Финский пункт приёма оказался ледовой ареной.

Анна поняла это не сразу. Снаружи здание выглядело как обычный спортивный комплекс: низкая коробка из серого металла, стеклянный вход, флаги у парковки, дорожка для инвалидных колясок, автоматы с водой за дверями. Только парковка была забита автобусами, санитарными машинами, армейскими грузовиками и легковушками, брошенными без всякого порядка. На одном автомобиле багажник оставили открытым. Внутри лежали детские лыжи, две подушки и клетка для хомяка. Хомяка не было.

У входа людей снова посчитали.

Не по именам — по головам.

Документы проверяли уже потом, в тёплом тамбуре, где на полу лежали резиновые коврики с серой жидкостью. Людей просили наступать обеими ногами, поднимать руки, показывать ладони, шею, лицо. Не раздевали. Не грубили. Всё делали быстро и почти вежливо, но эта вежливость не успокаивала. Она просто означала, что здесь ещё хватает сил говорить нормальным голосом.

Анна закатала рукава.

Медсестра в прозрачном щитке посмотрела на кожу, провела фонариком по запястьям, задержалась на красной полосе от старого браслета.

— Пластик, — сказала Анна по-английски. — Сортировка. Россия.

Медсестра кивнула так, будто слышала это уже много раз, поставила на карточке Анны синюю точку и махнула дальше.

За тамбуром начинался белый зал.

Лёд закрыли толстыми резиновыми матами. По краям всё равно тянуло холодом, и воздух над полом казался ниже, чем должен быть. На трибунах сидели люди. На площадке стояли раскладушки, столы, коробки с одеялами, пластиковые контейнеры с масками и перчатками. Над центральным кругом висел куб с табло. На нём всё ещё светились цифры старого матча: хозяева — 3, гости — 2, время — 00:17.

Семнадцать секунд до конца.

Табло никто не выключил.

Анну с их группой провели в сектор у борта, где раньше, наверное, сидели запасные игроки. Скамейки убрали, вместо них поставили раскладушки. На стекле, защищавшем зрителей от шайбы, маркером написали номера групп. Норвежскую миссию поставили рядом с семьями из Эстонии, двумя шведскими инженерами и финской женщиной с тремя детьми, которая всё время пересчитывала рюкзаки.

— Ночуем здесь? — спросила Ингрид.

Посол попытался ответить, но только закашлялся.

Голос у него сел ещё на границе. Сначала он говорил хрипло, потом шёпотом. Теперь каждое слово давалось ему так, будто горло ободрали наждачной бумагой.

Бьёрн снял ботинки, поставил их под раскладушку и посмотрел на табло.

— Если это счёт, я рад за хозяев.

Ингрид села рядом, держа сумку с документами на коленях.

— Если это время, нам осталось семнадцать секунд.

— Тогда я потрачу их на носки.

Он достал из кармана пару сухих носков, развернул, понюхал и удовлетворённо кивнул.

Оскар почти улыбнулся.

Анна увидела это и поняла, что теперь замечает даже такие маленькие вещи. Улыбка ребёнка стала событием. Глоток воды — удачей. Розетка — ресурсом. Закрытая дверь — угрозой или спасением, в зависимости от того, с какой стороны ты стоишь.

Телефоны просили заряжать по очереди.

У стены поставили длинный стол с удлинителями. Над ним висел лист на финском, шведском и английском: «ПЯТНАДЦАТЬ МИНУТ НА УСТРОЙСТВО». Рядом стоял волонтёр лет двадцати с кухонным таймером. Он заводил его каждому, кто подключал телефон, и, когда таймер звонил, мягко просил освободить место.

Анна подключила свой телефон на семь минут.

Больше не выдержала.

Она всё время смотрела на экран, хотя знала, что это ничего не изменит. Связь прыгала: одна полоска, пусто, одна полоска, снова пусто. От матери новых сообщений не было. От Алекса — тоже. Последним в чате всё ещё стояло старое:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна не стала писать.

Она выключила экран и уступила место женщине с разбитой переноской, из которой торчал ошейник.

Волонтёры разносили суп.

Не в тарелках — в бумажных стаканах. Суп был горячий, солёный, с кусками картофеля и чем-то похожим на мясо. Люди брали его обеими руками, грели пальцы, пили, обжигались и всё равно не ждали, пока остынет.

Оскар держал стакан перед собой и смотрел на пар.

— Пахнет школой, — сказал он.

— Какой школой? — спросила Сольвейг.

— Не знаю. Просто школой.

Сольвейг прикоснулась губами к его волосам.

Анна ела медленно. После первых ложек желудок сжался, будто не поверил, что еда настоящая. Она заставила себя допить до конца. Нужно было держаться на ногах. Нельзя было превращаться в человека, которому всё равно, что происходит вокруг.

У дальнего борта стояла прозрачная перегородка из плёнки.

За ней был медицинский сектор.

Туда заводили тех, кто кашлял, у кого шла кровь из носа, кто не мог ответить на вопросы или отвечал слишком медленно. Иногда человека выводили обратно с зелёной наклейкой. Иногда не выводили. Плёнка висела внахлёст, и через неё всё выглядело расплывчато: белые рукава, тени, поднятые руки, свет фонарей, силуэты на стульях.

Анна старалась туда не смотреть.

Потом всё равно посмотрела.

Внутри сидел мужчина в коричневой куртке. Лет сорок. Обычный. Усталый. Руки на коленях. Голова чуть опущена. Перед ним стояла врач и что-то говорила, наклонившись ближе. Мужчина не отвечал. Только медленно поворачивал ладони вверх и вниз, будто проверял, его ли это руки.

Анна отвернулась.

— Ты видела? — спросила Ингрид.

— Что?

— У него лицо.

Анна не хотела смотреть снова, но посмотрела.

Мужчина поднял голову.

Лицо было очень бледное. Не больнично-бледное, не от усталости. Словно из кожи ушла вся тёплая часть цвета, оставив только серый тон вокруг губ и глаз. На фоне прозрачной плёнки он казался не человеком за перегородкой, а фотографией, которую слишком долго держали на солнце.

Врач отступила на шаг.

Мужчина улыбнулся.

Не широко. Почти вежливо.

Потом ударил лбом в пластиковую перегородку.

Плёнка вздрогнула.

Люди рядом с медицинским сектором повернулись.

Врач подняла руки, сказала что-то спокойным голосом. Второй медик подошёл сбоку. Мужчина ударил ещё раз. На этот раз сильнее. Лоб оставил на плёнке тёмное влажное пятно.

Охранник у входа в сектор шагнул внутрь.

— Сидим, — сказал кто-то по-английски. — Не встаём.

Эту фразу повторили на финском, потом на русском, потом на норвежском.

Люди всё равно начали вставать.

Мужчина в коричневой куртке вдруг перестал биться. Он отступил, опустил голову и замер. Врач тоже замерла. В этом было что-то хуже крика: все ждали следующего движения и не знали, откуда оно придёт.

Следующее движение пришло не от него.

За плёнкой, справа, женщина на стуле согнулась пополам и упала на пол. Медик бросился к ней. Мужчина в коричневой куртке повернулся на звук так резко, что Анна увидела движение даже через мутную плёнку. Он оказался возле медика в два шага.

Крик был коротким.

Не киношным. Не длинным. Просто звук человека, который ещё не успел понять, что с ним сделали.

Медик упал на бок.

Плёнка дёрнулась, когда охранник схватил мужчину сзади. В ту же секунду женщина, упавшая со стула, поднялась на четвереньки. Слишком быстро. Голова у неё висела вниз, волосы закрывали лицо. Потом она прыгнула на второго медика, не вставая на ноги полностью, как животное из-под стола.

Теперь закричали уже снаружи сектора.

Сначала один человек. Потом сразу много.

— К выходу не идти! — крикнул волонтёр у зарядного стола.

Его почти не услышали.

Люди поднялись волной. Кто-то схватил ребёнка, кто-то сумку, кто-то только телефон, забыв обувь у раскладушки. Стаканы с супом падали на маты. Горячая жидкость растекалась по резине, пар поднимался над ногами.

Анна схватила папку и повернулась к Сольвейг.

— Оскар!

— Он здесь!

Мальчик стоял между ними, прижимая к груди ингалятор. Он не плакал. Он смотрел на плёнку.

Там теперь было несколько теней.

Охранник выскочил из медицинского сектора спиной вперёд, упал, поднялся на локтях. Из-под плёнки за ним вылезла рука. Пальцы ухватились за его ботинок. Он ударил ногой, сорвал ботинок с ноги и пополз дальше уже в одном носке.

Бьёрн сказал:

— Все за мной.

И пошёл не к главным дверям, куда уже давила толпа, а вдоль борта, к маленькой калитке для игроков.

— Откуда ты знаешь? — спросила Ингрид.

— Я старый. Я видел раздевалки.

Он не шутил.

Калитка скрипнула, но открылась. За ней был узкий проход между бортом и стеной. Там пахло резиной, потом и старой водой из холодильной системы. Бьёрн шёл первым в носках, ботинки держа в руке. Посол закашлялся и отстал на несколько шагов. Анна взяла его под локоть. Он хотел возразить, но голоса не было.

Сзади рухнула стойка с удлинителями.

Свет моргнул.

На секунду весь белый зал стал чёрным.

В темноте люди звучали иначе. Не как толпа, а как множество отдельных тел: шаги, хрипы, падения, удары коленей о маты, детский визг, чужое дыхание у самого уха. Потом включились аварийные лампы, красные, низкие, и зал стал похож на помещение под водой.

Анна оглянулась.

Плёнка медицинского сектора уже висела оборванными полосами. Через неё выбегали люди — не все заражённые, не все здоровые. Отличить было невозможно. Кто-то держал руку на шее, кто-то хромал, кто-то просто бежал, ничего не видя перед собой. Мужчина в коричневой куртке стоял посреди площадки и поворачивал голову от звука к звуку. На его лице уже не было улыбки.

Один из бегущих задел его плечом.

Мужчина схватил его за затылок и ударил лицом о борт.

Анна отвернулась слишком поздно.

Они вошли в коридор раздевалок.

Двери там были синие, одинаковые. На каждой — номера команд и маленькие таблички, которые Анна не успевала читать. Бьёрн открыл первую. Внутри были лавки, крючки, душевые, запах мокрой формы. Тупик.

Вторая дверь вела в склад.

Третья — к лестнице.

— Наверх нельзя, — сказала Ингрид.

— Почему?

Сверху донёсся топот.

— Поэтому.

Они побежали дальше по коридору.

Оскар начал кашлять.

Сольвейг сразу остановилась, но Анна толкнула её вперёд.

— Не здесь.

— Ему нужен вдох.

— За дверью.

Они свернули в технический проход. Там было тесно. Трубы шли вдоль стены, под потолком гудела вентиляция. В конце прохода горела зелёная лампа аварийного выхода.

Дверь оказалась заперта.

Бьёрн дёрнул ручку.

— Конечно, — сказал он.

Иногда его спокойствие раздражало бы. Сейчас оно удерживало людей от крика.

Ингрид уже рылась в сумке с документами.

— Что ты ищешь? — спросила Анна.

— Ничего полезного.

Она достала металлическую ручку, просунула в щель между дверью и косяком, попыталась отжать язычок. Ручка согнулась.

За спиной в коридоре хлопнула дверь.

Кто-то вышел из раздевалки.

Не побежал. Пошёл.

Шаги были босые и мокрые.

Анна почувствовала запах раньше, чем увидела человека. Кислый, телесный, с железом. Посол обернулся, поднял руку, показывая всем молчать.

Оскар закашлял снова.

Звук получился маленький, но в техническом проходе он ударил по трубам.

Шаги остановились.

Сольвейг прижала ингалятор к губам сына. Один вдох. Второй. Мальчик пытался кашлять тихо, но организм не понимал правил.

Из-за угла показалась женщина в форме волонтёра.

На ней всё ещё был жёлтый жилет. Одна рука висела неправильно. Лицо было бледное, с серыми пятнами у рта. Она посмотрела на них, потом на зелёную лампу, потом снова на них. На груди у неё болтался бейдж с улыбающейся фотографией.

Бьёрн бросил в неё ботинок.

Не сильно. Точно.

Ботинок ударил по трубе рядом с её головой и упал в сторону. Женщина метнулась к звуку. Ударилась плечом о стену, развернулась, вцепилась пальцами в трубу и начала трясти её, будто труба была живой.

Ингрид тем временем снова ударила ручкой в замок.

Ручка сломалась.

Дверь не открылась.

Анна увидела на стене красный пластиковый короб. Под ним была надпись на финском и маленькая схема: разбить крышку, потянуть рычаг.

Она ударила короб локтем.

Пластик треснул не сразу. Второй удар отдался болью до плеча. На третьем крышка лопнула. Анна потянула рычаг вниз.

Аварийная дверь щёлкнула.

Открылась не наружу, а внутрь.

Это едва не погубило их.

Посол успел схватить край и потянуть на себя. Ингрид протиснулась первой, потом Сольвейг с Оскаром, потом Анна. Бьёрн отступал последним, уже без одного ботинка.

Женщина в жилете отпустила трубу и бросилась к ним.

Посол захлопнул дверь.

Она ударилась в неё всем телом. Потом ещё раз. Дверь дрожала, но держалась.

Они оказались на улице, в узком дворе между ареной и хозяйственным корпусом.

Шёл дождь.

Не сильный, но холодный. Он сразу прибил волосы ко лбу и сделал асфальт чёрным. У мусорных контейнеров стояли двое финских солдат. Один курил, второй говорил по рации. Увидев людей из аварийного выхода, они подняли оружие.

— Назад! — крикнул один по-английски.

— Там заражённые! — сказала Анна.

Солдат не опустил оружие.

— Руки!

Все подняли руки.

Даже Оскар поднял одну, второй держась за ингалятор.

Дверь за их спинами снова ударили изнутри.

Солдат с рацией посмотрел на дверь, потом на них. Лицо у него было мокрое от дождя, и Анна на секунду подумала, что он совсем мальчик.

— К стене. По одному.

— Ребёнку нужен врач, — сказала Сольвейг.

— К стене.

Сольвейг открыла рот, но Анна взяла её за руку.

— Делай.

Их поставили лицом к стене хозяйственного корпуса. Осмотрели руки, шею, лица. Посол закашлялся так сильно, что один солдат отступил на шаг и поднял автомат выше.

— У него горло, — сказала Анна. — Он говорил весь день.

— Молчать.

Посол поднял ладони выше.

Из арены донёсся длинный глухой звук, как если бы внутри опрокинули трибуны.

Потом закричали уже у главного входа.

Солдат с рацией сказал что-то по-фински. Второй выругался.

Они больше не знали, кого держать под прицелом: людей у стены или то, что происходило внутри белого зала.

Решение принял не офицер.

Из-за угла хозяйственного корпуса вышла женщина в синем плаще. На ней не было каски, только вязаная шапка и медицинская маска, спущенная под подбородок. В руках — планшет и связка ключей. Она посмотрела на Анну, на Оскара, на посла, на дверь, которая снова дрогнула за их спинами.

— Этих в северный автобус, — сказала она по-английски.

— Проверка не закончена, — ответил солдат.

— Через пять минут здесь не будет проверки.

Солдат хотел возразить, но из главного входа арены выбежал человек без куртки. За ним ещё двое. Потом толпа.

Женщина в синем плаще схватила Оскара за плечо, развернула к себе, быстро посмотрела ему в глаза.

— Дышишь?

Он кивнул.

— Тогда бежишь.

Она повела их вдоль стены к служебным воротам.

За воротами стояли автобусы.

Не те, на которых они приехали. Меньше, старше, с запотевшими окнами. На первом лобовое стекло пересекала трещина. На втором не было таблички. У третьего дверь держали открытой вручную, потому что механизм не работал.

— Северный коридор! — кричал мужчина у автобусов. — Только отмеченные группы! Без багажа! Без багажа!

Слова сразу стали ложью.

Люди не бросали багаж. Они тащили чемоданы, сумки, пакеты, клетки, свёрнутые одеяла. Один мужчина пытался занести в автобус микроволновку. Водитель молча вырвал её у него из рук и поставил на асфальт.

Анна поднялась в третий автобус.

Внутри уже сидели люди. Мокрые, бледные, злые от страха. Кто-то сразу спросил, есть ли у них отметка. Никто не ответил. Сольвейг протиснулась к середине салона и посадила Оскара у окна. Ингрид села рядом с проходом, сумку поставила на колени. Бьёрн поднялся последним, в одном ботинке и одном мокром носке.

— Второй я всё равно не любил, — сказал он.

Водитель захлопнул дверь вручную.

Автобус не сразу тронулся.

Снаружи люди били ладонями по стеклу. Не заражённые. Обычные. Те, кто не успел попасть внутрь. Женщина с переноской прижимала к стеклу паспорт. Мужчина в серой куртке показывал на ребёнка у себя за спиной. Солдат отталкивал их от двери, но без злости, почти устало.

Анна увидела через окно волонтёра с таймером у зарядного стола.

Он стоял на парковке, один, без куртки. В руке всё ещё держал кухонный таймер. Таймер звенел. Волонтёр смотрел на него и не понимал, что делать.

Потом из дверей арены выбежал мужчина в коричневой куртке.

Тот самый.

Теперь его лицо было не бледным, а мокрым от крови. Он остановился под дождём, повёл головой и бросился не к ближайшим людям, а к звону.

К волонтёру.

Автобус дёрнулся.

Анна не увидела, чем это закончилось.

Они выехали с парковки через боковые ворота. За спиной остались белый зал, красные аварийные лампы, люди у главного входа и табло с семнадцатью секундами до конца.

Никто в автобусе долго не говорил.

Оскар дышал ровнее после ингалятора. Сольвейг держала его обеими руками, как в первые минуты после рождения, когда мать ещё не верит, что ребёнок отделился от неё и может исчезнуть. Ингрид смотрела в окно. Посол сидел, закрыв глаза, и держал пальцы на горле. Бьёрн снял оставшийся ботинок, поставил его рядом с босой ногой и сказал очень тихо:

— Теперь у меня симметрия.

На этот раз никто не улыбнулся.

Ночь за окном была северная, светлая по краям и чёрная внутри леса.

Автобус шёл без фар почти десять минут, только с маленькими габаритными огнями. Потом водитель включил ближний свет, и дорога появилась перед ними узкой мокрой полосой.

Через час они остановились у придорожного склада.

Там им раздали сухие носки, воду и новые маски. Не всем хватило. Анна взяла одну пару носков и отдала Бьёрну. Он хотел отказаться, но она просто положила их ему на колени.

— Это приказ? — спросил он.

— Да.

— Тогда дипломатия снова работает.

Утром их пересадили ещё раз.

Теперь без объявлений. Человек в синем плаще, та самая женщина из двора арены, прошла по салону с планшетом и карандашом. У планшета треснул экран, но она всё равно отмечала фамилии.

— Норвежские граждане и семьи, — сказала она. — Северный маршрут. Остальные — ждать следующей группы.

Анна поднялась.

Ингрид тоже.

Посол попытался сказать что-то женщине в плаще, но вместо слов вышел только хрип.

Она посмотрела на него и записала его фамилию без вопроса.

— Вы тоже.

— Почему? — спросила Ингрид.

Женщина даже не подняла головы.

— Потому что если я начну объяснять, автобус уйдёт без вас.

Это был первый честный административный ответ за всё время.

Новый автобус был почти пустой.

На сиденьях лежали одеяла. У водителя на панели стояла бумажная чашка с кофе, давно холодным. На лобовом стекле скотчем приклеили лист: «СЕВЕР». Анна прочитала английскую подпись ниже и только тогда поняла, что слово на финском над ней означает то же самое.

Когда автобус тронулся, она достала телефон.

Связи не было.

Она открыла чат с матерью и не стала писать. Потом открыла чат с Алексом. Старое сообщение всё ещё лежало последним, как маленький кусок прежнего мира:

«Выезжаем. Береги заряд. Вега».

Анна выключила экран.

За окном шёл лес.

Не российский, не финский, не норвежский — просто лес, одинаково чужой, если ты не знаешь, кто ждёт тебя на другой стороне.