Их вывели не через главный проход.

Главный проход остался за спинами, за белой лентой, за двумя рядами людей в масках и за воротами, которые закрыли так быстро, будто внутри начался пожар. Никто не говорил этого слова. Никто вообще не называл вещи прямо. Просто один человек в форме поставил ладонь на плечо пожилому дипломату, который попытался вернуться за оставленной сумкой, и сказал:

— Нельзя.

— Там лекарства.

— Нельзя.

— Вы не поняли, там лекарства.

Форменный посмотрел на него устало, без злости.

— Я понял.

И всё.

Анна шла рядом с женщиной из консульского отдела. Ту звали Ингрид, и она сжимала в руках детскую куртку, хотя ребёнок был рядом, живой, одетый, просто куртку не отдавала. Перед ними двигались семьи: чемоданы на колёсиках, рюкзаки на одном плече, пластиковые пакеты с документами, бутылки воды, детские игрушки, засунутые под ремни сумок. Колёса стучали по бетонному полу так неровно, будто каждый вёл за собой маленькую неисправную тележку.

Коридор был служебный. Серые стены, трубы под потолком, пожарные щиты, таблички с номерами выходов. Лампы горели через одну. На полу местами тянулись мокрые следы от ботинок и колёс. Пахло пылью, разогретым пластиком и чем-то больничным, едким, от чего першило в горле.

— Держимся группой, — сказала Анна.

Она сказала это негромко, но несколько человек обернулись.

— Дети в середине. Паспорта не убираем. Если кто-то отстал, не кричим через весь коридор, говорим ближайшему.

— А куда нас ведут? — спросила женщина с младенцем.

Анна не знала.

— К автобусам.

Это было единственное, что она услышала от сопровождающего и могла повторить без вранья.

В конце коридора их остановили перед широкими металлическими воротами. С той стороны доносился гул моторов. Холодный воздух поддувал снизу, шевелил бумажки у стены. Люди замерли, прижались друг к другу плотнее, как это делают в метро перед прибытием поезда, только здесь никто не смотрел в телефоны.

Телефоны уже почти не помогали.

Анна всё равно достала свой.

Сеть то появлялась, то исчезала. В верхнем углу мелькнула одна полоска, потом пропала. Сообщение от Алекса висело последним: короткое, старое, полученное ещё до выезда. Она перечитала его, хотя знала каждую букву. Потом открыла чат с матерью. Там было ещё хуже: два серых кружка рядом с её последним сообщением, отправленным почти сутки назад.

«Мы выехали. Если сможешь, не звони. Береги детей. Вега».

Ответа не было.

Она убрала телефон. Смотреть на него становилось физически тяжело.

Ворота поднялись.

Снаружи была ночь.

Не совсем ночь — московская, мутная, с оранжевым небом над промзоной и белыми прожекторами по периметру. Но после закрытого зала темнота ударила в глаза. На площадке стояли автобусы, грузовики, две машины с красными крестами на бортах и броневик у дальнего забора. Двигатели работали. Выхлоп стелился у земли. Люди в форме направляли группы руками, короткими жестами, не повышая голоса.

— Норвегия, Швеция, Дания — сюда! — крикнул кто-то.

Анна подняла руку.

— Норвегия здесь! Идём.

Их автобус оказался не тем, на котором они приехали из посольства. Этот был старее, с трещиной на лобовом стекле, заклеенной прозрачной лентой. На дверях висела бумага с надписью «СЕВЕР-3», приклеенная криво. Под ней кто-то маркером дописал: «СМЕШАННАЯ».

Смешанная группа означала, что внутри уже сидели люди.

Когда двери открылись, тёплый воздух из салона вышел наружу вместе с запахом мокрой одежды, усталости и дешёвого кофе. На первых рядах сидели двое мужчин из шведской миссии. За ними — семья с тремя детьми, кажется, датчане. Один ребёнок спал на коленях у отца с открытым ртом; второй смотрел в окно, не моргая.

— Проходите глубже, — сказал водитель.

Он говорил по-русски и не смотрел на лица.

— Сумки наверх не кладём. Только под ноги. Проход не забиваем.

— У нас список, — сказал Эрик, подойдя к двери.

— У всех списки.

— Нам надо убедиться, что все сели.

Водитель наконец посмотрел на него.

— Убедитесь быстро.

Анна встала у дверей и начала пропускать своих. Не как контролёр — просто считала по лицам. Без этого кто-нибудь мог остаться между автобусами, между командами, между чужими решениями.

Ингрид. Мальчик с астмой. Его мать, Сольвейг. Посол. Помощник посла с разбитой губой. Две женщины из визового отдела. Пожилая пара, которая до этого почти не говорила. Русский переводчик Сергей Рогов, работавший с ними на временном контракте. Синий браслет ему выдали только после короткого спора в первом зале: его фамилия была в списке сотрудников.

Сергей поднялся по ступенькам последним из своей маленькой группы и вдруг остановился.

— Что?

Он посмотрел назад, на площадку.

— Моя жена.

У Анны внутри всё сжалось.

— Она с нами не была.

— Я знаю. Она должна была подъехать сюда сама. Её не пустили к посольству, она сказала, что попробует через центр.

— Сергей...

Он не слушал. Вглядывался в людей между автобусами, в чужие спины, в белые маски, в пар от выхлопа.

— Я сойду.

— Если ты выйдешь, тебя обратно могут не пустить.

— Если она приедет сюда и меня не будет, я тоже обратно не попаду.

Анна хотела сказать, что у неё двое детей в Норвегии, муж неизвестно где между Португалией и дорогой на север, мать не отвечает. Но это не было ответом. Чужая беда не становилась меньше от того, что рядом стояла твоя.

— Позвони ей, — сказала Анна. — Сейчас.

— Сети нет.

— Попробуй.

Сергей достал телефон. Пальцы у него дрожали так сильно, что он два раза нажал не туда. В салоне стало тихо. Даже водитель не торопил.

Вызов не пошёл.

Он попробовал ещё раз.

Опять ничего.

С площадки послышался свисток. Один из сопровождающих махнул водителю.

— Закрываемся! — сказал водитель.

Сергей стоял на ступеньке, зажав телефон в кулаке.

— Оставь ей сообщение, — сказала Анна. — Скажи, где ты.

Он записал быстро, почти не двигая губами:

— Лена, я на северном посту. Меня не пустили дальше. Если услышишь — не иди к медзоне. Ищи ворота с вывеской «Север». Я буду здесь. Я...

Голос сорвался, и он оборвал запись. Отправка зависла серым значком.

Сергей посмотрел на серый кружок, потом на Анну.

— Она бы осталась.

Это прозвучало не как спор. Скорее как объяснение самому себе.

Анна кивнула. Больше у неё ничего не было.

Сергей спустился с автобуса.

Двери закрылись.

Автобус дёрнулся, пропуская вперёд броневик, и медленно покатил по площадке. За окном отступали прожекторы, люди в масках, железные ворота, открытые боксы складов, где на паллетах лежали коробки с водой и одеялами. Анна успела увидеть, как возле дальнего забора двое тащили третьего под руки. Тот не сопротивлялся, просто волочил ноги. Один ботинок у него слетел и остался на мокром асфальте.

Сергей остался у ворот, маленький, нелепо прямой в своём тёмном пальто, с телефоном в руке.

Потом автобус повернул, и площадка исчезла.

Сергей ещё несколько секунд смотрел вслед.

Он не сразу понял, что стало тише. Автобусы ушли, и вместе с ними исчез гул большой человеческой массы: плач детей, колёса чемоданов, команды сопровождающих, короткие споры, чужие шаги. На площадке остались прожекторы, мокрый асфальт, несколько военных у поста и низкий вибрирующий звук генератора.

— Гражданский, отойдите от ворот, — сказал солдат.

Сергей повернулся.

Солдат был молодой, с красными глазами и слишком большой каской. На бронежилете у него висела липкая полоска пластыря, на которой ручкой было написано «Белов». Рядом стоял человек постарше — без шлема, в расстёгнутом бронежилете, с серой щетиной и лицом, на котором усталость уже стала выражением, а не состоянием.

— Моя жена должна приехать, — сказал Сергей.

— Все ждут кого-то, — ответил Белов.

Старший поднял руку, и солдат замолчал.

— Фамилия? — спросил старший.

— Лена Рогова. Елена. Она на машине. Красная «Киа». Номер...

Сергей назвал номер и сам удивился, как легко он вышел из памяти. Он не помнил, выключил ли плиту утром. Не помнил, где оставил запасной ключ от квартиры. Но номер машины произнёс без запинки.

Старший слушал и смотрел не на него, а на ворота.

— Я майор Гущин, — сказал он. — Вы сейчас встанете за бетонный блок. Если машина придёт — посмотрим.

— Мне надо к дороге.

— Нет.

— Вы не понимаете.

Гущин наконец посмотрел на него.

— Понимаю. Поэтому и говорю: не к дороге.

С левой стороны площадки ударили по металлу.

Не сильно. Глухо. Будто кто-то приложил ладонь к листу железа.

Сергей обернулся.

За дальними грузовыми воротами был тёмный проход между складами. Его перегораживала высокая решётка, накрытая сверху сеткой. За решёткой двигались люди. Тени проходили вдоль забора, исчезали, появлялись снова. Один человек остановился прямо напротив прожектора, и Сергей увидел лицо: бледное, испачканное, с открытым ртом. Рот двигался, но слов не было слышно.

— Там люди, — сказал Сергей.

Белов коротко усмехнулся, без веселья.

— Уши прикройте.

— Что?

— Уши. Ладонями.

— Зачем?

Гущин снял с пояса рацию.

— Сейчас узнаете, почему ваши автобусы так быстро отправили дальше.

За решёткой стало больше движения. Сначала двое. Потом пятеро. Потом из тёмного прохода вышла вся передняя линия — люди в куртках, медицинских халатах, форме охраны, обычных пальто. Они не бежали прямо. Они метались, сталкивались плечами, цеплялись за сетку пальцами, отскакивали и снова бросались вперёд. Кто-то упал, и по нему прошли остальные.

Сергей не закрыл уши.

Первый автомат ударил с вышки.

Звук оказался не таким, как в кино. Не отдельные хлопки, а рвущийся металлический треск, от которого воздух сжался в груди. Второй ствол подхватил с земли, совсем близко, из-за бетонных блоков. Сергей согнулся и только тогда прижал ладони к ушам. Поздно. В голове зазвенело так, будто внутрь черепа положили тонкую проволоку.

Решётка дрожала.

Тени за ней падали, поднимались, снова падали. Одна женщина в белом халате цеплялась за сетку обеими руками уже после того, как её грудь дёрнуло назад. Лицо оставалось повернутым к площадке. Сергей видел, как её губы складываются в слово, похожее на «пусти».

Потом прожектор моргнул.

На секунду всё исчезло.

Когда свет вернулся, у решётки уже лежали тела. Некоторые ещё шевелились. Один мужчина полз вдоль забора, не на площадку, а просто куда-то в сторону, волоча ногу. Белов выстрелил одиночным. Мужчина ткнулся лицом в мокрый бетон и затих.

Сергей стоял за блоком. Ладони всё ещё были на ушах. Он понял это не сразу.

Гущин положил рацию на плечо.

— Сектор три. Контакт снят. Проверить левый рукав. Снайперы, доклад.

Из рации ответили с треском:

— Первый верх чисто.

Пауза.

— Второй верх чисто. У сетки движение есть, добираем.

Ещё два одиночных выстрела прозвучали где-то сверху.

Сергей опустил руки.

— Они были из медзоны?

— Не все.

— Кто тогда?

Гущин посмотрел на решётку. Потом на него.

— Сотрудники склада. Охрана. Один водитель. Трое из очереди. Две медсестры. Может, ещё кто-то. Сейчас уже не разобрать.

— Но их же проверяли.

— Проверяли.

— У них браслеты были.

— Были.

Сергей почувствовал, как внутри что-то проваливается. Не живот. Глубже.

— Тогда какой смысл?

Гущин молчал так долго, что Сергей решил: ответа не будет.

Но майор вдруг сказал:

— Смысл в том, чтобы люди продолжали стоять в очереди, а не давили друг друга у ворот. Чтобы отдавали паспорта, проходили термометрию, слушали команды, сажали детей в автобусы, не дрались за канистру воды. Чтобы водитель ехал туда, куда ему сказали, а не разворачивал колонну посреди трассы. Вот и весь смысл.

— То есть это всё...

— Не всё. Документы нужны. Списки нужны. Коридоры нужны. Без них через сутки останутся только те, у кого оружие и бензин. Но контроля, о котором вам говорят, нет.

Сергей посмотрел на ворота, через которые ушёл автобус Анны.

— В них тоже есть заражённые?

Гущин вытер ладонью лицо. Ладонь осталась серой от пыли.

— В каждом автобусе есть. Скорее всего, в вашем — больше половины. На ранней стадии человек может выглядеть здоровым. Температуры нет. Кашля нет. Пятен нет. Сидит, держит ребёнка за руку, показывает паспорт. А внутри уже началось.

— Тогда зачем их везут?

— А что ещё делать?

Ответ был таким простым, что Сергей не сразу смог его принять.

— Запереть всех?

— Где? Кем кормить? Кто будет решать, кого запереть, если признаки появятся через день, через три, через неделю? Кто будет стрелять по матери с ребёнком, если у неё только головная боль?

Сергей услышал, как где-то капает вода. После стрельбы этот звук казался неприлично мелким.

— Они знают? — спросил он.

— Кто?

— Люди. В автобусах.

Гущин посмотрел на него почти с раздражением, но усталость была сильнее.

— Нет. И не должны знать вот так, на площадке. Им говорят про проверку, про коридор, про временную изоляцию. Это последняя форма нормальности, которая ещё работает.

— Вы называете ложь нормальностью?

— Я называю нормальностью момент, когда человек ещё не бьёт соседа камнем за место у двери.

Сергей не нашёл, что сказать.

У решётки снова кто-то зашевелился. Белов поднял автомат, прицелился, выдохнул и выстрелил. Потом не сразу опустил оружие. Стоял так, будто боялся, что рука без автомата начнёт трястись сильнее.

— Почему вы мне это рассказываете? — спросил Сергей.

Гущин криво усмехнулся.

— Вы всё равно выйдете наружу за своей женой.

— Вы не знаете.

— Знаю. У вас лицо такое. Я сегодня уже видел это лицо раз восемь. Никого не удержали.

Сергей сглотнул.

— И вы просто...

— Не просто. Я могу вас связать. Могу посадить в бытовку до следующей колонны. Могу сдать медикам. Но если ваша жена подъедет к воротам и вы услышите её голос, вы всё равно полезете. Через окно, через крышу, через трупы. Так что лучше пусть вы понимаете, что там не улица. Там смерть ходит кругами.

Сергей посмотрел на него.

— Тогда зачем вы здесь?

Гущин не ответил сразу. Из кармана бронежилета он достал помятую пачку сигарет, посмотрел на неё и убрал обратно. Курить на посту, видимо, было нельзя. Или уже не хотелось.

— Кто-то должен открывать ворота, пока есть кому ехать.

Потом он добавил тише:

— И надоело врать. Даже сейчас все врут. В сводках, по рации, людям в глаза. «Ситуация под контролем». «Очаг локализован». «Ожидайте дальнейших указаний». Ничего не локализовано. Контроль — это мы с Беловым, два магазина у него, четыре у меня, снайпер на крыше и генератор, который глохнет каждые двадцать минут. Вот и весь контроль.

Рация зашипела.

— Северный рукав чист. Тепла нет. Машины на подходе, три легковых и микроавтобус. Пускать?

Гущин взял рацию.

— Первый пост, это четвёртый. Периметр очищен. Пускайте до нас по одной. Без толпы. Фары на ближний. Окна закрыты. Если кто-то выходит без команды — разворачиваете обратно.

— Принял.

Гущин убрал рацию и посмотрел на Сергея.

— Стойте здесь. Никуда не шагать, пока я не скажу.

За воротами появился свет фар.

Сначала один луч, низкий и дрожащий, потом второй. Машина ехала медленно, будто водитель боялся задеть невидимое препятствие. Перед воротами она остановилась. Солдат у шлагбаума подошёл сбоку, не выходя перед капот. Посветил внутрь.

— Документы! Руки на руль!

В машине сидел мужчина с девочкой лет двенадцати. Мужчина держал раскрытый паспорт у стекла. Девочка смотрела прямо перед собой. На её щеке была грязная полоска, но глаза двигались нормально. Их пропустили к боковой линии, где уже ждал медик.

Вторая машина была синяя, с разбитой фарой. В ней оказались двое стариков и собака на заднем сиденье. Собака рычала на фонарь, старуха плакала и всё повторяла:

— Он не кусался, он не кусался, он просто испугался.

Их увели в сторону.

Третья машина вынырнула из темноты почти без звука.

Сергей сначала увидел наклейку на заднем стекле. Маленький белый кит, которого Лена купила на заправке под Ярославлем два года назад. Он тогда смеялся: зачем клеить кита на московскую машину? Она сказала, что кит спокойный и будет за ними присматривать.

Потом он увидел номер.

Красная «Киа» подкатилась к шлагбауму. Правая сторона была в царапинах, зеркало висело на проводах. Лобовое стекло пересекала трещина, похожая на ветку. Дворники размазывали по стеклу воду и что-то тёмное.

— Лена, — сказал Сергей.

Гущин сразу схватил его за плечо.

— Стоять.

— Это она.

— Стоять.

Солдат у шлагбаума поднял фонарь.

Водитель сидел, низко склонив голову. Волосы закрывали лицо. На пассажирском сиденье лежала женская сумка с оторванной ручкой. Сергей знал эту сумку. Он сам покупал её Лене на день рождения, слишком дорогую для них обоих, и потом месяц делал вид, что не считает деньги до зарплаты.

— Лена! — крикнул он.

Голова за стеклом дрогнула.

Медленно поднялась.

Фонарь скользнул по лицу женщины, и Сергей сделал шаг вперёд, несмотря на руку майора.

Он не успел понять, кровь это или грязь у неё на подбородке.

Зато он увидел глаза.

Лена смотрела прямо на него.

И улыбнулась.

Не широко. Почти как раньше, когда находила его в толпе у метро и показывала: вижу, иду.

— Открывайте, — сказал Сергей.

Гущин сжал его плечо так, что стало больно.

— Подождите.

В машине что-то ударило изнутри по задней двери.

Один раз.

Потом ещё.

Сергей увидел, как на заднем стекле, из темноты салона, медленно распласталась чужая ладонь.

Пальцы были без ногтей.

* * *

Автобус уже вышел с территории поста и уходил на север вместе с колонной.

В салоне не включали верхний свет. Горели только тусклые лампы у дверей и синие точки зарядок над сиденьями, которые всё равно не работали. Люди сидели с телефонами в ладонях, как с маленькими камнями, которые уже не греют.

Анна нашла место рядом с Сольвейг и её сыном. Мальчику было лет девять. Он дышал коротко, через рот, и держал ладонь на груди.

— Ингалятор при тебе? — спросила Анна.

Мать кивнула слишком быстро.

— Да. Да, конечно.

Но через минуту начала искать в сумке.

Сначала спокойно. Потом быстрее.

Анна сразу поняла.

— В какой сумке?

Сольвейг побледнела.

— В красной. Её положили в багаж. На первом автобусе. Я думала, мы поедем на нём же.

Мальчик посмотрел на мать.

— Мам?

— Всё нормально.

Она продолжала рыться в сумке, хотя там уже ничего не было. Пальцы цепляли салфетки, зарядный провод, паспорт, маленький пакет печенья.

Анна поднялась и пошла к водителю, держась за спинки сидений. Автобус уже выезжал с территории. Перед воротами стоял последний пост: бетонные блоки, шлагбаум, двое военных с фонарями.

— Остановите, пожалуйста.

— Нельзя.

— У ребёнка астма. Ингалятор в багажном отсеке другого автобуса.

Водитель покосился в зеркало.

— И что я сделаю?

— Свяжитесь с сопровождающим.

— Связь занята.

— Тогда откройте дверь на посту, я поговорю сама.

— Вы не выйдете.

— Я не собираюсь бежать.

— Мне это не проверить.

Анна вдохнула. Спокойно. Не громче. Громче здесь не помогало.

— Если мальчик начнёт задыхаться через двадцать минут, вы всё равно остановите колонну. Только уже ночью на дороге, без света и без врачей рядом.

Водитель молчал.

Автобус подкатывал к шлагбауму.

— Его зовут Оскар, — сказала Анна. — Девять лет. Гражданин Норвегии. В списке. Его мать рядом. Ингалятор в красной сумке, которая осталась в автобусе посольства. Вам не нужно решать, кто прав. Вам нужно передать это человеку у шлагбаума.

Водитель выругался себе под нос.

— Сядьте на ступеньки. Не выходить.

Он нажал кнопку. Передняя дверь открылась ровно настолько, чтобы холодный воздух вошёл внутрь. Военный у поста подошёл сразу, фонарь ударил Анне в лицо.

— Двери закрыть.

— У нас ребёнок с астмой. Ингалятор остался в багаже первого автобуса посольства Норвегии. Красная сумка. Мальчик Оскар Халворсен. Сектор Норвегии.

Военный смотрел на неё через маску.

— Назад.

— Проверьте по рации.

— Назад.

Анна не двинулась.

Сзади кто-то прошептал:

— Анна...

Она слышала дыхание Оскара. Не громкое, ещё не опасное, но уже неровное. Слышала, как Сольвейг повторяет ему что-то на норвежском, тихо и быстро.

Военный поднял рацию.

— Пост четыре. У «Севера-3» запрос по медикаментам. Ребёнок, астма. Ингалятор в багаже посольского автобуса... Да, Норвегия.

Пауза.

Где-то далеко ударил одиночный выстрел.

Никто в автобусе не сказал ни слова.

Военный слушал рацию, потом махнул рукой водителю:

— К обочине. Две минуты.

Автобус встал у бетонного блока. Двери закрылись. Снаружи побежал человек в жёлтом жилете. Потом ещё один. Анна видела только их спины и фонари, прыгающие по мокрому асфальту.

— Спасибо, — прошептала Сольвейг.

— Рано.

Мальчик посмотрел на Анну.

— Мы опоздаем?

Анна присела у его сиденья.

— Нет.

Это было, возможно, неправдой. Но ребёнку сейчас не нужна была большая честность. Ему нужен был человек, который скажет одно короткое слово и не дрогнет лицом.

Через три минуты человек в жёлтом жилете подбежал к двери и поднял красную сумку. Водитель открыл. Сумку передали внутрь, не входя в автобус.

Сольвейг выхватила ингалятор так, будто вытаскивала из огня руку сына. Оскар сделал вдох. Потом ещё один. Плечи у него начали опускаться.

Автобус тронулся.

Анна вернулась на своё место и только тогда поняла, что у неё болит челюсть. Всё это время она сжимала зубы.

Колонна вышла на широкую дорогу.

Москва не закончилась сразу. Сначала были развязки, заправки с выключенными вывесками, торговые центры с пустыми парковками, стеклянные остановки, где сидели люди с сумками и смотрели на проезжающие автобусы. Некоторые вставали, когда видели колонну, поднимали руки, но автобусы не останавливались.

Один мужчина побежал вдоль полосы, размахивая паспортом. Он бежал долго, неожиданно быстро для человека с чемоданом. Потом споткнулся, чемодан перевернулся, из него высыпалась одежда. В окно было видно, как он сел на асфальт и начал собирать рубашки прямо на дороге, хотя колонна уже уходила.

Ингрид отвернулась.

— Мы же не можем всех, — сказала она.

Никто не ответил.

За городом стало темнее. Дорога сузилась до двух полос, потом снова расширилась у поста. Их проверяли несколько раз. Иногда военные заходили внутрь, светили фонарём в лица, сверяли браслеты и паспорта. Иногда просто считали людей по рядам и уходили. На одном посту автобус держали почти сорок минут.

Водитель не глушил двигатель.

Стекло рядом с Анной запотело. Она протёрла его рукавом и увидела поле, чёрное, плоское, с редкими огнями где-то далеко. На обочине стояли три гражданские машины. У первой была открыта дверь. У второй — разбитое заднее стекло. Третья стояла поперёк, будто её бросили в попытке развернуться. Между ними ходили двое военных, заглядывали внутрь фонарями.

Потом один резко отступил.

Другой поднял оружие.

Автобус дёрнулся вперёд, и пост остался сзади.

— Что там было? — спросил Эрик через ряд.

— Не видела.

Она соврала слишком быстро, но он не стал уточнять.

Ближе к утру колонна остановилась без поста.

Просто остановилась на дороге.

Сначала замедлился броневик. Потом первый автобус. Потом остальные, один за другим, будто дорога перед ними стала мягкой и вязкой. Фары погасили почти сразу. В салоне остался только тусклый аварийный свет у двери.

Водитель поднял руку, не оборачиваясь.

— Тихо.

Слово прошло по автобусу, как холод.

Снаружи ничего не было видно. Только тёмная дорога, чёрные деревья по обеим сторонам и редкие белые столбики обочины. Где-то впереди работал двигатель тяжёлой машины. Потом он тоже заглох.

Анна услышала лес.

До этого она не думала, что на дороге можно услышать лес из автобуса. Но когда замолчали моторы и люди перестали шуршать пакетами, стало слышно, как по крыше бьют мелкие капли. Не дождь — скорее вода с веток. Слышно было, как кто-то дышит носом в соседнем ряду. Как Оскар тихо кашляет после ингалятора. Как где-то в салоне коротко завибрировал телефон и сразу умолк.

Потом впереди, очень далеко, что-то глухо хлопнуло.

Ещё раз.

Не похоже на фейерверк. Слишком сухо.

Водитель выключил даже маленький экран у себя на панели.

В темноте кто-то начал молиться. На датском или шведском — Анна не поняла. Голос был почти беззвучный, одни губы и дыхание.

Снаружи прошли люди.

Не рядом с автобусом. Чуть дальше, по другой полосе или по обочине. Несколько фигур, судя по шагам. Сначала быстрых, потом одна неровная, с волочением. Металл тихо звякнул: ремень, карабин, цепь — что-то ударилось о что-то.

Ребёнок на заднем сиденье всхлипнул.

Его мать сразу закрыла ему рот ладонью. Не грубо. Просто быстро.

Анна сидела неподвижно. Рука сама нашла телефон в кармане. Она не включала экран, только держала его. Пластик был тёплый.

Шаги прошли мимо.

Потом впереди коротко зашипела рация. Так тихо, что слов разобрать было нельзя. Водитель наклонился к приборной панели, слушал, не отвечал.

— Что происходит? — прошептала Ингрид.

— Тихо, — сказал водитель.

Минуты тянулись неправильно. Анна пыталась считать до шестидесяти, чтобы понимать время, но сбивалась на двадцати трёх, на сорока, на одном и том же вдохе Оскара. В какой-то момент ей показалось, что рядом с автобусом кто-то остановился. Было не видно. Только ощущение присутствия снаружи, за тонкой стенкой металла и стекла.

По стеклу у задней двери медленно скользнула вода.

Потом кто-то коснулся борта.

Один раз.

Едва слышно.

Как если бы ладонь проверила поверхность в темноте.

Салон перестал дышать.

Ещё один удар прозвучал впереди, уже ближе. После него — очередь. Короткая, срывающаяся, будто стреляли не по мишени, а в панике по чему-то, что слишком быстро меняло направление.

Снаружи раздался крик.

Не долгий. Обрывок.

Водитель повернулся к салону.

— На пол.

Он сказал это шёпотом, но все услышали.

Люди начали сползать с сидений. Без крика, без вопросов. Чемоданы мешали проходу, колени били о пластик, кто-то придавил руку, кто-то зашипел от боли. Анна помогла Сольвейг опустить Оскара между сиденьями. Ингрид легла рядом с детской курткой под грудью, будто всё ещё боялась её потерять.

Анна не легла сразу.

Она посмотрела в окно.

В темноте между деревьями мелькнул свет фонаря. Потом второй. Фонари двигались резко, вниз-вверх, как при беге. На секунду луч выхватил обочину, мокрые кусты, дорожный знак с чёрной стрелкой. Потом на дороге появилась фигура.

Человек бежал к колонне.

На нём была форма, но без шлема. Он держал автомат одной рукой, второй прижимал к шее что-то тёмное. За ним из леса выскочили ещё двое. Один упал почти сразу, будто его толкнули в спину. Второй обернулся и выстрелил в деревья.

Фигура у дороги подняла руку к автобусу.

Анна не поняла, просил ли он открыть или показывал оставаться на месте.

Потом броневик впереди завёлся.

Его фары вспыхнули белым, ударили по дороге, по мокрым стволам, по лицу бегущего. В этом свете стало видно, что за ним кто-то есть.

Не толпа.

Три или четыре тела между деревьями. Быстрые, низкие, неправильные в движении. Один нёсся почти на четвереньках, но иногда поднимался на ноги. Другой бился плечом о ствол, как будто не видел его, потом отскочил и снова пошёл вперёд.

Броневик выстрелил.

Стекло автобуса дрогнуло.

Анна упала между сиденьями уже после первого выстрела. Сольвейг схватила её за рукав и потянула вниз. Оскар лежал с закрытыми глазами, прижимая ингалятор к груди.

Автобус завёлся.

Сначала один. Потом второй. Потом их.

Водитель включил передачу, не включая свет. Машина пошла вперёд рывком. Кто-то ударился головой о сиденье. Чемодан выскользнул в проход и поехал назад, пока Эрик не поймал его ногой.

Снаружи стреляли ещё несколько секунд. Потом звук остался позади.

Автобусы ехали в темноте, почти без фар, только по слабым красным огням машины впереди. Дорога петляла. Ветки били по бокам. Один раз автобус задел что-то зеркалом, пластик хрустнул, люди одновременно втянули воздух, но водитель не остановился.

Через несколько минут он включил ближний свет.

Никто не поднялся сразу.

— Можно? — спросил кто-то.

Водитель не ответил.

Люди сами начали садиться обратно. Медленно, проверяя руки, сумки, детей. Кто-то тихо плакал. Кто-то смотрел в пол, будто потерял там что-то важное.

Анна села на сиденье и почувствовала, что её пальцы мокрые. Она подумала, что порезалась, но это была вода с пола. Или чей-то разлитый чай. Никакой крови.

Она посмотрела на Оскара.

— Дышишь?

Он кивнул.

— Хорошо.

Сольвейг прижала сына к себе и впервые за всё время заплакала. Без звука. Просто лицо изменилось, и слёзы пошли вниз.

Анна вспомнила Сергея у ворот. Он остался там совсем недавно, но теперь это казалось частью другой жизни: светлая площадка, мокрый асфальт, телефон в руке, человек, который не мог себе позволить уехать один.

Анна достала свой телефон.

Сеть появилась на одну полоску.

Сообщений от Алекса не было.

Она открыла чат с матерью.

Серый кружок под её сообщением исчез. Значит, ушло.

Ответа всё ещё не было.

Она хотела написать ещё одно сообщение, но не знала какое. «Ты жива?» было слишком страшно. «Дети в порядке?» — тоже. «Мы едем» уже было сказано. «Я люблю вас» выглядело как прощание, а прощаться она не собиралась.

В итоге она написала:

«Мы севернее Москвы. Я с группой. Если связь появится — напиши одно слово».

Сообщение зависло.

Она не стала смотреть, уйдёт ли.

Утро началось серым.

Не рассветом, а просто постепенным проявлением мира за окном. Сначала стекло стало не чёрным, а мутным. Потом появились деревья, мокрая обочина, дорожный знак, тёмная вода в канавах и прибитая к траве дорожная пыль. Потом — деревня, через которую они проехали не останавливаясь.

В деревне не было людей.

Только собака стояла посреди дороги и смотрела на колонну. Худая, рыжая, с ошейником. Она не лаяла и не бежала за автобусом. Просто повернула голову вслед, пока машины проходили мимо.

У магазина висела вывеска «ПРОДУКТЫ». Стекло двери было разбито. На крыльце лежала перевёрнутая корзина, вокруг неё рассыпались яблоки. Одно яблоко укатилось почти до самой проезжей части, и колесо броневика раздавило его без звука.

За деревней дорога снова стала шире.

На первом большом указателе было написано: «ТВЕРЬ — 42».

Анна смотрела на эти буквы дольше, чем нужно.

Сорок два километра.

Не дом. Не безопасность. Не Вега. Просто следующая точка, до которой их ещё могли довезти.

Телефон коротко завибрировал.

Она почти испугалась этого звука.

На экране было сообщение от матери.

«Дети спят. Мы дома. Связь плохая».

Анна прочитала его один раз. Потом ещё. Потом закрыла глаза, прижав телефон к губам, и сидела так, пока автобус шёл на север, мимо мокрых полей, пустых остановок и первых военных грузовиков, которые двигались навстречу Москве.