Алекс остановил машину не сразу.

Он убрал ногу с газа, потом нажал на тормоз так осторожно, будто под педалью было стекло. Универсал прокатился ещё несколько метров и встал у края дороги. Двигатель продолжал работать. Руль мелко дрожал под ладонями.

Матео всё ещё держал рацию на коленях. Пальцы у него легли на кнопку, будто он собирался что-то ответить.

— Рацию не трогай, — сказал Алекс.

— Я не собирался.

— Тогда убери руки.

Матео отпустил рацию так быстро, будто она обожгла его.

— Они будут стрелять?

Алекс посмотрел на вертолёт.

Тот висел впереди над трассой, чуть выше линии тумана. Винт сбивал пыль с обочины и гнал её по асфальту низкой серой волной. Из-за шума казалось, что земля дрожит не только под машиной, а вообще везде.

— Если дёрнемся — могут.

— Отлично. Очень успокаивает.

— Я не успокаиваю. Я говорю, что делать.

— И что делать?

Алекс хотел ответить, но громкоговоритель снова хрипнул:

— Заглушите двигатель. Ключи на приборную панель. Открыть двери. Выходить медленно. Руки держать на виду.

Теперь приказ был понятен полностью.

Алекс повернул ключ. Двигатель захлебнулся и затих. Сразу стало слышно, как внутри салона щёлкает остывающий пластик, как Матео дышит через нос, как на заднем сиденье перекатывается канистра.

— Слушай меня, — сказал Алекс, не поворачивая головы. — Дверь открываешь медленно. Сначала руки. Не говори, что ты испанец, пока не спросят. Не объясняй про Рамона, про гараж, про трубу. Ничего сам не начинай.

— А если они спросят?

— Тогда говори правду.

— Всю?

Алекс на секунду закрыл глаза.

— Ту, от которой нас не застрелят сразу.

Матео коротко выдохнул. Почти смех, но сломанный.

— У вас ужасный талант выбирать слова.

— Зато ты меня понял.

Он положил ключи на панель. Открыл дверь левой рукой и вышел, держа правую поднятой. Ноги после трёх дней в яме и часа за рулём слушались плохо. Колено дрожало так заметно, что он разозлился на него, как на отдельного человека.

Матео вышел с другой стороны слишком быстро, спохватился уже на полпути и резко поднял обе руки. Дверь осталась открытой за его спиной, покачиваясь от ветра.

— Руки выше! — крикнули с дороги.

Из тумана справа появились двое военных. Потом ещё двое слева. Они шли не прямо к машине, а дугой, держась на расстоянии. Лица закрыты масками, поверх касок натянуты прозрачные щитки. На автоматах — фонари. Свет прыгал по дверям, по багажнику, по лицу Алекса.

— На колени!

Алекс опустился на асфальт. Колени сразу намокли. Матео рядом выругался шёпотом и тоже опустился.

— Руки за голову!

Они подчинились.

Один из военных подошёл к машине и заглянул внутрь, не касаясь дверцы. Второй держал их под прицелом. Третий обошёл багажник и посветил на номер. Четвёртый остановился позади Алекса.

— Имена.

— Алекс.

— Полностью.

Алекс назвал имя, фамилию, гражданство. Слова вылетели сухо, как на паспортном контроле.

— Второй.

— Матео Ривера. Испания.

— Откуда машина?

Алекс повернул голову чуть в сторону.

— Нас подобрал мужчина. Рамон. На дороге. На него напали.

— Не поворачиваться.

Алекс снова смотрел в асфальт.

— Где мужчина?

— Он погиб.

— Вы его видели мёртвым?

Пауза получилась слишком длинной.

— Нет.

Военный ничего не сказал. Только щёлкнул ручкой по планшету.

Второй полез в салон. Сначала достал рацию, потом канистру, потом рюкзак Матео. Положил всё на асфальт. Из бокового кармана рюкзака выпала мокрая салфетка, в которую были завернуты срезанные жёлтые браслеты.

Солдат развернул её двумя пальцами.

— Это что?

Матео молчал.

— Это что? — повторил солдат.

— Браслеты, — сказал Алекс.

— Их надели на границе.

— Почему сняты?

Алекс услышал, как Матео вдохнул рядом.

— Мы ушли оттуда.

— Ушли?

— Через дренажную трубу.

Солдат посмотрел на другого. Тот коротко сказал в рацию:

— Два самовольных выхода из первичной зоны. Контакт неизвестен. Одна гражданская машина, кровь на передке, внутри канистра, полицейская рация.

Рация ответила треском.

Вертолёт начал уходить в сторону, но не улетел. Просто сместился выше дороги и повис там, как тяжёлое насекомое.

У Алекса проверили руки, шею, лицо. Попросили открыть рот. Светили фонарём в глаза. Один солдат провёл пластиковым щупом вдоль рукавов, потом по штанинам, не прикасаясь ладонями.

— Укусы?

— Нет.

— Царапины?

— Были. В трубе. Об бетон.

— Покажите.

Алекс поднял рукав. На предплечье была длинная подсохшая полоска. Солдат наклонился, посмотрел, не приблизив лицо.

— Второй.

У Матео была содранная кожа на костяшках пальцев и синяк на скуле. На колене — грязная повязка из салфетки и изоленты.

— Укус?

— Нет.

— Покажите колено.

Матео поднял край повязки. Кожа под салфеткой была содрана, грязная по краям, но без следов зубов.

Солдат посветил фонарём, задержал луч на несколько секунд и опустил его.

— Встанете только по команде.

Через десять минут приехал грузовик.

Не скорая и не военный броневик. Обычный белый грузовик с высоким кузовом, только окна кабины были закрыты сеткой, а на борту краской написано: «ПРИЁМ». Под надписью кто-то приклеил новую бумагу: «КАРАНТИННАЯ ДОСТАВКА».

Их посадили внутрь.

В кузове уже сидели люди.

Шесть человек на металлических лавках, друг напротив друга. Мужчина с забинтованной рукой. Женщина в деловом костюме, босиком, туфли стояли у неё на коленях. Два парня в рабочих жилетах, оба в пыли, один с рассечённой бровью. Старик с маленькой собакой в сумке. Собака не лаяла, только дрожала так сильно, что сумка шевелилась.

Матео сел слишком резко, лавка звякнула.

— Осторожнее, архитектор, — сказал Алекс.

— Я теперь без тубуса. Могу официально быть кем угодно.

Женщина в костюме подняла на них глаза.

— Если будете кем угодно, выберите врача.

— Не получится, — сказал Матео. — Я падаю в обморок от вида крови.

Мужчина с повязкой посмотрел на его грязную одежду, на лицо, на колени.

— Плохо выбрали неделю.

Матео хотел что-то ответить, но только устало улыбнулся.

Двери закрылись снаружи.

Грузовик тронулся.

Внутри не было окон, только узкие вентиляционные прорези под потолком. Через них входил серый свет и запах дизеля. На полу между лавками лежала пластиковая бутылка без крышки. Она каталась при каждом повороте, стукаясь то о ботинок Алекса, то о металлическую стенку.

Женщина в костюме посмотрела на них. Тушь у неё размазалась под одним глазом, но осанка оставалась такой, будто она всё ещё сидела в переговорной.

— Вас где взяли?

— На дороге, — сказал Матео.

— Всех на дороге.

— А вас?

— В офисе продаж. Я продавала квартиры, которых больше, возможно, нет. Очень перспективная работа.

Она снова уставилась в свои туфли.

— Зато обувь дорогая, — сказал парень с рассечённой бровью.

— Можете забрать. Размер тридцать восемь.

— Мне жмёт даже смотреть.

Мужчина с повязкой спросил:

— Там город ещё стоит?

Алекс понял не сразу.

— Бадахос?

— Да.

Матео ответил:

— Стоит.

Мужчина кивнул, будто это было хоть чем-то.

— А люди?

На этот вопрос никто не ответил.

Грузовик ехал недолго. Минут двадцать, может, полчаса. Время без окон стало условным. Иногда они останавливались. Снаружи слышались голоса, команды, металлический лязг ворот. Один раз кто-то ударил по кузову ладонью:

— Не вставать!

Старик прижал сумку с собакой к груди.

— Она привитая, — сказал он неизвестно кому.

Собака высунула нос из сумки и лизнула молнию.

— У неё документы лучше моих, — добавил старик. — Паспорт, прививки, печать. Если кого и выпускать, так её.

Женщина в костюме тихо засмеялась. Не от веселья. Просто звук вышел сам, как кашель. Один из парней в жилете тоже фыркнул, но тут же замолчал, будто смех мог привлечь внимание снаружи.

Когда двери открылись, день стал ярким до боли.

Их выгрузили на площадке перед старым логистическим комплексом. Раньше здесь, наверное, были склады и стоянка грузовиков. Теперь стояли палатки, бетонные блоки, заборы в два ряда, цистерны с водой, генераторы, прожекторы, медицинские контейнеры. По заборам шла колючая спираль. На воротах висел плакат: «ЗОНА НАБЛЮДЕНИЯ. ПРОХОД ПО РАЗРЕШЕНИЮ».

За плакатом начиналась очередь.

Не такая, как у аптеки. Эта ещё двигалась.

Люди стояли в размеченных мелом квадратах. Кто-то держал документы над головой, чтобы их не намочили из распылителей. Кто-то уже потерял обувь. У одного мужчины на груди висела табличка с номером, написанным маркером. У девочки рядом с ним был такой же номер, только меньшими цифрами.

Всех прибывших поставили вдоль жёлтой линии.

— Вещи перед собой. Карманы вывернуть. Документы в правую руку. Телефоны отдельно. Оружие, ножи, инструменты — на стол.

Говорил не испанский полицейский. Военный врач, судя по красному кресту на рукаве и по усталости, с которой он даже не пытался звучать доброжелательно.

Алекс положил на стол нож, фонарь, атлас, телефон, паспорт, мокрые карты. Когда дошло до атласа, женщина в перчатках подняла брови.

— Бумажный?

— Да.

— Оставить.

Она поставила на обложке красный штамп: «ПРОВЕРЕНО». Штамп расплылся по мокрой бумаге.

Телефон вернули после короткого осмотра. Сети всё равно не было. Паспорт отсканировали и тоже вернули. Нож забрали. Фонарь забрали. Рацию положили в отдельный чёрный ящик.

— Это не наше, — сказал Алекс.

Женщина даже не посмотрела.

— Теперь ничьё.

Потом был душ.

Не душ, а коридор из пластиковых стенок. Холодная вода с химическим запахом ударила сверху и сбоку. Одежду не сняли, только велели поднять руки, повернуться, закрыть глаза. Матео закашлялся. Кто-то в соседнем проходе начал ругаться, и его сразу оборвали:

— Молчать. Рот закрыть.

После воды им выдали серые мешки для мокрых вещей и тонкие бумажные полотенца. Одежду возвращали не сразу: её трясли, просвечивали, что-то записывали. Ботинки поставили на отдельный ряд, рядом с десятками других пар. Алекс всё время смотрел на свои, боясь, что они исчезнут. Без ботинок дорога становилась невозможной ещё до начала.

На шее у каждого появился картонный номер на верёвке.

У Алекса — «С-17-482».

У Матео — «С-17-483».

— Не терять, — сказала женщина за столом.

— Что будет, если потеряем? — спросил Матео.

Женщина впервые посмотрела ему в лицо.

— Станете никем.

Это не было угрозой. Просто инструкция.

Матео опустил глаза на свой номер.

— Хорошо, что предупредили. Я думал, это уже случилось.

Алекс посмотрел на него.

— Не сейчас.

— Я очень стараюсь.

Потом их посадили к интервьюерам.

Столы стояли под навесом. За каждым — человек в маске, планшет, бутылка воды, коробка с ручками, пачка одноразовых термометров. Между столами лежали кабели. По ним все спотыкались, но никто не убирал.

Алекс сел первым.

— Имя.

Он назвал.

— Гражданство.

Назвал.

— Откуда прибыли?

— Лиссабон.

— Цель перемещения?

— Норвегия. Вега.

Интервьюер поднял глаза.

— Это где?

— Коммуна на побережье. Там семья.

— Маршрут?

— Лиссабон, автобус к границе, потом пешком, потом Бадахос.

— Почему не через официальный пункт?

Алекс посмотрел на его руки. На перчатках были пятна от чернил.

— Нас отделили. Мы испугались. Сбежали.

— Контакт с заражёнными?

Пауза.

— Да.

Ручка зависла над бумагой.

— Вид контакта?

— В дренажной трубе. Один человек. Он говорил. Потом напал. Мы убежали.

— Физический контакт?

— Он схватил меня за ботинок. Кажется. Не кожу.

— Укус?

— Нет.

— Другие контакты?

Алекс увидел Рамона на дороге. Девушку, которая шла по полосе, словно её вёл невидимый поводок. Увидел гаражную щель, тени, открытый рот мужчины на заправке.

— Да.

Интервьюер перестал писать.

— Сколько?

— Не знаю.

— Примерно.

— Несколько.

Тот посмотрел на него так, будто хотел сказать что-то человеческое, но не нашёл времени.

— Первичное наблюдение десять суток с момента последнего возможного контакта. При появлении симптомов — перевод в медицинский сектор. Самовольный выход — нарушение режима. Попытка покинуть зону — предупреждение один раз, потом огонь.

Он говорил ровно. Как человек, которому за день пришлось произнести это уже сто раз.

— Мне нужно на север, — сказал Алекс.

— Всем нужно.

— У меня семья.

Интервьюер поставил галочку.

— У всех кто-то есть.

Алекс хотел ответить резко. Не ответил. Слова сейчас могли закрыть больше дверей, чем открыть.

Матео сидел за соседним столом. Алекс слышал обрывки:

— Мадрид.

— Студент.

— Архитектура.

— Семья в Мадриде.

— Связи нет.

— Нет, я не знаю, живы ли они.

На последней фразе Матео замолчал так резко, что интервьюер поднял голову.

После интервью их отправили в сектор «С».

Сектором оказалась половина склада, разделённая сеткой и лентами. На полу белой краской ещё были нарисованы старые номера парковочных мест. Между ними лежали тонкие матрасы. У стены стояли пластиковые туалетные кабины. Рядом — бак с водой, стол с одноразовыми стаканами, коробка с сухими пайками.

Люди занимали места, как в аэропорту при задержке рейса. Сначала аккуратно: сумка справа, обувь у матраса, документы под куртку. Потом кто-то ложился прямо в проход, кто-то садился на чужое место, кто-то начинал спорить из-за розетки, которая всё равно не работала.

На сетке висели листы:

«ВЫХОД ТОЛЬКО ПО ВЫЗОВУ».

«ПРОВЕРКА УТРОМ И ВЕЧЕРОМ».

«НЕ СКРЫВАТЬ СИМПТОМЫ».

Под ними, прямо на сетке, кто-то написал маркером: «А ЕСЛИ НЕ ЗНАЕМ?» Надпись пытались стереть, но буквы остались серыми.

Алекс и Матео нашли два матраса у бетонной колонны. Слева от них лежала семья из Севильи: мать, отец, мальчик лет шести и бабушка, которая всё время перекладывала из одного пакета в другой пачку сахара, как драгоценность. Справа — водитель грузовика из Португалии. Он представился Нуну и сразу сказал:

— Я не заражён. Просто кашель от сигарет.

Никто его ни о чём не спрашивал.

— Я бросил, — добавил Нуну через секунду. — Сегодня. Примерно в тот момент, когда у меня отобрали зажигалку.

Мальчик из Севильи посмотрел на него с уважением.

— Это считается?

— В наше время всё считается, малый.

Вечером им дали суп.

Тёплая вода, рис, несколько кусочков моркови. Люди ели молча. Ложек не хватало, поэтому часть пила прямо из пластиковых мисок. Один мужчина потребовал хлеба. Ему сказали, что хлеб будет утром. Он спросил, какое сейчас вообще число. Никто рядом не смог ответить сразу.

После супа Матео увели на дополнительный опрос. У него был испанский паспорт и мадридский адрес, а таких в секторе собирали отдельно: сверяли районы, спрашивали про родных, записывали телефоны, которые всё равно не дозванивались.

— Я вернусь, — сказал Матео, поднимаясь.

— Я никуда не денусь.

— Это здесь самая плохая шутка.

Он попытался улыбнуться, но не получилось. Охранник ждал у прохода и постукивал пальцами по ремню.

Первую ночь Алекс не спал.

Свет в секторе не выключали полностью. Лампы под потолком горели тускло и дрожали от генератора. Каждые полчаса проходил патруль: два человека с фонарями, один медик. Они светили не в лица, а на руки, на шею, на простыни. Искали пятна, кровь, странные позы, неестественную неподвижность.

Где-то за стеной кричала женщина.

Долго.

Сначала словами, потом просто голосом.

Потом голос оборвался. Не резко — как радио, у которого убрали громкость.

Матео вернулся только утром, перед проверкой температуры. Волосы у него слиплись на лбу, под глазами легли серые тени. Он сел на край матраса, не снимая куртки.

— Вы слышали женщину? — спросил он.

— Да.

— Я думал, это у нас в отсеке. Потом понял, что за стеной.

Алекс поднялся на локте.

— Что у тебя спрашивали?

— Район. Улицу. Телефоны родителей. Телефон соседа. Телефон деканата. Как будто я справочная служба перед концом света.

— Дозвонились?

Матео покачал головой.

— Один номер начал гудеть. Я даже обрадовался. Потом женский голос сказал, что абонент недоступен. Никогда раньше так не ненавидел вежливых женщин.

Он потёр лицо ладонями.

— Вы думаете, Мадрид ещё держится?

Алекс посмотрел на людей в очереди к термометрам. Кто-то уже спорил с медиком, что температура поднялась от одеяла. Кто-то пытался разбудить ребёнка и не мог найти второй ботинок.

— Мадрид большой, — сказал он.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Матео кивнул. Без благодарности и без обиды.

— Ладно. Большой — уже лучше, чем ничего.

На второй день они узнали распорядок.

В шесть утра — проверка температуры. Очередь к столам, термометр в ухо, фонарь в глаза, вопрос: «Боль? Тошнота? Запахи? Слышите голоса? Есть желание причинить вред?» Последний вопрос сначала казался диким. Потом перестал.

В восемь — вода.

В десять — списки на стенде. Тех, кого переводили, вызывали по номерам. Иногда люди радовались, думая, что это выход. Иногда возвращались за вещами молча и уходили с медиками за сетку. Иногда не возвращались.

Днём — ожидание.

Ожидание оказалось работой. Люди занимались им по-разному. Кто-то молился. Кто-то составлял на бумаге маршрут домой. Кто-то ругался с охраной до хрипоты. Одна девушка каждый день мыла пластиковый стакан так тщательно, будто от этого зависел порядок в мире. Мальчик из Севильи строил из пустых коробок город и ставил на крышу маленькую машинку. Бабушка с сахаром сторожила его постройки, пока он спал.

Алекс ходил к информационному столу.

Сначала раз в день. Потом два. Потом его начали узнавать.

— Норвегия? — спрашивала женщина с короткими волосами, не поднимая глаз.

— Да.

— Международные запросы принимаются. Перемещение иностранных граждан приостановлено до решения санитарного штаба.

— Когда?

— Следите за стендом.

На стенде каждый день появлялись новые листы, но ни один не был про Норвегию. Были списки номеров, просьба экономить воду, предупреждение о наказании за драки, схема медицинского сектора, которую тут же заклеили другой бумагой. Один раз вывесили карту безопасных коридоров, но через час сняли.

На третий день в секторе «С» забрали Нуну.

Он кашлял с первого вечера, и все делали вид, что верят в сигареты. Утром он стоял в очереди к термометру, шутил с мальчиком из Севильи, что грузовики хуже любой болезни. Потом у него из носа пошла кровь.

Не много.

Одна тонкая струйка.

Но медик увидел.

Нуну попытался вытереть рукавом и сказал:

— Давление.

Его попросили отойти к жёлтой линии.

— Я водитель, — сказал он. — У меня документы в машине.

— Отойдите.

— Это давление. У меня всегда.

Двое охранников подошли не спеша. Один держал пластиковый щит. Второй — длинную петлю на металлической ручке, как у людей, которые ловят бродячих собак.

Сектор замолчал.

Нуну увидел петлю и перестал спорить.

— Не надо так, — сказал он.

Именно это было хуже всего. Не крик, не драка. Он просто сказал: «Не надо так», нормальным голосом.

Его увели.

Через час матрас Нуну забрали, пол протёрли хлоркой, а его сухой паёк положили обратно в общую коробку.

Матео смотрел на пустое место.

— Он курил?

— Не знаю.

— Я видел у него сигареты.

— Значит, курил.

— Тогда, может...

Он не договорил.

На четвёртый день Матео нашёл Рауля.

Это случилось у стенда, где вывешивали списки переводов. Туда постоянно подходили люди из разных секторов, и охрана отгоняла их назад. В тот день через центральный проход вели группу из сектора «М». На их картонках были номера с другой буквой, а на рукавах — синяя полоска. Алекс стоял рядом с Матео, когда тот вдруг перестал дышать.

— Что?

Матео шагнул к сетке.

— Рауль.

В группе шёл высокий худой мужчина с седой щетиной и перевязанной ладонью. Он нёс коробку с пластиковыми трубками. Услышав голос, повернулся не сразу. Потом увидел Матео и замер.

— Матео?

Охранник между ними поднял руку.

— Назад.

— Это мой племянник, — сказал мужчина.

— Назад.

Матео вцепился пальцами в сетку.

— Ты видел маму?

Рауль посмотрел на охранника, потом на Матео.

— Нет.

Слово ударило хуже, чем если бы он начал объяснять.

— А отец?

— Не видел.

— Они в Мадриде?

Рауль открыл рот, но охранник толкнул его дальше.

— Проходите.

— Рауль!

Мужчина успел только сказать:

— Я в ремонтной бригаде! Сектор «М»!

Потом его увели за контейнеры.

Матео долго стоял у сетки. Охранник сказал ему отойти. Матео отошёл, но как-то не весь: тело ушло, глаза остались там, где исчез Рауль.

Вечером Рауль пришёл к их сектору.

Не один. С сопровождающим. На нём была серая жилетка ремонтной бригады и та же картонка с номером. В руках — ящик с инструментами. Формально он проверял протекающий кран у бака с водой. Фактически охранник позволил ему десять минут разговора через сетку.

— Мадрид закрыт, — сказал Рауль тихо, подкручивая гайку, которая не нуждалась в подкручивании. — Не весь, но для нас — закрыт. Кольцевые дороги стоят. Людей выводят секторами, если могут. Я был на южном пункте. Потом нас сюда.

— Мама?

— Я не видел её, Матео.

— Ты можешь узнать?

— Пытаюсь. У меня есть доступ к ремонтным спискам, не к людям.

— А телефон?

Рауль покачал головой.

— Там связь умерла раньше, чем здесь.

Матео смотрел на его перевязанную ладонь.

— Что с рукой?

— Дурак один полез к генератору без команды. Мы вытаскивали кабель.

Это было явно не всё, но Матео не стал давить.

Рауль посмотрел на Алекса.

— Это он?

— Алекс. Он в Норвегию.

Рауль коротко кивнул. Сейчас любая страна звучала одинаково далеко.

— Северные коридоры сейчас закрывают и открывают каждый час. Если он будет ждать разрешения, может не дождаться.

Алекс поднял глаза.

Матео сказал:

— Не начинай.

— Я ничего не сказал.

— Сказал лицом.

Рауль затянул гайку и включил воду. Кран закашлял, выплюнул ржавую струю, потом пошла нормальная.

— Я вернусь завтра, — сказал он Матео.

— Меня переведут к тебе?

— Попробую.

Охранник стукнул ладонью по сетке.

— Время.

Рауль поднял ящик.

— Держись, мальчик.

Матео поморщился.

— Мне двадцать четыре.

— Тогда держись, мужчина.

Матео впервые за день чуть улыбнулся.

На пятый день Алекс перестал спрашивать у информационного стола.

Он не смирился. Просто понял, что там нет дороги. Там были формулировки, которые заменяли дорогу: «ожидайте», «будет объявлено», «следите», «запрос принят». Они не врали прямо. Они просто не двигались.

Вечером в медицинском секторе началась тревога.

Сначала погасла половина ламп. Потом включился красный свет над контейнерами. Из динамиков попросили всех оставаться на местах. Никто не остался. Люди поднялись, потянулись к сетке, пытаясь увидеть, что происходит.

За двумя рядами ограждений бежали медики.

Один контейнер закрыли щитами. Изнутри били по стенам. Удары шли не хаотично, а сериями: три справа, пауза, два снизу, пауза, снова три. Будто человек внутри пытался найти слабое место.

Потом послышался голос:

— Откройте! Я нормальный!

Сектор «С» застыл.

Голос был нормальный.

Испуганный, злой, живой.

— Я нормальный! Слышите? Откройте!

Матео стоял рядом с Алексом. Его лицо стало таким же, как в трубе под дорогой.

— Как тот, — сказал он.

Алекс не ответил.

Удары продолжались ещё несколько минут. Потом хлопнуло. Один раз. Второй. Третий.

Голос исчез.

Красный свет погас не сразу.

Ночью Алекс сказал:

— Я уйду.

Матео лежал на своём матрасе, не открывая глаз.

— Я так и понял.

— Когда?

— Когда найду как.

— То есть плана нет.

— Пока нет.

Матео открыл глаза.

— Просто хотел уточнить, насколько всё плохо.

— Всё плохо.

— Спасибо. Очень подробно.

Алекс сел. Пол был холодный даже через тонкий матрас.

— Анна в Москве. Или уже не в Москве. Я не знаю. Дети в Веге. Если я останусь здесь ждать разрешения, я могу потерять неделю, две, месяц. А потом мне скажут, что коридор закрыт или меня переводят обратно.

Матео повернулся к нему.

— До Мадрида нам было по пути.

Алекс кивнул.

— Да.

— А дальше уже нет. Рауль здесь. Если он правда может узнать про моих родителей, я должен остаться рядом. Хотя бы пока он что-то ищет.

— Оставайся с ним.

Матео кивнул.

— Останусь.

Они помолчали.

В соседнем ряду кто-то во сне закашлялся. Сразу вспыхнул фонарь патруля, посветил на лицо, на руки, на одеяло. Человек проснулся, испугался и начал оправдываться ещё до вопроса:

— Вода попала. Я подавился.

Патруль ушёл дальше.

Матео дождался, пока шаги отойдут.

— Если я сейчас побегу к Мадриду, а мама потом окажется в каком-нибудь списке у Рауля, я себе этого не прощу.

— Тогда не беги.

— А вы всё равно пойдёте.

— Да.

Матео посмотрел на него и тихо выдохнул.

— Упрямый.

— Да.

Матео подтянул куртку к плечу.

— Я помогу вам выбраться, если смогу.

— Не надо рисковать из-за меня.

— Не попрощаемся же мы никак. Я помогу вам, а потом попробую помочь себе.

На шестой день они начали смотреть на лагерь иначе.

Не как люди, которые ждут вызова, а как люди, которые ищут щель.

Щелей почти не было.

Внутренние ворота охраняли постоянно. На вышках стояли по двое. Между первым и вторым забором ходили патрули. Днём через служебный коридор проходили медики, ремонтники, водовозы, машины с едой. Ночью движение почти прекращалось, кроме одного места: заднего двора, куда вывозили грязное бельё, использованные матрасы, мешки из медицинского сектора и мусор из всех палаток.

Это был не выход. Просто самое неприятное место в лагере, поэтому туда смотрели меньше.

Рауль подтвердил это вечером, когда снова пришёл чинить кран. Теперь кран действительно тёк, и вода собиралась под баком в коричневую лужу.

— Нельзя, — сказал он сразу.

— Мы ещё ничего не сказали, — ответил Матео.

— У тебя лицо твоей матери, когда она собиралась сделать глупость.

Матео молчал.

Рауль посмотрел на Алекса.

— За внешним двором тоже забор. Потом канава. Потом дорога к старому мусорному узлу. По ней ночью ходит грузовик. Один раз, иногда два. Водитель не останавливается за периметром. Его сопровождают до ворот, дальше он едет к яме сжигать всё, что можно сжечь.

— Яма далеко? — спросил Алекс.

— Километра три.

— Там охрана?

— Двое. Иногда один. Иногда никого, если привезли только бытовой мусор.

— Можно спрятаться в грузовике?

Рауль перестал крутить гайку и посмотрел на него долго, без удивления — скорее с усталой злостью.

— Там мешки из медицинского сектора.

— Я видел.

— Издалека. Этого мало.

Рауль наклонился к крану, сделал вид, что проверяет прокладку.

— Если мешок порвётся, ты будешь ехать в этом.

Алекс промолчал.

— Если тебя найдут на воротах, тебя не вернут в сектор. Тебя уведут в медицинский. Или пристрелят, если решат, что ты уже вышел из режима.

— Другого выхода я не вижу.

Рауль тихо выругался.

— Вот это я и боялся услышать.

Матео сказал:

— Помоги ему.

Рауль посмотрел на племянника, потом на Алекса. Несколько секунд он молчал. Потом кивнул один раз.

— Завтра ночью.

На седьмой день Алекс ел медленно.

Суп был такой же, но теперь он считал не ложки, а то, что сможет унести. Половину сухого пайка он оставил. Пакет галет, сахар, маленький сыр в фольге. Матео достал из-под матраса вторую шоколадку из гаража, ту самую, с белым налётом.

— Ты её сохранил?

— Как чувствовал, что пригодится.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я всё ещё считаю, что это глупость.

Он отдал шоколад, маленькую бутылку воды и свой канцелярский нож. Тот самый, которым они срезали жёлтые браслеты. Лезвие было короткое, с зазубриной у края.

— У тебя что останется?

— Рауль достанет.

— Уверен?

— Нет.

Алекс взял нож.

— Я верну.

Матео посмотрел на него.

— Не надо говорить ерунду.

Это было сказано без злости.

Ночью они не прощались заранее.

Так было легче.

В два часа погасла одна из ламп над дальним проходом. Не случайно: Рауль днём что-то делал в распределительном щите, и теперь эта часть сектора стала темнее остальных. Патруль прошёл в два тридцать. Медик посветил на матрасы, задержался у мальчика из Севильи, потому что тот спал с открытым ртом, потом ушёл.

Матео поднялся первым.

Он не взял рюкзак. Только куртку, чтобы прикрыть Алекса, когда тот проходил между матрасами. Люди спали плохо, поверхностно. Кто-то мог проснуться от любого шороха. Но в лагере было столько шорохов, что один лишний не сразу становился событием.

У сетки их ждал Рауль.

На нём была ремонтная жилетка. В руках — пустой ящик для инструментов и две свёрнутые серые куртки. За его спиной охранник разговаривал с кем-то по рации, отвернувшись к проходу.

Рауль открыл маленькую сервисную калитку у пола. Днём через неё просовывали шланг для воды, чтобы не открывать весь проход. Человеку пролезть было трудно, но можно, если снять куртку и не думать о том, как это выглядит.

— Быстро, — сказал Рауль.

Алекс лёг на живот и протиснулся под нижней перекладиной. Металл содрал кожу на спине. Картонный номер на шее зацепился за сетку. Матео успел придержать его, чтобы верёвка не порвалась.

Когда Алекс оказался снаружи сектора, он хотел встать, но Рауль прижал ладонь к его плечу.

— Не выше пояса.

Они прошли вдоль стены склада за рядами пустых ящиков. Рауль шёл первым, Алекс — за ним, Матео — последним. В одном месте пришлось остановиться: по коридору вели человека в пластиковых наручниках. Человек шёл сам, но голова у него дёргалась вправо каждые несколько секунд, как от внутреннего толчка. Медик рядом повторял:

— Смотрите на меня. На меня. Не туда.

Они переждали за стопкой матрасов.

Потом дошли до служебной двери.

За ней был задний двор.

Здесь лагерь пах по-другому.

Не супом, хлоркой и людьми, а мокрой тканью, гнилыми остатками еды, пластиком и чем-то сладким, больничным. Под навесом стояли большие контейнеры на колёсах. На каждом была бумажная наклейка: «БЕЛЬЁ», «ПИЩЕВЫЕ», «МЕДИЦИНСКИЕ», «СЖЕЧЬ». Часть наклеек размокла, буквы потекли.

Грузовик уже стоял у ворот.

Маленький, с высоким бортом и тентом. Двигатель работал. Водитель курил у кабины, несмотря на знаки. Двое рабочих в масках кидали мешки в кузов. Делали это быстро, не глядя, что берут.

Рауль сунул Алексу серую куртку.

— Надень.

На спине куртки было написано: «ХОЗБЛОК». Буквы потрескались от стирки.

— Если спросят?

— Не отвечай. Кашляй.

Матео тихо сказал:

— Ужасный совет.

— Лучший из плохих, — ответил Рауль.

Они подошли к контейнерам. Рауль поднял крышку пустого бака, предназначенного для белья. Внутри на дне лежали две мокрые простыни.

— Туда.

Алекс посмотрел на бак.

— Он поедет?

— Его поднимут в кузов с остальными. Когда выедете за второй забор, не вылезай. Жди остановки у ямы. Там шум, дым, люди отходят от кузова. Тогда вылезешь через задний край. Беги не к дороге, а в канаву. Дорога просматривается.

— А если бак перевернут?

— Тогда молись, чтобы сверху было бельё, а не другое.

Матео снял с себя куртку и протянул Алексу.

— Сверху.

— Тебе холодно будет.

— Вы правда сейчас об этом?

Алекс взял куртку.

Они посмотрели друг на друга.

Слова кончились. Сказать было можно слишком многое, но почти ничего из этого не помещалось в нормальную фразу.

— До Мадрида доберись, — сказал Алекс.

Матео кивнул.

— До Веги доберитесь.

Рауль отвернулся к воротам.

— Быстрее.

Алекс залез в бак.

Внутри было тесно. Колени пришлось подтянуть к груди. Мокрая простыня сразу прилипла к штанам. Матео накрыл его своей курткой, потом двумя простынями. Последним Алекс увидел его лицо сверху: бледное, усталое, совсем молодое.

— Матео.

— Что?

— Спасибо.

— Потом.

Он закрыл крышку.

Темнота стала пластиковой.

Бак покатили почти сразу. Колёса громко стучали по неровному бетону. Алекс ударился плечом о стенку, потом головой. Куртка съехала на лицо, пахла дымом, потом, речной водой и чем-то химическим после душа. Он держал атлас под животом, прижимая его обеими руками.

Снаружи говорили.

— Этот тоже?

— Бельё.

— Лёгкий какой.

— Там половина пустые. Не умничай, грузим.

Бак наклонился.

На секунду Алекс потерял направление. Кровь бросилась к голове. Потом его вместе с баком втянуло вверх, ударило о металлический борт, поставило криво. Сверху бросили мешок. Потом ещё один. Первый был мягкий. Второй тяжёлый и мокрый. Он лёг на крышку, продавив пластик внутрь.

Алекс не мог глубоко вдохнуть.

Грузовик тронулся.

Сначала медленно, по двору. Остановился у первых ворот. Снаружи лязгнул металл. Кто-то заговорил с водителем. Слова были неразборчивы. Потом хлопнула ладонь по борту.

— Открыть тент.

В кузов попал свет.

Алекс видел его не глазами, а через тонкую щель у крышки: сероватую полоску, которая появилась и исчезла.

Кто-то залез на подножку.

Борт просел.

Сапог наступил рядом с баком. Пластик скрипнул. Алекс перестал дышать. Рука снаружи сдвинула мешок, потом другой. Что-то металлическое ткнуло в крышку его бака.

— Бельё?

— Бельё, говорю.

— Воняет не как бельё.

— Тут всё воняет.

Сапог ушёл.

Тент опустили.

Грузовик проехал первые ворота.

До вторых было, наверное, меньше минуты. Для Алекса — целый день.

На вторых воротах проверяли дольше. Он слышал рацию, голоса, кашель водителя. Потом вдруг где-то сбоку завыла сирена. Не общая, а короткая, внутри лагеря. Люди снаружи задвигались быстрее.

— Что там?

— Пятый сектор.

— Опять?

— Езжай уже.

Металл заскрежетал. Грузовик рванул вперёд.

Алекс понял, что они выехали, не по свободе, а по звуку. Колёса перестали стучать по бетонным плитам и пошли мягче, по старому асфальту. Ветер под тентом стал холоднее. Запах хлорки начал уступать запаху земли и дыма.

Он ждал.

Считал повороты. Один направо. Долгая прямая. Яма на дороге. Ещё одна. Поворот налево. Остановка.

Когда грузовик наконец затормозил, сверху зашумели люди.

— Быстро разгрузили и назад!

— Подожди, маску поправлю.

— Дым туда тянет.

Запах стал резким. Горел пластик, мокрая ткань, бумага, что-то сладковатое и густое, от чего желудок сжался. Бак качнули. Алекс приготовился к падению, но его не подняли сразу. Сначала выгружали мешки.

Один упал рядом так тяжело, что крышка бака подпрыгнула.

Потом второй.

Кто-то выругался.

— Порвался!

— Не трогай руками!

— Я и не трогаю!

Началась суета. Шаги отошли от борта. Голоса сместились к задней части кузова.

Алекс поднял крышку на палец.

Свет был серый. За бортом — дым, низкая земля, ржавый контейнер, канава с жёлтой травой. Человека рядом не было.

Он вылез неуклюже, почти выпал. Сначала сел на край бака, потом спустился между мешками, потом через задний борт. Нога соскользнула, он упал на колено, но не вскрикнул.

Рабочие спорили у порванного мешка.

Один стоял к нему спиной.

Другой смотрел вниз.

Алекс пригнулся и пошёл к канаве.

Не побежал. Бежать означало привлечь взгляд. Он сделал десять шагов. Потом ещё пять. Трава скрыла ноги. Канава оказалась глубже, чем выглядела. Он сполз вниз, поскользнулся в грязи, ударился локтем о камень и только тогда позволил себе вдохнуть.

Сверху кто-то крикнул:

— Эй!

Алекс замер.

— Маску надень, идиот!

Другой ответил руганью.

Шагов к канаве не было.

Алекс пополз.

Грязь сразу забилась под рукава. Атлас под курткой намок у края. Вода в канаве была тёплой и стоячей. В ней плавали травинки, пепел, куски бумаги. Над головой проходил дым от ямы. Он прикрывал его лучше любого тумана.

Через несколько минут канава свернула к оливковой посадке.

Там Алекс поднялся.

Лагерь остался позади — не далеко, но уже за деревьями, за дымом, за двумя заборами, которые теперь не были между ним и дорогой. С той стороны всё ещё выла короткая сирена. Потом по громкоговорителю объявили что-то о пятом секторе. Слова рассыпались в ветре.

Алекс снял серую куртку «Хозблока» и бросил её в траву. Потом передумал, поднял и засунул под куст. Если найдут сразу — поймут, куда ушёл.

Он достал из-за пазухи атлас.

Страница Испании размокла, но ещё держалась. Мадрид был закрыт тёмным пятном от воды. Севернее линии дорог сходились и расходились, будто кто-то нарисовал трещины на стекле.

Алекс провёл пальцем вверх.

Не к Мадриду.

Севернее.

За спиной хлопнул далёкий выстрел. Потом ещё один.

Он сложил атлас, убрал под куртку и пошёл через оливковые деревья, стараясь не наступать на сухие ветки.