Первую ночь во Франции Алекс провёл под бетонной плитой старого водосброса.

Укрытие было плохое, но сил искать другое не осталось. Дорога ушла в темноту, деревья сомкнулись плотнее, ботинок всё ещё был мокрый после ручья, а плечи под лямками рюкзака начали гореть так ровно и зло, будто кто-то положил туда нагретые металлические полосы.

Водосброс был неглубокий. Две бетонные стенки, плита сверху, сухие листья в углу, узкая полоса воды по дну. Алекс пролез внутрь боком, снял рюкзак и сел, прижав колени к груди. Пахло мокрым камнем, землёй и старой тиной. Где-то рядом, совсем близко, в листьях шуршало что-то маленькое. Мышь, ящерица, птица — он не знал и не хотел знать.

Он достал телефон.

Экран осветил руки слишком ярко. Кожа на костяшках была сбита, под ногтями засохла грязь. Заряд — 97%. Сети не было.

Алекс несколько секунд смотрел на пустую строку связи.

Можно было написать Анне. Можно было набрать длинное сообщение, объяснить всё: Лиссабон, границу, Бадахос, Матео, карантин, Францию. Написать, что он идёт. Что он ещё жив. Что всё равно доберётся.

Он не написал.

Он уже знал, что будет потом: серый значок отправки, ожидание и пустой экран. Сейчас сил на это не было.

Алекс выключил звук, погасил экран и убрал телефон во внутренний карман. Потом достал атлас, но в темноте линии дорог сливались. Бумага шуршала слишком громко. Он сложил карту обратно и просидел так до утра, то проваливаясь на несколько минут, то просыпаясь от собственного движения.

Один раз ему показалось, что над плитой кто-то прошёл.

Шаги были лёгкие. Не военные. Не бег. Просто хруст листьев, остановка, ещё два шага.

Алекс задержал дыхание.

Снаружи кто-то вдохнул носом. Долго, с мокрым присвистом.

Потом листья снова хрустнули, и звук ушёл в сторону ручья.

До рассвета Алекс больше не спал.

Утро оказалось серым и холодным. Не мёрзлым, но уже другим: не испанская сухая пыль, не жар асфальта, а влажный воздух, от которого рубашка липла к спине. Алекс вылез из-под плиты, размял ноги и долго стоял, слушая лес.

Ничего.

Только птицы, вода внизу и далёкий гул главного перехода, который то появлялся, то пропадал за холмами.

Он пошёл по старой дороге.

Через час вышел к заброшенному санитарному посту. Вернее, к тому, что от него осталось: палатка без одной стенки, пластиковый стол, две перевёрнутые стойки с лентой, коробка одноразовых масок, размокшая от росы. На столе лежал бесконтактный термометр. Алекс поднял его, нажал кнопку. Экран не загорелся.

На доске висел лист под прозрачной плёнкой. Дождь затёк внутрь, чернила расплылись. Французского Алекс не знал, поэтому слова оставались для него пятнами и острыми чужими буквами; смысл приходилось угадывать по пиктограммам, стрелкам и тому, как всё было расставлено. Если перевести грубо, заголовок был такой: «ВРЕМЕННАЯ ПРОВЕРКА. ДОКУМЕНТЫ ПРИГОТОВИТЬ ЗАРАНЕЕ».

Ни людей, ни машин рядом не было.

Только за палаткой, у канавы, лежали три белых пластиковых стула. Все три были сломаны одинаково — спинки вывернуты назад, ножки торчали вверх.

Алекс не стал задерживаться.

К полудню дорога вывела его к ферме.

Дом стоял на склоне, в стороне от основной дороги. Каменный, низкий, с красной черепицей. На дворе — трактор, прицеп с синим тентом, штабель дров, открытый гараж. В гараже Алекс увидел велосипед.

Не детский, не спортивный, а дорожный: тёмная рама, багажник, широкое седло, сумка под рамой. На руле висел маленький насос.

Алекс остановился у ворот.

Он не хотел заходить. Не хотел снова становиться человеком, который берёт чужое и объясняет это дорогой. Но до ближайшего крупного города были десятки километров, до севера — сотни, а пешком он уже начал проигрывать.

Он вошёл во двор, держа руки на виду.

Из дома почти сразу вышел мужчина с ружьём.

Лет шестьдесят, может больше. Серый свитер, резиновые сапоги, лицо давно небритое. Он не кричал. Просто поднял ружьё и сказал что-то коротко, по-французски.

Алекс замер.

— Я не понимаю, — сказал он.

Мужчина повторил. Потом ткнул стволом вниз, к рукам.

Алекс понял. Медленно повернул ладони, потом закатал рукава до локтей. Мужчина смотрел не на лицо, а на кожу: кисти, запястья, сгибы локтей. И только потом чуть опустил ружьё.

Алекс достал атлас двумя пальцами, чтобы тот видел каждое движение. Открыл на странице, где север Франции был ещё далеко, и ткнул в дорогу.

— Север, — сказал он. — Норвегия.

Слово ничего не изменило.

Мужчина подошёл ближе, но держался так, чтобы между ними оставался трактор. Посмотрел на карту, нахмурился, потом взял с верстака огрызок карандаша. Перечеркнул жирную дорогу. Постучал по ней ногтем. Покачал головой.

Потом провёл кривую линию вдоль тонкой дороги, уходящей к каналу, и ткнул карандашом в велосипед.

Смысл был понятен: бери, уезжай, не задерживайся.

— Спасибо, — сказал Алекс.

Мужчина не ответил. Он снял с гвоздя запасную камеру, бросил её на землю рядом с велосипедом, потом так же бросил маленький набор ключей. Не в руки. На землю.

Алекс поднял вещи, закрепил рюкзак на багажнике и вывел велосипед со двора. Уже у ворот он обернулся.

Мужчина всё ещё стоял у трактора. Ружьё смотрело в землю, но палец оставался рядом со спуском.

Алекс кивнул.

Мужчина не кивнул в ответ.

Первые километры велосипед казался спасением. Потом — отдельной пыткой. Ноги, которые за последние дни привыкли только идти, не понимали нового движения. Колени ныли. Спина тянула. Рюкзак на багажнике всё время смещался вбок, и Алекс останавливался, поправлял ремни, снова ехал.

Но велосипед был тихим.

Это оказалось важнее удобства.

Он ехал по дороге вдоль канала. Вода стояла низко, зелёная, с плёнкой у берега. На другом берегу тянулись поля, редкие дома, линии деревьев. Иногда попадались машины, брошенные на обочине. Иногда — велосипеды, детские коляски, тележки из магазинов, будто люди в какой-то момент решили, что любое колесо лучше ног.

У одного моста стояла табличка. Французские слова Алекс не разобрал, но красная полоса, перечёркнутый силуэт человека и металлическая лента поперёк прохода объясняли достаточно: «ПЕРЕХОД ЗАКРЫТ». Рядом кто-то маркером написал ещё одну фразу. Её Алекс тоже не понял. Если бы понял, прочитал бы: «НЕ ВЕРЬТЕ ПОСТАМ».

Алекс не стал разбираться, каким постам.

После полудня дорога вывела его к небольшому городку.

Он увидел его не сразу. Сначала — водонапорную башню, потом крыши, потом зелёный крест аптеки над улицей. Колокольня была низкая, квадратная. На площади перед ней стояли столики кафе. У одного столика сидели трое.

Алекс остановился за углом дома и посмотрел.

Трое не разговаривали. Двое сидели прямо, положив руки на колени. Третий склонился над пустой чашкой. На расстоянии они могли быть просто уставшими людьми, которым больше некуда идти. Так теперь часто и было: самое опасное сначала выглядело обычным.

По улице прокатился пластиковый пакет.

Один из сидящих поднял голову.

Алекс не пошевелился.

Пакет зацепился за ножку стула, зашуршал. Мужчина у пустой чашки медленно повернулся к нему и ударил ладонью по столику. Один раз. Потом ещё. Не сильно, будто проверял, откуда идёт звук.

Алекс отступил назад, к велосипеду.

И в этот момент телефон ожил.

Сначала он завибрировал во внутреннем кармане. Резко, как насекомое под тканью. Алекс прижал ладонь к груди, но было поздно: экран загорелся, и из кармана раздался короткий, режущий сигнал.

Он был уверен, что выключил звук.

Оповещение сработало поверх настроек.

Алекс вытащил его. На экране висело красное окно. Текст был по-французски; Алекс не разобрал фразы, но формат был понятен без слов: государственное предупреждение, приказ, опасность. Если перевести, там было:

«ЭКСТРЕННОЕ ОПОВЕЩЕНИЕ. ОСТАВАЙТЕСЬ В УКРЫТИИ. НЕ ПРИБЛИЖАЙТЕСЬ К ЗАРАЖЁННЫМ. НЕ ОТКРЫВАЙТЕ ДВЕРИ».

Сигнал повторился.

На площади сразу повернулись три головы.

Алекс большим пальцем давил на боковую кнопку, потом на экран, потом снова на кнопку. Руки стали чужими, слишком грубыми для маленьких значков. Оповещение не исчезало. В углу появилась одна слабая полоска сети.

Новых сообщений от Анны не было.

Это он успел увидеть тоже.

Трое у кафе поднялись почти одновременно.

Стулья заскребли по плитке. Один упал. Мужчина с пустой чашкой двинулся первым. Он шёл неровно, но быстро набирал скорость, и рот у него открывался шире с каждым шагом, пока лицо не стало просто дырой с глазами над ней.

Сигнал прозвучал в третий раз.

Из аптеки ударили по стеклу изнутри.

Алекс сунул телефон в карман, схватил велосипед и побежал рядом с ним, не пытаясь сразу сесть. Переднее колесо прыгало по камням, рюкзак бил по багажнику. Сзади послышался грохот — кто-то опрокинул столик. Потом другой звук: быстрые босые шаги по плитке.

Он вскочил на седло на ходу.

Педаль провернулась пусто, потом цепь поймала зубья, и велосипед рванул вперёд.

Алекс не смотрел назад.

Улица пошла вниз. Слева мелькнула булочная с выбитой витриной, справа — почта, двери которой были забиты досками изнутри. На окнах висели одинаковые листы с официальной рамкой. Алекс не читал их, но такие листы в любой стране означали одно и то же: «ЗАКРЫТО ДО РАСПОРЯЖЕНИЯ». Один лист оторвался наполовину и бился о стекло.

Сзади кто-то завизжал.

Не от боли. От звука.

Телефон снова завибрировал в кармане, но сигнала уже не было. Только короткие удары в грудь, один за другим. Может, оповещение повторялось. Может, пришли старые уведомления. Может, сеть пыталась вернуть ему мир по кускам, не понимая, что сейчас это может его убить.

В конце улицы стояло серое здание с широкими металлическими воротами. Над воротами висела вывеска с двумя французскими словами. Алекс не понял её; смысл дошёл уже внутри, по запаху кислого винограда и рядам металлических ёмкостей: винный кооператив. Одна створка была приоткрыта.

Алекс свернул туда.

Заднее колесо занесло на песке. Он едва удержался, плечом ударился о край ворот и влетел внутрь вместе с велосипедом. В помещении было темно и прохладно. Пахло кислым виноградом, пылью и железом. Справа высились круглые металлические ёмкости, слева стояли пластиковые ящики, сложенные до потолка.

Алекс бросил велосипед, схватился за створку ворот и потянул.

Металл пошёл с визгом.

Снаружи на этот звук ответили сразу.

Первый больной ударился в ворота, когда щель оставалась ещё шириной с ладонь. Алекс увидел пальцы — грязные, ободранные, слишком быстрые. Они вцепились в край створки. Он ударил по ним ногой. Один палец хрустнул, но рука не ушла.

Второй удар пришёлся выше. Ворота дрогнули.

Алекс навалился всем телом.

Створка наконец дошла до упора. Он нашёл засов, поднял его, но тот не хотел входить в паз. Снаружи били уже трое или четверо. Металл выгибался внутрь короткими толчками. Где-то у пола кто-то скрёб ногтями по бетону, пытаясь найти щель.

Засов вошёл.

Алекс отступил, поскользнулся на чём-то липком и сел прямо на пол.

Ворота дрожали.

Он вытащил телефон.

Экран всё ещё горел. Красное окно висело поверх всего. Алекс держал кнопку выключения, пока пальцы не заболели. Наконец экран потемнел.

В темноте сразу стало слышно, как он дышит.

И как снаружи дышат другие.

Не вместе. Не в один ритм. Кто-то хрипел у самой щели. Кто-то бил ладонями по металлу редко, с паузами, будто забывал, зачем пришёл, и вспоминал только тогда, когда внутри шевелился Алекс.

Он сидел на полу между велосипедом и ящиками, прижимая телефон к груди. Перед тем как экран погас, он успел увидеть в углу одну слабую полоску сети.

Новых сообщений всё равно не было.

Алекс убрал телефон в карман, подтянул к себе велосипед и пополз глубже в помещение, туда, где ряды металлических ёмкостей уходили в темноту. Колесо тихо щёлкало спицами. Он остановил его рукой.

Снаружи ворота ударили ещё раз.

Потом ещё.

Потом тише.

Алекс нашёл между ящиками узкий проход, протиснулся туда и сел, закрыв велосипед собой, будто тот тоже мог испугаться и выдать его.

Глаза привыкали медленно.

Сначала он видел только чёрные круги ёмкостей. Потом — лестницу на маленькую площадку, шланги на стене, разбитую бутылку у стока. Потом — следы на пыльном полу.

Не его.

Следы были свежие. Узкие, человеческие. Они шли от дальнего ряда ящиков к служебной двери и обратно.

Алекс перестал дышать так громко.

В глубине кооператива что-то очень тихо скрипнуло.

Алекс сидел неподвижно.

Скрип повторился.

Не снаружи. Не ворота. Где-то за рядами ёмкостей, там, где темнота была плотнее и пахла не виноградом, а мокрой тряпкой.

Потом появился свет.

Тонкая жёлтая полоска легла на пол, дрогнула, ушла вверх по круглому боку металлической ёмкости. Это был не фонарь в руке — скорее лампа за дверью, открытой совсем чуть-чуть.

Алекс медленно опустил ладонь на переднее колесо велосипеда. Спицы всё ещё чуть звенели после падения.

Дверь в глубине раскрылась шире.

Из служебного помещения вышла женщина.

Сначала Алекс увидел только рабочий фартук, тёмный, испачканный у живота. Потом — резиновые сапоги. Потом руки. Плечи у женщины ушли вперёд, локти смотрели в стороны, и из-за этого руки казались слишком длинными. Пальцы были разбиты до мяса, будто она долго скребла ими по бетону или по металлу. На груди болтался пластиковый пропуск. Фото на нём осталось человеческим: круглое лицо, короткие волосы, улыбка.

Женщина из пропуска и та, что стояла сейчас между ёмкостями, уже не совпадали.

Она не бросилась сразу.

Она подошла к стене, где висели шланги, взяла один, уронила, подняла снова. Движения были знакомые, рабочие, но сломанные. Взять шланг. Проверить вентиль. Поднести к ёмкости. Только она всё путала: поднесла конец шланга ко рту, вдохнула через него, поморщилась и бросила на пол.

Шланг ударил по бетону.

Снаружи ворота ответили глухим ударом.

Женщина повернула голову к звуку.

Поворачивала долго. Сначала лицо, потом плечи, потом весь корпус. Глаза у неё были открыты, но смотрели не туда, где находился звук, а чуть выше, в темноту. Нижняя губа распухла и треснула посередине. Из трещины тянулась тонкая тёмная нитка.

Алекс не дышал.

С теми, кто бежал за ним по улице, всё было проще. Увидели — бросились. Услышали — побежали. Эта стояла в нескольких метрах и делала вид, что всё ещё занята делом.

Колесо велосипеда тихо повернулось под его ладонью.

Один щелчок втулки.

Женщина застыла.

Она не посмотрела на него сразу. Сначала наклонила голову, потом приоткрыла рот и сделала короткий вдох. Воздух прошёл через горло с мокрым звуком. Её плечи поднялись.

Алекс отпустил колесо и очень медленно потянул велосипед на себя.

Педаль задела пластиковый ящик.

Тот сдвинулся на сантиметр.

Женщина ударила ладонью по ближайшей металлической ёмкости.

Глухой удар прокатился по помещению и отозвался в груди. Снаружи сразу завыли. Не хором, а разными голосами, в разных местах у ворот.

Женщина ударила ещё раз.

Теперь она смотрела прямо в проход между ящиками.

Алекс схватил первый попавшийся предмет — пустую бутылку без этикетки — и бросил влево, под лестницу.

Бутылка разбилась.

Женщина сорвалась туда так быстро, что ящики под лестницей разлетелись раньше, чем Алекс успел увидеть её движение целиком. Она врезалась плечом в пластик, упала на колено и сразу же поднялась, уже царапая воздух перед собой.

Алекс поднялся, прижал велосипед к боку и пошёл в противоположную сторону, к служебной двери. На секунду захотелось бросить его здесь, но без велосипеда он снова становился пешим человеком на чужой дороге.

Ноги хотели сорваться сами, но бег превратил бы велосипед в грохочущую железяку.

Дверь, из которой вышла женщина, вела в маленький коридор. Там горела аварийная лампа, слабая, жёлтая. На стене висел план здания под стеклом. Под ним — ряд крючков с ключами. Пол был в пыли, но вдоль стены виднелась свежая полоса, как от подошвы или от волочащейся ноги.

Алекс взял ключи все сразу.

Связка звякнула.

Женщина за ёмкостями издала короткий звук — не крик, скорее кашель, в котором было слишком много слюны.

Алекс сунул ключи в карман и открыл первую дверь.

За ней оказалась кладовая: швабры, коробки, пустые канистры.

Вторая дверь вела в туалет.

Третья была заперта.

Он вставил первый ключ. Не тот. Второй. Не тот. Снаружи в помещении снова ударили по металлу. Один раз. Другой. Быстрее.

Третий ключ повернулся.

Алекс открыл дверь и сразу понял, что это офис.

Стол, стул, шкаф с папками, маленький холодильник. На подоконнике — кружка с засохшим чаем. На стене висела карта района, вся в красных и синих линиях. Французские названия ничего ему не говорили, но дороги, каналы и железная дорога были нарисованы ясно. В углу кто-то обвёл толстым маркером участок вдоль канала и поставил стрелки на север.

Алекс сорвал карту со стены вместе с кнопками.

В шкафу нашёл светоотражающий жилет, пачку батареек, старый складной нож и две упаковки сухого печенья. Не стал разбирать, что пригодится. Просто сгреб всё в рюкзак и затянул молнию.

В соседней комнате что-то упало.

Потом по коридору прошли шаги.

Женщина больше не бежала. Она шла. Быстро, неровно, ударяясь плечом о стену. Каждый шаг сопровождался влажным вдохом.

Алекс увидел вторую дверь в офисе. Узкую, серую, с маленьким окном из матового стекла. За стеклом был дневной свет.

Он дёрнул ручку.

Закрыто.

Ключи.

Связка снова звякнула, и на этот звук женщина ударила в косяк снаружи. Не вошла, но ладонь показалась в проёме. Пальцы загребли воздух, оставили на белой краске четыре бурые полосы.

Алекс нашёл нужный ключ только с пятой попытки.

Дверь открылась во двор.

Он выкатил велосипед наружу, вышел следом боком и сразу развернулся, чтобы закрыть дверь. Женщина ударилась в неё изнутри, когда щель оставалась ещё с ладонь. Матовое стекло треснуло. Через трещину показался один глаз, мутный, неподвижный, не моргающий.

Алекс захлопнул дверь.

Ключ повернулся тяжело.

Он не стал проверять, выдержит ли замок.

Двор оказался задним проездом между кооперативом и длинным кирпичным сараем. Здесь стояли пустые пластиковые ящики, два поддона, заржавленный погрузчик и ряд бочек под навесом. За сараем уходила узкая грунтовая дорога. Она была заросшая, но на велосипеде пройти можно.

Алекс сел не сразу.

Сначала он достал уже тёмный телефон, завернул его в дождевик и убрал глубоко в рюкзак, между печеньем и картой.

Ему хотелось держать телефон под рукой, но после городка любое включение стало не связью, а шумом.

Он выехал со двора, пригнув голову.

Сзади, за стеной кооператива, женщина снова ударила по двери. Один раз. Потом ещё. Ответили ворота впереди — глухими ударами с улицы. Звук пошёл по стенам и долго не отпускал, даже когда Алекс уже крутил педали.

Грунтовая дорога вывела к каналу.

Алекс ехал медленно, почти без звука. Ветер шёл навстречу. Новая карта торчала из-под ремня рюкзака, и угол бумаги бил его по спине. Он остановился только через несколько километров, когда городок исчез за деревьями и вместо домов остались поля, вода и длинная полоса неба.

Там, под мостом для тракторов, он впервые позволил себе открыть рюкзак.

Телефон лежал в дождевике холодным прямоугольником.

Алекс не включил его.

Он достал карту, разгладил на колене и долго смотрел на линии. Не читал названий. Просто искал направление, мосты, места, где канал пересекал железную дорогу, маленькие дороги без толстых красных обозначений. Ногтем отметил поворот, который уводил дальше к северу, свернул карту, убрал её в атлас и снова поехал.

К вечеру начался дождь.

Мелкий, частый, без грозы. Он не шумел, а покрывал всё тонкой холодной сеткой. Дорога стала мягкой. Колёса оставляли в грязи две узкие линии. Алекс ехал, пока пальцы на руле не начали неметь, потом остановился у старого автобусного навеса.

Навес был стеклянный. Две панели разбиты, третья держалась на трещинах. На скамейке лежали чужие вещи: детский плащ, пакет с лекарствами, раскрытая книга с набухшими страницами. Рядом на земле стояла переноска для кошки. Пустая. Дверца открыта.

Алекс убрал вещи в угол, насколько мог аккуратно, и сел.

Дождь стекал по стеклу тонкими дорожками. За полем, далеко, работала сирена. Не выла непрерывно, как в Бадахосе, а подавала короткие сигналы через равные промежутки. Может, пост. Может, завод. Может, просто автоматика, которую никто не отключил.

Он достал печенье из кооператива, съел два сухих квадрата и запил водой. Потом всё-таки вынул телефон из дождевика.

Не включил.

Просто держал в ладони.

Он почти включил телефон, чтобы проверить, нет ли хоть чего-нибудь. Не включил. Если сообщение от Анны было, оно никуда не денется. Если не было, он не хотел узнавать это под дождём.

Алекс убрал телефон обратно.

Ночь опускалась на поля.

Сирена продолжала работать.

Через некоторое время с той стороны, откуда шёл звук, раздались первые крики.