясной. Стекло выдержало. Он остался позади, но не упал. Просто развернулся и побежал следом, пока скорость не стала для него слишком большой.

Матео смотрел назад.

— Он был нормальный.

— Нет.

— Я имею в виду сначала.

Алекс не ответил.

Они выехали из города.

Не сразу. Ещё были склады, пустые парковки, ряды новых домов без занавесок, мост через сухой канал, под которым лежали машины, съехавшие вниз одна за другой. Но город уже отпускал их. Дома становились ниже. Между ними появлялись пустыри, затем поля. Туман держался над землёй, и дорога исчезала в нём через каждые сто метров.

Алекс впервые за несколько дней нажал на газ сильнее.

Машина дрожала после удара, тянула немного влево, но ехала. За спиной оставался Бадахос — живой на картах, мёртвый в окнах, с открытыми аптеками, пустыми автобусами и игрушечным смехом в подъезде.

Матео держал рацию на коленях.

Она молчала почти полчаса.

Потом зашипела.

— ...объект вышел из городской зоны... направление северо-восток...

Алекс сбросил скорость.

— Это точно про нас, — сказал Матео.

В небе сзади появился звук.

Сначала Алекс принял его за грузовик на соседней дороге. Низкий, тяжёлый, с вибрацией в груди. Потом звук поднялся выше. Стал шире. По зеркалу пробежала тень.

— Вертолёт, — сказал Матео.

Алекс посмотрел в зеркало.

Из тумана сзади вышла тёмная машина с винтами. Она летела низко, вдоль дороги, почти по их полосе, и за ней закручивалась пыль. Вертолёт быстро догнал их, прошёл над крышей так близко, что машину качнуло воздушным ударом, и ушёл вперёд.

Голос ударил снаружи, сверху, через громкоговоритель. Слова ломались в шуме винтов, но смысл был понятен.

— Синий универсал на дороге северо-восточного направления. Остановите машину. Выйдите с поднятыми руками.

Рация на коленях у Матео ожила резким треском и повторила тот же приказ уже ближе, плоско, почти без человеческого голоса.

Матео побледнел.

— Что делать?

Вертолёт развернулся впереди и завис над трассой, носом к ним. Под брюхом что-то блеснуло. Алекс не знал, камера это, прожектор или оружие.

Громкоговоритель повторил, и рация почти сразу догнала его:

— Остановите машину. Выйдите с поднятыми руками.

Алекс медленно убрал ногу с газа.

Машина покатилась по пустой дороге, между серыми полями и туманом, прямо к тени вертолёта.