Платформа семь находилась внизу, под бетонным навесом, где свет был слишком белым и оттого всё казалось не ночным, а больничным.

Алекс спустился туда одним из первых.

В руках у него был билет до Мадрида, купленный за двадцать семь минут до закрытия кассы. В кармане лежал паспорт. На плече висела сумка, ставшая тяжелее не от вещей, а от мысли, что теперь именно она была всем его домом.

На табло над платформой горела строка:

«МАДРИД — 02:10 — ПЛАТФОРМА 7»

Буквы светились ровно, уверенно, будто станция ничего не знала о людях, которые смотрели на них снизу. Вокруг уже собралось человек сорок. Кто-то стоял молча, кто-то сидел на чемоданах, кто-то бесконечно обновлял телефон, поднимая его над головой, словно связь можно было поймать руками.

Автобуса не было.

В два часа одиннадцать минут табло не изменилось.

В два часа четырнадцать минут рядом с Алексом пожилой мужчина в коричневом плаще сказал:

— Если не изменилось, значит, рейс есть.

Никто ему не ответил.

В два часа семнадцать минут по платформе прошёл сотрудник вокзала в жилете. Люди сразу двинулись к нему, но он поднял ладони, ещё не успев открыть рот.

— Автобус задерживается.

— Насколько?

— Ожидайте.

— Он вообще придёт?

— Ожидайте.

— У меня билет до Мадрида!

Сотрудник посмотрел на мужчину с билетом так, будто это слово уже не имело того веса, к которому все привыкли.

— У многих билет.

Он попытался пройти дальше, но его остановила женщина с детским рюкзаком на груди. Ребёнка при ней не было; рюкзак был набит документами, водой и какими-то завернутыми в фольгу бутербродами.

— Скажите честно, Испания принимает?

Сотрудник оглянулся на стеклянные стены станции. Там наверху двигались люди, бегали охранники, мерцали экраны.

— Я не Испания.

Этого оказалось достаточно, чтобы толпа загудела.

Алекс стоял чуть в стороне и смотрел на своё имя в билете. Бумага была тонкая, с термопечатью. На ней были дата, время, место, направление, номер рейса. Всё выглядело так, как выглядела цивилизация: аккуратно, проверяемо, с маленьким штрихкодом в углу.

Но автобуса не было.

И никто, кажется, не мог сказать, был ли ещё рейс реальностью или только записью в системе, которую забыли выключить.

Минут через десять очередь начала строить себя сама.

Сначала просто потому, что людям нужно было во что-то верить.

— У кого билеты — справа, без билетов — слева! — крикнул широкоплечий мужчина с кожаной папкой.

— А кто с детьми?

— Дети отдельно!

— Какие отдельно? Здесь не самолёт!

— У меня бронь!

— Бронь — это не билет!

Кто-то достал ручку и начал писать номера на тыльной стороне ладони. Люди сами протягивали руки. Первый, второй, третий. Через пять минут оказалось, что есть две очереди, три списка и четыре человека, уверенные, что именно их порядок правильный.

Алекс не стал записываться ни в один. Он просто встал у колонны, откуда было видно въезд на платформу.

Рядом с ним остановилась женщина лет сорока в серой куртке. У неё была маленькая сумка через плечо и медицинская маска, спущенная на подбородок. В руках она держала пластиковую папку с документами.

— Вы тоже до Мадрида? — спросила она по-английски, потом сама поморщилась, будто поймала себя на ненужной привычке, и повторила по-португальски.

Алекс ответил на том же языке неуверенно, но достаточно понятно:

— Через Мадрид. Дальше на север.

— Все теперь едут «через», — сказала она. — Раньше люди ехали куда-то. Теперь только через.

Она представилась Жоаной Рейш. Медсестра. Работала в частной клинике недалеко от площади Испании. Ехала к отцу в Вальядолид. Отец сломал шейку бедра три недели назад, и тогда это казалось большой бедой.

— Теперь он просто человек, который не может уйти из квартиры, — сказала Жоана. — Это намного хуже.

Алекс кивнул. Он хотел сказать что-нибудь вежливое, но не нашёл слов.

Телефон завибрировал.

Он выхватил его слишком резко.

Сообщение было от Анны:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Три слова, пришедшие из другого города, из другой страны и будто из другой жизни.

Алекс сразу начал набирать ответ.

«Я выезжаю из Лиссабона. Буду двигаться через Испанию, Францию, Германию. Доберусь. Береги себя. Скажи детям…»

Связь пропала.

Сообщение не отправилось.

Он сократил его.

«Я выезжаю. Люблю. Вега».

Кружок рядом с текстом вращался и вращался, не становясь отметкой.

Алекс выключил экран, чтобы не смотреть на это.

В два часа сорок три минуты на платформу въехал автобус.

Он был белый, старый, без фирменной окраски. На лобовом стекле, изнутри, скотчем была приклеена бумага с жирной надписью:

«МАДРИД»

Толпа двинулась к нему ещё до того, как автобус остановился.

Дверь открылась. На ступенях появился водитель — сухой мужчина лет шестидесяти с седыми висками и лицом, которое давно привыкло не выражать ничего лишнего.

— Назад! — крикнул он. — Все назад, иначе я закрываю дверь и уезжаю пустым.

Люди отступили не сразу.

Водитель спустился на платформу, достал из кармана список и поднял его над головой.

— Меня зовут Мануэл Соуза. Я водитель. Не диспетчер, не министр, не святой. У меня сорок девять мест. Стоя никого не повезу. Багаж только в нижний отсек, не больше одной сумки на человека. До Мадрида я не обещаю. До границы — если дорога даст. До Бадахоса — если пустят. Дальше — как получится.

— У нас билеты до Мадрида! — закричал кто-то.

Мануэл посмотрел в сторону голоса.

— У меня автобус до дороги.

— Это мошенничество!

— Жалуйтесь утром.

— Кому?

— Вот именно.

На секунду стало тихо.

Потом все заговорили сразу.

Мануэл не спорил. Он сел на нижнюю ступеньку, надел очки и начал проверять билеты один за другим. Не сканером — глазами. Штрихкоды больше никого не интересовали. Он смотрел имя, дату, направление, потом сверял паспорт.

— Следующий.

Бумажные права возвращались в мир через руки усталого водителя.

Оказалось, что билетов продали шестьдесят один.

Мануэл сказал это на весь зал.

— Кто продал?

— Система.

— Пусть система едет на крыше, — сказал водитель.

Эта фраза вызвала нервный смех, но смех быстро закончился.

Теперь у каждого в руке была бумага, доказывавшая, что он должен быть внутри. И мест, доказывавших то же самое, было на двенадцать меньше.

Люди начали считать детей, стариков, болезни, расстояния до дома. Мужчина с кожаной папкой предложил оставить тех, кто купил билеты позже. Женщина с детским рюкзаком сказала, что время покупки не имеет значения, если у человека семья. Пожилой мужчина в плаще повторял:

— Если рейс есть, обязаны посадить.

Он произносил это всё тише.

Алекс подошёл к двери, когда назвали его фамилию. Мануэл посмотрел паспорт, билет, потом на Алекса.

— Один?

— Один.

— Багаж?

— Один рюкзак.

— Проходите.

Алекс поднялся на ступеньку и вдруг почувствовал на себе взгляды тех, кто ещё стоял снаружи.

Он мог бы сказать: возьмите кого-то другого. Мог бы выйти из очереди. Мог бы сделать красивый жест, который потом сам бы себе простил.

Но у него была Анна. Были дети. Была Вега, написанная в телефоне, в голове, на карте и теперь уже где-то под кожей.

Он прошёл в салон.

Место у окна, десятый ряд.

Он сел, положил сумку на колени и не стал смотреть наружу.

Но всё равно слышал.

— У меня мать в Мадриде!

— У всех кто-то где-то!

— Я заплатил!

— Мы все заплатили!

— Не трогайте меня!

Что-то ударилось о бок автобуса. Мануэл вышел из-за руля, снова спустился вниз. Его голос стал ниже:

— Если ещё раз ударите автобус, не поедет никто.

Это подействовало лучше, чем просьбы.

Через двадцать минут двери закрылись.

На платформе осталось больше десяти человек. Они стояли почти неподвижно, словно не верили, что отказ может иметь такую простую форму: дверь, стекло и человек по ту сторону.

Женщина с детским рюкзаком всё-таки попала внутрь. Пожилой мужчина в плаще — нет.

Алекс видел его в окне, когда автобус начал сдавать назад.

Мужчина всё ещё держал билет двумя пальцами, аккуратно, за уголок.

Будто боялся помять доказательство.

Наверху вокзал «Ориенте» светился, как огромная стеклянная раковина. Автобус выехал на ночную улицу, миновал ряд такси, пустую остановку, полицейскую машину с мигающим синим светом.

Лиссабон не спал.

Он делал вид, что просто задержался.

У банкоматов стояли очереди. Возле круглосуточного магазина двое мужчин спорили из-за упаковки воды. На остановке люди смотрели на автобус с таким выражением, будто он ехал не в Мадрид, а в последнее место, где ещё можно было объяснить происходящее.

Мануэл включил радио.

Голос диктора был спокойным, почти раздражающе ровным:

— Правительство призывает граждан сохранять порядок и избегать распространения непроверенной информации. Ситуация находится под контролем. Медицинские службы работают в усиленном режиме. Ограничения на отдельных направлениях носят временный санитарный характер…

Кто-то в салоне громко фыркнул.

— Временный, — сказал мужчина через проход от Алекса. — Всё временно, пока не становится навсегда.

Водитель выключил радио.

Салон погрузился в шёпот.

Свет телефонов вспыхивал то тут, то там. Люди читали новости друг другу, но никто уже не знал, что считать новостями. На одном экране показывали горящую улицу где-то в России. На другом — карту заражений, раскрашенную так, будто болезнь была погодой. На третьем — человека в белом халате, который уверенно объяснял, что всё это психоз и рынки успокоятся к понедельнику.

Жоана сидела через проход, на ряд впереди. Она достала маленькую бутылку воды, сделала глоток и протянула её пожилой женщине рядом с собой.

— Мне не надо, — сказала женщина.

— Вам надо, просто вы экономите.

Женщина взяла бутылку.

Алекс открыл атлас на коленях. Лиссабон, мост, трасса на восток, Эвора, Элваш, Бадахос, потом Мадрид. Толстая красная линия казалась простой. Почти оскорбительно простой.

Он провёл пальцем дальше: Сарагоса, Барселона или севернее, через Францию, потом Германия, Дания, Швеция, Норвегия. Бумага не показывала блокпостов, паники, заражённых, людей с билетами, оставшихся на платформе.

Она показывала только дороги.

И в этом было утешение.

Первые сорок минут ехали быстро.

За окнами потянулась тёмная земля. Городские огни закончились, и автобус вошёл в ту часть ночи, где мир казался пустым, если не знать, сколько людей сейчас двигалось по нему в разные стороны.

Потом начались заправки.

Первая была закрыта. На въезде стоял пластиковый бак, заполненный песком, и лист бумаги на двери магазина:

«ТОПЛИВА НЕТ»

Вторая работала, но перед ней стояла очередь из машин. Мануэл не остановился.

— Нам нужно топливо? — спросил мужчина с кожаной папкой.

— Мне тоже, — ответил водитель.

— Тогда почему не остановились?

— Потому что там мы встретим утро.

На третьей заправке свет горел только в магазине. Топливные колонки были обмотаны красно-белой лентой. Перед входом стоял охранник с фонарём и дубинкой.

Мануэл остановил автобус у края стоянки.

— Десять минут. Туалет, вода, наличные. Карты могут не проходить. Не разбредаться. Кто не вернётся — я не жду.

— Вы же не можете уехать без пассажира!

Мануэл повернулся.

— Я уже сегодня оставил двенадцать человек с билетами.

Больше вопросов не было.

Алекс вышел вместе со всеми. Воздух пах холодной пылью, выхлопом и жареным кофе из автомата, который почему-то ещё работал.

В магазине полки были наполовину пустыми. Не было воды, батареек, консервов, дешёвых ножей, влажных салфеток. Остались сладкие батончики, автомобильные ароматизаторы, вино, дорогой шоколад и игрушечные машинки.

Кассир сидел за стеклом и принимал только наличные. Над ним висела рукописная табличка:

«ОДНА БУТЫЛКА В ОДНИ РУКИ»

Мужчина впереди Алекса попытался купить четыре.

— У меня семья.

— У всех семья, — сказал кассир.

— У меня в автобусе дети.

— У меня дома тоже.

Они смотрели друг на друга через стекло, и в этом коротком молчании было больше правды, чем во всех объявлениях правительства.

Алекс купил маленькую бутылку воды, два батончика и пачку бумажных носовых платков. Потом увидел рядом с кассой дорожные карты Испании и Франции. Не атлас, тонкие складные карты, старомодные, с глянцевой обложкой.

Он взял обе.

— Вам это зачем? — спросил кассир. — Телефон же есть.

Алекс посмотрел на экран, где значок связи снова исчез.

— Телефон тоже так думает.

Кассир впервые улыбнулся. Улыбка получилась короткой и усталой.

Когда Алекс вернулся к автобусу, возле передней двери уже спорили.

Мужчина лет пятидесяти стоял на ступеньке, подняв руки, чтобы его не трогали. На запястьях и шее у него были красные шелушащиеся пятна. Рядом с ним стояла женщина с короткими тёмными волосами и говорила слишком громко:

— Это псориаз! У него это двадцать лет! Двадцать лет, понимаете?

— Откуда мы знаем? — спросил кто-то.

— Посмотрите документы!

Она трясла медицинской справкой, сложенной в прозрачный файл.

— Сейчас любые документы можно напечатать, — сказал мужчина с кожаной папкой.

— Это болезнь кожи, — вмешалась Жоана. — Я медсестра. Это похоже на псориаз.

— Похоже? — переспросил кто-то сзади. — Вот именно.

Мужчина с пятнами молчал. Его звали Мигель. Жена называла его по имени снова и снова, будто этим можно было удержать его в человеческом виде для остальных.

— Мигель не заражён. Мигель не кашляет. У Мигеля нет температуры.

— А если оно начинается с кожи?

— А если у вас начинается с головы? — резко сказала Жоана.

Несколько человек одновременно заговорили. Кто-то потребовал измерить температуру. Кто-то сказал, что не поедет в одном автобусе с «таким». Кто-то наоборот просил не устраивать безумие.

Алекс стоял у багажного отсека с бутылкой воды в руке и чувствовал, как всё вокруг смещается на несколько миллиметров в сторону дикости.

Не резко.

Не так, чтобы один человек вдруг стал зверем.

Просто каждый сделал маленький шаг в сторону от другого человека.

Мануэл вышел из автобуса с аптечкой. В ней лежал бесконтактный термометр.

— Лоб.

Мигель послушно наклонился.

— Тридцать шесть и семь, — сказал водитель.

— Видите? — сказала его жена.

Но облегчения не произошло.

Потому что дело уже было не в температуре.

Люди смотрели на пятна.

На дорогу.

На часы.

На себя.

Вдалеке, где трасса уходила к границе, мигали синие огни.

Мануэл молча убрал термометр.

— Он едет, — сказал водитель. — У него билет и нет температуры.

— А ответственность на вас? — спросил мужчина с кожаной папкой.

— На мне руль.

— Если он нападёт?

Мануэл посмотрел на него.

— Тогда вы первым покажете, как надо спасать автобус.

Мужчина отвернулся.

Мигель поднялся в салон. Его жена прошла за ним, сжимая справку так крепко, что пластик хрустел.

Алекс вернулся на своё место. Когда автобус тронулся, он увидел в окне охранника заправки. Тот стоял под жёлтым фонарём и смотрел им вслед с выражением человека, которому тоже хотелось уехать, но он был привязан к месту ключами от магазина.

Дальше дорога стала медленнее.

Появились первые встречные машины. Они ехали не в Лиссабон и не к морю, а куда-то назад от границы. У некоторых были включены аварийные огни. На крыше одного автомобиля матрас был привязан ремнями, как доказательство окончательного решения.

В салоне никто уже не спал.

Мигель сидел в середине автобуса у окна. Рядом жена положила руку ему на колено. Люди вокруг старались смотреть в телефоны, в потолок, куда угодно, только не на него. От этого он стал ещё заметнее.

Жоана пересела ближе к нему.

— Если кто-то будет приставать, зовите, — сказала она.

— Спасибо, — ответила жена Мигеля.

Сам Мигель всё ещё молчал.

Через час автобус остановили.

Это был не пограничный пункт. Просто на трассе поперёк полос стояли две полицейские машины, грузовик дорожной службы и переносные прожекторы. На асфальте лежали шипованные ленты. Людей в форме было немного, но держались они так, будто давно перестали объяснять свои действия.

Один из них поднялся в автобус.

На нём была маска, прозрачный щиток и жёлтый жилет поверх бронежилета. В руках — фонарь и электронный термометр.

— Документы приготовить. Рукава поднять. Головные уборы снять.

— Мы едем в Мадрид, — сказал мужчина с кожаной папкой.

Полицейский даже не посмотрел на него.

— Рукава поднять.

Проверка двигалась медленно.

Сначала паспорт.

Потом лицо.

Потом лоб.

Потом фонарём в глаза.

Потом руки.

Это было страшнее обычной проверки документов. Паспорт говорил о том, кто ты. Глаза, кожа и температура — о том, чем ты можешь стать.

Когда полицейский дошёл до Алекса, тот протянул паспорт. Руки у него были сухими.

— Куда?

— В Норвегию.

Полицейский на секунду поднял взгляд.

— Через Мадрид?

— Через всё, что будет открыто.

Ответ вышел сам собой.

Полицейский не улыбнулся.

— Рукава.

Алекс поднял рукава. Фонарь скользнул по коже.

— Дальше.

У Мигеля всё остановилось.

Полицейский посветил на его руки, шею, лицо. Потом подозвал второго.

Жена Мигеля сразу заговорила:

— У него псориаз. Есть справка. Температуры нет. Его уже проверяли.

Второй полицейский взял справку, посмотрел на неё так, будто бумага была старой открыткой.

— Выйдите из автобуса.

— Зачем?

— Дополнительная проверка.

— Он не заражён!

— Выйдите из автобуса.

Жоана поднялась.

— Я медсестра. Это хроническое заболевание. Оно не заразно.

— Вы врач?

— Медсестра.

— Сядьте.

— Вы не можете забрать человека только потому, что он выглядит…

— Сядьте.

Голос был негромкий, но в нём уже не было места разговору.

Алекс встал не сразу. Он сам не понял, когда оказался на ногах.

— У него нет температуры, — сказал он по-португальски. — Мы все это видели.

Полицейский повернулся к нему.

— Вы кто?

Алекс открыл рот.

Муж? Нет.

Друг? Нет.

Врач? Нет.

Чиновник? Нет.

Человек, который просто не хотел смотреть, как другого человека выводят из автобуса?

Для этого не было графы.

— Никто, — сказал Алекс.

— Тогда сядьте.

И он сел.

Это оказалось хуже, чем промолчать с самого начала.

Мигель поднялся сам. Его жена пошла за ним.

— Только он, — сказал полицейский.

— Нет, — сказала она.

— Сеньора, если вы выйдете, автобус может уехать без вас.

— Тогда пусть уезжает.

Мигель наконец заговорил:

— Тереза, не надо.

— Молчи.

Она сказала это нежно, почти ласково.

И вышла за ним.

Через окно Алекс видел, как их поставили под прожектором возле грузовика дорожной службы. Не били, не тащили, не кричали. Просто отделили от остальных.

И этого было достаточно.

Проверка продолжилась.

Когда полицейские вышли, водитель закрыл дверь, но не тронулся.

— Подождём, — сказал он.

— Сколько? — спросил мужчина с кожаной папкой.

Мануэл не ответил.

Прошло пять минут.

Десять.

За окном Тереза спорила с человеком в жёлтом жилете. Мигель стоял рядом, опустив голову. Потом их повели к маленькой палатке за грузовиком. На входе палатки висела лампа, и тени людей внутри двигались по брезенту, как в немом театре.

В салоне становилось всё жарче.

— Мы не можем здесь стоять, — сказал кто-то.

— Можем, — ответил Мануэл.

— А если нас закроют вместе с ними?

— Тогда закроют.

— У меня дети в Испании.

— У всех кто-то где-то, — повторил водитель чужую фразу, и теперь она прозвучала совсем иначе.

На пятнадцатой минуте к автобусу подошёл полицейский и постучал в дверь.

Мануэл открыл.

Они поговорили вполголоса. Алекс не слышал слов, только видел лицо водителя. Сначала раздражение, потом усталость, потом что-то похожее на бессильную злость.

Мануэл вернулся за руль.

— Едем.

— А они? — спросила Жоана.

— Их оставляют на обследование.

— На сколько?

— Мне не сказали.

— Мы можем оставить им вещи?

Мануэл посмотрел в зеркало.

— Их вещи уже выгрузили.

Он включил передачу.

Автобус тронулся.

Никто не сказал «так надо».

Никто не сказал «иначе нельзя».

Никто не сказал вообще ничего.

Это молчание было хуже оправданий, потому что в нём каждому оставалось слышать только себя.

Алекс достал атлас и нашёл место, где они примерно находились. Поставил точку шариковой ручкой.

Дороге это не помогало.

Зато у поступка появлялась координата.

После блокпоста люди в салоне изменились.

Не сильно. Никто не начал кричать, драться или молиться вслух. Просто разговоры стали короче. Вопросы — практичнее. Взгляды — осторожнее.

Мужчина с кожаной папкой теперь сидел тихо, положив папку на колени обеими руками, как щит.

Жоана пересела назад и остановилась рядом с Алексом.

— Можно?

Он убрал сумку с соседнего сиденья.

Она села и посмотрела на карту.

— Вы правда в Норвегию?

— Да.

— Семья?

— Жена должна выехать из Москвы. Дети уже там.

— Где там?

— Вега.

Жоана нахмурилась.

— Это далеко.

— Я знаю.

— Нет, — сказала она. — Вы пока не знаете.

Алекс хотел возразить, но не стал.

Она была права.

Он знал расстояние. Километры, города, дороги, переправы. Но это было не то же самое, что знать путь.

За окнами начало светлеть.

Сначала небо просто перестало быть чёрным. Потом на горизонте появилась серая полоса. Земля стала плоской, сухой, редкой. Вдоль дороги тянулись заборы, оливковые рощи, пустые поля. В свете раннего утра всё выглядело мирно, и от этого становилось особенно неприятно.

Потому что мир не обязан был выглядеть разрушенным, чтобы быть сломанным.

У поворота на Эвору стояла очередь машин. Она начиналась ещё до съезда и уходила куда-то за холм. Люди выходили из автомобилей, курили, ругались, открывали багажники. По обочине шёл мужчина с канистрой. У девочки в красной куртке на шее висела клетка с попугаем.

Мануэл проехал мимо, не снижая скорости.

— Нам туда не надо? — спросила Жоана.

— Нам надо туда, где меньше людей, — ответил водитель.

Перед Элвашем трасса снова встала.

На этот раз не из-за полиции.

Впереди, насколько хватало глаз, стояли машины, автобусы, грузовики, мотоциклы. Часть людей пыталась развернуться прямо через разделительную полосу. Несколько автомобилей стояли с открытыми капотами. Из одного грузовика кто-то продавал воду через приоткрытую дверь кабины.

Дальше над дорогой поднимался чёрный дым.

— Авария? — спросил кто-то.

Мануэл молчал.

Он съехал на обочину, медленно продвинулся метров двести, потом остановился. Водители соседних машин смотрели на автобус с ненавистью, как на существо, которое пытается пролезть вперёд не по праву.

Мануэл открыл окно и спросил что-то у дальнобойщика в зелёной куртке.

Тот ответил, махнул рукой вперёд, потом назад, потом провёл ладонью по горлу. Жест был не угрозой. Скорее описанием дороги.

Водитель закрыл окно.

— Главный переход забит.

— Но не закрыт? — спросил мужчина с папкой.

Мануэл посмотрел на него в зеркало.

— Вы всё ещё любите слова, да?

Он достал из ящика у руля старую карту с заломленными краями. Развернул её на коленях, но бумага была порвана на сгибе.

Алекс поднялся со своим атласом.

— У меня есть подробная.

Все сразу посмотрели на него так, будто он достал не карту, а топливо.

Мануэл махнул рукой:

— Идите сюда.

Алекс прошёл вперёд. Атлас разложили на панели рядом с рулём. Жоана встала за его плечом.

— Здесь Элваш, — сказал Мануэл. — Здесь старая дорога. Здесь деревня. Если не перегородили, можно выйти к малому мосту.

— Это не для автобуса, — сказала Жоана.

— Для автобуса сейчас ничего не для автобуса.

Алекс смотрел на тонкие жёлтые линии. На бумаге они выглядели невинно. В реальности это могли быть стены, канавы, местные жители с ружьями, военные, пустота.

— Если поехать здесь, — сказал он, проводя пальцем, — можно выйти к дороге южнее Бадахоса.

— Можно, — сказал Мануэл. — Или можно засесть между двумя полями и стать гостиницей.

— А назад? — спросила женщина с детским рюкзаком.

Водитель посмотрел в зеркало на очередь машин позади.

Назад уже не было.

Это стало понятно всем без ответа.

Мануэл свернул с трассы через аварийный проезд, который кто-то уже успел сбить. Автобус накренился, люди вскрикнули, чемоданы в нижнем отсеке глухо ударились о стенки. Потом колёса вышли на узкую дорогу между полями.

Салон ожил.

Кто-то начал подсказывать по телефону, хотя связь почти не работала. Кто-то молился шёпотом. Мужчина с кожаной папкой требовал вернуться на «официальный маршрут». Это слово прозвучало так смешно, что даже он сам замолчал.

Через пятнадцать минут дорогу перегородили тракторы.

Три трактора стояли поперёк, ковшами к автобусу. Между ними были натянуты цепи. На обочине — человек десять местных. У двоих охотничьи ружья. У остальных палки, фонари, собаки на поводках.

Мануэл остановился.

— Не выходить, — сказал он.

— Это полиция? — спросил кто-то.

— Нет.

Один из местных подошёл к двери. На нём была зелёная куртка, резиновые сапоги и маска, сшитая, кажется, из кухонного полотенца.

Мануэл приоткрыл дверь только наполовину.

— Дорога закрыта, — сказал мужчина в сапогах.

— Кем?

— Нами.

— Нам нужно к границе.

— Всем нужно.

— Мы не остановимся в деревне.

— Никто не остановится в деревне.

— У нас нет больных.

Мужчина в сапогах посмотрел на окна автобуса. Люди внутри сразу отвели глаза.

— Откуда знаете?

Мануэл не ответил.

Снаружи залаяли собаки.

Жоана наклонилась к Алексу:

— Если они не пропустят, мы потеряем часы.

— А если пропустят?

— Тогда потеряем что-нибудь другое.

Местные совещались у тракторов. Один молодой парень снимал автобус на телефон. Другой кричал, что из Лиссабона никого нельзя пускать. Слово «Лиссабон» прозвучало почти как диагноз.

Мануэл вышел один.

Алекс видел через стекло, как водитель говорил с мужчиной в сапогах. Спокойно, без жестов. Потом достал сигареты, предложил. Тот отказался. Мануэл закурил сам. Разговор длился несколько минут.

Наконец мужчина в сапогах подошёл к автобусу и крикнул:

— Через деревню не ехать. Свет не включать. Окна не открывать. Если остановитесь — дальше пойдёте пешком.

Цепь опустили.

Автобус медленно проехал между тракторами. Один из местных ударил ладонью по борту, не сильно, просто чтобы оставить на металле своё право.

Дорога стала ещё уже.

Мануэл выключил дальний свет. Автобус полз через деревню почти в темноте. Дома стояли плотно, окна были закрыты ставнями. За одной занавеской мелькнуло лицо ребёнка. На площади перед церковью горел костёр, вокруг него сидели мужчины. У колодца стояли пластиковые канистры в ряд, каждая подписана фамилией.

Никто не вышел.

И это было страшнее, чем если бы вышли.

Деревня провожала автобус молчанием, в котором ясно говорилось: вы нам не люди, вы нам риск.

За последним домом дорога пошла вниз, к сухому руслу. Колёса попали в выбоину. Автобус тряхнуло так, что несколько пассажиров вскрикнули.

Потом раздался короткий металлический звук.

Мануэл выругался.

Автобус проехал ещё метров сто и остановился.

— Только не это, — сказал кто-то.

Водитель вышел. Несколько мужчин поднялись за ним, но он велел оставаться внутри.

Алекс всё равно вышел через минуту. Помочь он едва ли мог; оставаться в салоне было ещё труднее.

Снаружи пахло сырой землёй и горячим металлом. Утро уже поднялось. Где-то вдалеке кричала птица.

Мануэл лежал на спине под передней частью автобуса. Рядом стоял худой парень с маленьким рюкзаком, которого Алекс раньше не замечал. Он держал фонарь.

— Что случилось? — спросил Алекс.

— Не знаю, — сказал парень по-испански. — Но звук был плохой.

Мануэл выбрался из-под автобуса, вытирая руки тряпкой.

— Дальше он поедет, — сказал он. — Но медленно. И только если дорога будет дорогой, а не козьей тропой.

— Сколько до границы?

— По карте — мало. По жизни — посмотрим.

Парня звали Матео. Он был из Мадрида, учился в Лиссабоне на архитектурном факультете. Домой ехал с одним рюкзаком и тубусом с чертежами, который теперь выглядел самым бесполезным предметом на земле.

— Я думал, город — это то, что держит людей вместе, — сказал он, глядя на автобус. — Нас так учили. Площади, улицы, транспорт, общие места.

— И что теперь думаете? — спросил Алекс.

Матео пожал плечами.

— Теперь думаю, что город — это то, что первым начинает бояться соседнего города.

Мануэл хлопнул ладонью по борту.

— Философы, внутрь. Если встанем здесь, будете строить новый город из чемоданов.

Они поехали дальше.

Дорога вывела их к широкой низине. За ней уже виднелись вышки, прожекторы и неподвижная линия машин. Там, где раньше граница была условностью, теперь выросло временное государство из бетона, фар, оружия, пластиковых барьеров и людей, которые не знали, кому подчиняются через час.

Мануэл остановил автобус за поворотом, не доезжая до основной дороги.

Впереди, метрах в пятистах, толпа двигалась в обе стороны. Одни шли к прожекторам с сумками, другие возвращались от них без сумок. Несколько человек сидели прямо на земле. Женщина тащила за руку мальчика, у которого на одной ноге не было обуви.

В салоне поднялся шум.

— Почему стоим?

— Надо ехать!

— Если сейчас не пройдём, потом не пройдём вообще!

Мануэл выключил двигатель.

Тишина после мотора ударила по ушам.

— Дальше автобус не пойдёт, — сказал он.

Сначала никто не понял.

Потом поняли все сразу.

— Что значит не пойдёт?

— То и значит.

— Вы обещали до границы!

— Вот граница.

— Мы ещё не у пункта!

— Там автобус заберут, развернут, закроют или поставят в очередь на сутки. Вы хотите сидеть в нём сутки — сидите. Я не хочу быть вашей стеной.

— Вы обязаны…

Мануэл резко обернулся.

— Я обязан был довезти вас, пока дорога даст. Дорога дала вот столько.

Он показал рукой вперёд.

На лобовом стекле всё ещё висела бумага:

«МАДРИД»

Теперь она выглядела почти неприлично.

Люди начали выходить.

Не сразу. Сначала каждый ждал, что кто-то другой найдёт решение. Потом кто-то открыл багажный отсек. Потом чемоданы оказались на дороге. Потом автобус перестал быть транспортом и стал просто большим белым предметом у обочины.

Алекс вышел последним из своего ряда.

Он достал рюкзак. Проверил паспорт. Телефон. Воду. Атлас. Карты Испании и Франции. Билет до Мадрида он тоже проверил, хотя тот уже ничего не значил.

Жоана стояла рядом с сумкой через плечо.

— Я пойду к пункту, — сказала она. — Мне нужно понять, пропускают ли медицинских работников.

— Думаете, это поможет?

— Нет. Но у меня есть удостоверение, и мне надо чем-то пользоваться, пока оно ещё похоже на власть.

Матео подтянул ремень рюкзака и посмотрел на толпу впереди.

— Там говорят, пеших иногда пускают быстрее.

— Кто говорит?

— Люди, которые возвращаются.

От основной дороги к ним шёл мужчина с разбитой губой. Он нёс в руках ботинок. Второго ботинка не было.

Мануэл остановил его.

— Что там?

Мужчина посмотрел на автобус, на людей, на бумагу «Мадрид» за стеклом и коротко засмеялся.

— Там? Там уже не граница.

— А что?

— Сортировка.

Он сплюнул кровь в пыль.

— Документы смотрят потом. Если потом есть.

— Что смотрят сначала? — спросила Жоана.

Мужчина поднял руку к лицу.

— Глаза. Рот. Кожу. Кто дрожит. Кто злится. Кто слишком тихий. Кто слишком громкий. Кто похож на больного. Кто похож на того, кто может заболеть.

— Пропускают?

— Кого-то.

— А остальных?

Мужчина посмотрел назад.

Оттуда донёсся хлопок. Потом ещё один. Не похожий на фейерверк.

Птицы поднялись с поля.

— Остальные ждут, — сказал он.

И пошёл дальше, в сторону, откуда приехал автобус.

Алекс раскрыл атлас прямо на капоте придорожного электрического ящика. Ветер пытался перевернуть страницы. Он прижал ладонью Португалию, локтем Испанию.

От Лиссабона до этой точки линия была уже прожита.

Дальше начиналось то, чего карта не знала.

Он посмотрел на северо-восток. Там, за прожекторами, за дымом, за людьми, которые уже не верили билетам, лежали Испания, Франция, Германия, Дания, Швеция, Норвегия.

И где-то там — Вега.

Мануэл снял с лобового стекла бумажную табличку «Мадрид», сложил её пополам и сунул в карман.

— Не оставляйте красивую ложь на виду, — сказал он ни к кому конкретно.

Алекс убрал билет в атлас между страницами Испании.

Потом поднял рюкзак на плечо и пошёл к прожекторам.