В своей просторной и вместе с тем уютной, богато и плотно обставленной сотнями вещей и вещичек квартире на Миттенквай, в халате, надетом на пижаму, всклокоченный после сна, Кушаков-Листовский самозабвенно занимался любимым хобби – клеил модель очередного самолета для заботливо выставленной в отдельном шкафу коллекции, которая насчитывала уже два десятка блестяще выполненных, аутентичных экземпляров крылатых машин, когда в дверь позвонили. Светлые брови Кушакова-Листовского удивленно взметнулись кверху. Кто бы это мог быть? В такую рань он никого не ждал в гости.

Сунув босые ноги в шлепанцы, с кисточкой и клеем в руках, он подошел к входной двери. Помялся немного, прислушиваясь, накинул цепочку и отпер замок.

На пороге стоял Чуешев. Широкая улыбка буквально заливала его круглое, простовато-добродушное лицо.

– Утро доброе, Дмитрий Вадимович, – на чистом русском языке произнес он. – Не ждали?

Потребовалось усилие воли, чтобы справиться с замешательством, однако детская растерянность в выражении лица Кушакова-Листовского сразу выдала его чувства.

– По правде сказать, не надеялся вас увидеть, – смущенно пробормотал он, снимая цепочку с петли. – Вы же сами сказали, что уезжаете. Проходите, пожалуйста.

– Благодарю. – Чуешев прошел внутрь, озираясь по сторонам. – Ого, да у вас, как в музее: картины, бронза. А это что на стене висит, лапти?

Пухлые губы Кушакова-Листовского дрогнули в горделивом изгибе.

– Да так, милые пустяки из семейного прошлого, – бросил он, приподняв подбородок. – Не помню, говорил ли я вам, что я дворянин в шестом поколении? Вот этот штабс-офицер Преображенского полка в каске из желтой меди с серебряной Андреевской звездой, – он торжественным жестом указал кисточкой на акварельный портрет, – мой прадед, храбрый участник войны с турками. А это, – он перешел к рыжему фото, на котором разместилась семейная группа, – наша фамилия в полном, так сказать, составе: дед, отец, бабушка – старый купеческий род. Кожевенная фабрика в Ораниенбауме – не слышали? – верфи, текстиль – все это мы, Кушаковы-Листовские. У нас и в Москве было, да. Фамильный дом. Дача в Мацесте, имение под Вязьмой. Так и слышу: скрипят ступеньки, пахнет корицей – ах! У нас все это отобрали после восстания… Нет, я не жалею, – спохватился он, бросив быстрый взгляд в затылок Чуешева. – Ход истории неумолим. Меня радует, что дела моих предков служат новой России, что они востребованы, так сказать, в новом мире… А я думал, что вы уехали, господин… м-м… Хоппе.

– Обстоятельства изменились, – вздохнул Чуешев. – Пришлось вернуться.

– Так вам удалось встретиться с этим… с Кохом?

– Ну, Дмитрий Вадимович, – укоризненно покачал головой Чуешев.

– Молчу, молчу…

– А это что же вы, самолётики клеите? – Чуешев заинтересованно нагнулся к столу, на котором были разложены деревянные части фюзеляжа, металлические детали, наждачная бумага. – «Дуглас С–47», если не ошибаюсь?

Губы Кушакова-Листовского невольно растянулись в застенчивой улыбке.

– Да, знаете ли, балуюсь помаленьку. Видите, сколько уже собрал? Англичане придумали. «Скайбирдс», не слышали? Хорошая фирма. Выпускает такие бумажные пакеты с деталями и инструкцией, как собирать. Занимательная история, я вам доложу, кучу времени забирает. Но я пошел дальше. Вот посмотрите.

Он снял с полки и осторожно выставил на стол модель советского истребителя И–16. Чуешев просиял:

– О, «ишачок».

– «Ишачок»? – удивился Кушаков-Листовский.

– Так мы его называем. Любовно.

– Забавно… Так вот, я сделал его сам, вот этими руками. И «Скайбирдс» здесь ни при чем. Они не выпускают советские модели. Представьте себе, сам выпилил части фюзеляжа, крылья. А сколько возни было с пропеллером, Боже мой!

– Замечательно, – похвалил Чуешев.

Кушаков-Листовский отступил на шаг и с посерьезневшим лицом тихо молвил:

– Мой скромный вклад в нашу победу.

Чуешев вежливо помолчал, глядя на модель истребителя, затем продолжил прогулку по квартире. Спросил между прочим:

– А где же ваша собачка?

В голове мелькнул и сразу улетучился вопрос: «Откуда он знает про собаку?»

– У соседа, – потупив взгляд, ответил Кушаков-Листовский. – Я, видите ли, сегодня вечером уезжаю на Женевское озеро. Хочу недельку побездельничать. Устал. Чувствую, пора, пора проветриться, расфасовать, так сказать, мысли по полочкам. Оно очень холодное, озеро, но если в нем искупаться, зиму проживешь без насморка. Я пробовал, действует. К тому же хочу отстоять вечерю в Крестовоздвиженском соборе. Это такая в общем-то небольшая церковь в самом центре города, возле озера. Я всегда, когда бываю в Женеве, непременно захожу в Крестовоздвиженский собор. Что-то вроде паломничества, да-а. Монастырей нет. Там у меня и батюшка знакомый.

Говоря это, Кушаков-Листовский размашисто перекрестился с поклоном на стену, сплошь увешанную православными иконами.

Чуешев понимающе покивал.

– Собственно, я к вам зачем… да вы садитесь, в ногах правды нет, – предложил он, удовлетворившись осмотром квартиры. – И я тоже сяду.

– Ах, да! Спасибо. – Кушаков-Листовский с преувеличенной поспешностью занял место в кресле и выжидающе уставился на Чуешева, губы которого не покидала любезная улыбка.

– Скажите, Дмитрий Вадимович, тот человек, который приходил к вам пару месяцев назад… как то бишь его?..

– Какой человек? – Пухлые щеки флейтиста покрылись слабым румянцем.

– Наш. – Во взгляде Чуешева проступил холодок, который на своей спине ощутил флейтист. – Наш человек.

– Я не знаю никакого человека. Ко мне никто не приходил.

– Полноте, Дмитрий Вадимович, не появился бы я у вас, если бы не срочная необходимость встретиться с ним. Постарайтесь вспомнить: он просил вас передать шифровку… да, точно, он просил вас передать шифровку, связанную с переговорами по проекту «Локи». Кстати, почему вы ее не передали?

– Я?.. – встрепенулся Кушаков-Листовский; под прямым взглядом ясных глаз Чуешева он смешался окончательно и раскис. – А как бы я ее передал? Радиста же нет. Исчез радист, арестован. Представляете, как я тут рискую?

– Вот в том-то и дело. Потому-то я и у вас. – Чуешев доверительно придвинулся ближе. – Нам небезразлична судьба наших друзей. Безопасность и еще раз безопасность. Ваш гость, он назвал пароль?

– Да, конечно.

– Как он вам представился?

– Лофгрен. Он представился Георг Лофгрен. Швед. Но в шифровке речь шла о ком-то по имени Баварец. Кличка, наверное. Он говорит по-русски, но с заметным акцентом.

Чуешев нахмурился, улыбка сошла с его губ. Немного помешкав, он спросил:

– Сможете воспроизвести текст шифровки?

– Смогу… Значит так: «Переговоры по „Локи“ будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний». И всё.

– А еще, вы встречались с ним еще?

– Дважды. Он спрашивал насчет шифровки. Но что я мог ему ответить?

– Каким образом вы встречались?

– Один раз он сам пришел в парк, где я гуляю с собакой. Здесь, напротив дома. Там мы с ним и познакомились. По правде сказать, я просто был ошарашен – ведь давно никого не было. Я же тут, так сказать, совершенно один, наедине, так сказать, с гестапо. А второй…

– Да-да?..

– Еще при первой встрече он предложил на Центральном телеграфе оставить телеграмму «Оплату ваших услуг гарантирую. Лора» – до востребования. Он сам решит, как встретиться. Вот я и воспользовался.

– Зачем?

– Ну-у… как русский интеллигент, я волновался за него. Он очень подавлен. Хотелось его взбодрить – понимаете? – обнадежить как-нибудь.

– И это хорошо, Дмитрий Вадимович. Очень хорошо. Вам, конечно, известно, где он живет?

– Нет-нет, что вы, не знаю.

– А я по глазам вижу, что знаете.

– Ей-богу, где живет, не знаю. Вот вам крест. А вот где служит…

Чуешев энергично вскочил на ноги, взглянул на часы.

– Вот что, – сказал он, – внизу у меня машина. Поедемте, покажете его место работы. А заодно по дороге расскажете, как он выглядит. Для вас, художника, это не составит большого труда. А я запомню.

– Что вы, что вы, – всполошился Кушаков-Листовский и тоже вскочил с места. – Я не могу. Никак не могу. Мне уезжать завтра, собираться надо. Вы уж как-нибудь без меня, товарищ… Хоппе.

– Господин, – поправил его Чуешев, подмигнув. – Господин Хоппе. Тут товарищей нет. Не правда ли?

– Поймите меня правильно, – не унимался Кушаков-Листовский, тоскливо заглядывая Чуешеву в лицо, – мне надо завершить кое-какие дела. Вечером ко мне зайдет дама, у нас репетиция.

– Поедемте, Дмитрий Вадимович, – твердо, так, что сопротивляться более не имело смысла, отрезал Чуешев, – это не надолго. К тому же собачку вы сдали, а вещички соберете вечером, вместе с дамой вашей. Переодевайтесь.

С видом провинившегося школьника Кушаков-Листовский обреченно поплелся в другую комнату, где стоял платяной шкаф.

В каком-то испуганном возбуждении он без умолку трещал всю дорогу: то вспоминал свое детство, проведенное в Москве, на Никитском бульваре, и какими вкусными были бублики в Филипповской булочной, и как снег скрипел под ботинками, и как пел бас Шаляпина из окон музыкального училища Зограф-Плаксиной в Мерзляковском, и как славно было сушить грибы на даче в Немчиново напротив дома архитектора Шехтеля и имения шоколадного магната Форштрема; то пускался в рассуждения о седой древности своего рода, о предках и их заслугах и о том, как всё это важно для историков будущей России; то заливался смехом насчет творческих промахов главного дирижера Цюрихской оперы, о которых судачили все, вплоть до рабочих сцены, и только сам он считал себя едва ли не гением, то рассказывал об улицах и зданиях, встречавшихся им по пути.

Вполуха слушая беспорядочную болтовню Кушакова-Листовского, Чуешев напряженно размышлял о том, что тот ему сказал. Баварец, Баварец… Что за чертовщина? Баварец – это оперативный псевдоним Франса Хартмана, который, как следовало из донесений, в прошлом году погиб в перестрелке возле отеля «Адлерхоф». Позже это подтвердил Вилли Гесслиц, которого в Центре знали как Рихтера. Правда, ему до сих пор доверяли с оговорками: агенту, побывавшему в гестапо и вышедшему оттуда, трудно верить – однако Чуешев помнил, как упорно за доброе имя и Баварца, и Рихтера боролся Ванин. Описание, которое дал флейтист, в принципе, могло соответствовать внешности Хартмана, которого Чуешев видел только на фото, да и то – больше года назад. Представить себе, что Баварец ожил, было довольно сложно, хотя ведь именно Хартман вел переговоры с Шелленбергом по поводу урановой бомбы. Чуешев склонялся к версии, что, прикрываясь Баварцем, кто-то (вероятнее всего, гестапо) пытается затеять игру с советской разведкой, выставив в качестве наживки то, что гарантированно не может не заинтересовать.

Когда они прибыли на Баденерштрассе, деловая суета в квартале «белых воротничков» была в самом разгаре: улицы переполнены рокотом моторов и автомобильными гудками, мельтешащий поток черно-серых котелков и шляп, хлопание дверей и стук пишущих машинок из распахнутых окон. Остановились поодаль от входа в неброское здание, в котором размещались многочисленные конторы.

– Вон там, дверь сбоку, – показал Кушаков-Листовский. – Вывески нет, но это его бюро. Юридическое. Лофгрен работает там вторым директором. Бывает он здесь часто, но не каждый день и не по часам. Во всяком случае, встретить его здесь можно.

– Ну, что ж, – Чуешев повернул ключ в замке зажигания, – ждать его мы не станем. Теперь с вашей помощью я его точно найду.

Он сунул в рот сигарету, но флейтист замахал на него руками:

– Прошу вас, не надо! Я не курю и дыма не переношу. У меня от них головокружение и – сердце. Не надо.

– О, прошу простить. – Чуешев убрал сигарету в пачку. – Тогда – поехали.

– Куда? – насторожился Кушаков-Листовский.

– Да так, одно маленькое дельце. Здесь недалеко. А потом я отвезу вас обратно.

– Да я и сам могу добраться, господин Хоппе! Отсюда трамвай ходит прямо до моего дома. Вы помните, что завтра мне уезжать?

– Помню, помню. Но не откажите в удовольствии оказать вам услугу. Мы всё с вами успеем.

«Ситроен» Чуешева проехал Бернштрассе, выскочил за черту города и свернул на проселочную дорогу, ведущую к лесу. Какое-то темное, глубоко спрятанное чувство тревожно зашевелилось в груди флейтиста. Он хотел сказать ему «Цыц!» – и не мог. Несмотря на возраст, при нынешних обстоятельствах легко причисляемый к преклонному, на богатую событиями жизнь и шесть поколений дворян за плечами, Кушаков-Листовский сумел сохранить в себе удивительную, прямо-таки невероятную инфантильность, которую трудно было предположить при взгляде на его тяжеловатую фигуру, пухлое лицо и всклокоченные седые волосы. Подобно ребенку, он не заглядывал вперед; поступки и решения были импульсивными, здесь и сейчас; его легко было убедить, обвести вокруг пальца, запугать; он прятался в свой мирок, как ребенок прячется под одеяло, и тени тех, кто стал жервой его легковесности, не беспокоили его по ночам – он не думал о них как о живых людях, в каком-то удивительном вывихе сознания он видел в них лишь персонажи своих летучих фантазий. А главное – он всегда и во всем был абсолютно искренен.

– Ой, смотрите, косуля! – не удержался он, тыча пальцем в стекло.

– А откуда вам известно место работы Лофгрена, да к тому же с такими подробностями? – неожиданно резко спросил Чуешев. – Может быть, от того господина – высокого, худощавого, в маленьких темных очках, – с которым вы встречаетесь в кафе «Маргарита» рядом с оперой?

Будто солнце брызнуло в глаза флейтисту. Неожиданно он предельно ясно осознал, в какую угодил передрягу, смешался и испуганно пролепетал:

– О каком господине вы говорите? Я не знаю никакого господина.

«Ситроен» круто свернул с дороги в глубь леса и остановился. Чуешев откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Кушакова-Листовского.

– Вы не в первый раз пытаетесь утаить от меня информацию, которой располагаете и которая мне нужна, – сказал он. – У меня очень мало времени, поскольку благодаря вам Лофгрен может пострадать в любую минуту, а мне бы этого не хотелось допустить. Да-да, благодаря вам, господин хороший. – Заметив, что пот буквально заливает раскрасневшееся лицо флейтиста, Чуешев достал из нагрудного кармана платок и протянул, чтобы тот вытерся. – Ну, давайте, давайте начистоту.

Обессилевшей рукой Кушаков-Листовский принял платок и медленно, точно во сне, промокнул им лицо. Чуешев зажал зубами сигарету и закурил, энергично выпустив через ноздри дым. Флейтист не возражал.

Он выложил всё, до последнего эпизода: рассказал, как пойманный на банковских махинациях был перевербован абвером; как была выявлена советская агентурная сеть в Цюрихе, резидента при этом вывезли в Германию; как вывел Гелариуса, сотрудника абвера под дипломатическим прикрытием, на Лофгрена, с которым тот познакомился и затеял какую-то свою игру.

– Этот Гелариус, он больше не появляется в посольстве? – спросил Чуешев.

– Да, после покушения на Гитлера он уволился и теперь скрывается. Я не знаю подробностей. Мы встречаемся в «Маргарите» или в зоопарке возле вольера с зебрами. Сигнал для встречи – черта мелом на правом углу здания номер восемь на Театрплатц. – Кушаков-Листовский говорил тихим, плачущим голосом, теребя уголок шарфа, намотанного вокруг шеи. – Это когда нужно мне. А так он сам меня находит… Вы… вы отвезете меня домой?

Вопрос повис в воздухе. Чуешев молчал, медленно докуривая вторую сигарету.

Кушаков-Листовский тоже умолк. Плечи его непроизвольно встряхивались от судорожной дрожи. Он облизал пересохшие губы, вновь протер платком лоб, усыпанный каплями пота, бросил робкий, умоляющий взгляд на Чуешева – вдруг резко распахнул дверцу автомобиля и вывалился наружу. Вскочил на ноги и бросился в глубь леса, по-женски откидывая ноги в стороны, продираясь через густые ветки и рвущимся, тонким тенором выкрикивая: «Спасите! Спасите! Ма-ма!»

Несколько секунд Чуешев сидел на месте, опустив голову. Затем вышел из машины, отбросил окурок, прижался бедром к капоту, вынул из-за пояса браунинг, спокойно, заложив руку за спину, будто на стрельбище, прицелился и мягко нажал на спусковой крючок.

С верхушек деревьев взметнулась стайка испуганных птиц.