Берлин насквозь пропах сырой гарью тлеющих пожарищ, машинным маслом, затхлым дыханием разбитых коммуникаций, по́том тысяч военнопленных, разбирающих завалы, кирпичной пылью, газом, картофельным паром из полевых кухонь. Мрачный, кислый запах проникал сквозь все щели, разносился сухими ветрами по улицам. Он стал до того привычным, что люди не замечали его, и только выбравшись за город, вдруг осознавали, каким тяжелым воздухом они дышат. Постоянным звуком, заполнившим собой пространство, – то близким, то далеким, то отсутствующим, но ожидаемым в любую минуту – сделался нестройный марш солдатских колонн, передвигающихся по городу во всех направлениях.

Удивительно, насколько быстро на этот блистательный, живой, многоцветный город был наброшен серый драп разрухи и запустения. Казалось бы, еще недавно сиявшие свежей краской стены уцелевших домов облезли и потрескались. Заклеенные бумажными полосками стекла сохранились не везде, там и тут выбитые окна были закрыты одеялами и подушками. Всё говорило о войне, о приближающемся Судном дне, о битве, которая так или иначе затронет всех и каждого. Из уличных громкоговорителей лились мелодии Вагнера, Штрауса, Шумана, перемежавшиеся со сводками новостей, передаваемых неизменно бодрыми, жизнерадостными голосами известных дикторов. Надежда – вот что хотели сказать они берлинцам: надежда на люфтваффе, на доблесть вермахта, на слабость вражеской коалиции, на несгибаемость немецких женщин, на секретное супероружие, которое того и гляди появится из недр научных лабораторий рейха.

Как ни странно, но это действовало. То ли по привычке безоглядно доверять авторитету власти, то ли от усталости, то ли из-за возрастающего гнева против англосаксов с их разрушительными налетами, но отчаяния, пораженчества у берлинцев в массе своей не наблюдалось. Напротив, люди изо всех сил старались надеяться на благополучный исход, тем более что мощные бомбардировки редко достигали своей главной цели – уничтожения производственных объектов – и все чаще воспринимались как обычная месть за атаки люфтваффе на английские города. Громоздкая немецкая бюрократическая машина, притча во языцех, тут оказалась на высоте, все службы, сопряженные друг с другом, работали со слаженностью часового механизма: расчистка завалов, тушение пожаров, медицинская помощь, транспорт, страховка, учет. Несколько часов напряженного труда, и по нарисованным стариками-художниками прямо на тротуарах крышам домов, мимо огороженных руин и дымящихся развалин, мимо покачивающихся на волнах Шпрее муляжей зданий и очередей за бесплатным супом для потерявших жилье, уже шагали люди.

Привыкший к тому, что шеф всегда требует гнать машину (он и пешком не ходил, всё – бегом), водитель восьмицилиндрового «хорьха» Шелленберга ехал настолько быстро, насколько позволяли разбитые улицы города, пока не выбрался наконец на северный автобан. Здесь уже можно было разогнаться. «Нет ли во мне русской крови? – шутил иногда Шелленберг. – Говорят, что все русские любят быструю езду». Он ехал в санаторий СС Хоэнлихен, что в девяноста километрах от Берлина, где ему была назначена встреча с Гиммлером.

Моральное состояние Шелленберга оставляло желать лучшего. Довольно того, что он не спал всю ночь. Ему не хотелось, но пришлось отправиться на ужин к Кальтенбруннеру, а ведь накануне он работал до пяти утра. Ужин был ожидаемо дрянным, с большим количеством спиртного. Когда собрались откланяться, завыли сирены воздушной тревоги. Начался налет, и все гости вынуждены были спуститься в бомбоубежище, где просидели до трех ночи. Только к четырем утра Шелленберг с женой добрались до дома. Ирэн уже была на взводе, вместо того, чтобы лечь спать, она закатила ему истерику, как будто это он был повинен в том, что война никак не заканчивалась. «Я больше так не могу! – кричала она, разбрасывая вещи. – Этому нет предела! Где платья? Танцы? Я хочу, чтобы всё было как раньше! Мне надоело! Я устала, устала! Эти бомбежки! Что с нами будет, когда придут русские?!» Двадцатитрехлетняя девушка могла позволить себе не соглашаться с происходящим. Только на рассвете она затихла, свернувшись на диване, словно кошка, подтянув ноги к груди. Шелленберг сидел рядом и ждал, когда она уснет.

Но не только участившиеся проблемы с женой тяготили его.

После 20 июля жизнь военно-политической верхушки рейха стала другой. На некоторое время самыми важными сделались две вещи: объяснить всем и каждому, что общение с заговорщиками являлось делом несущественным, служебным, что недоверие к ним присутствовало всегда, а также выразить крайнюю преданность фюреру в столь трудную для него и для всей нации минуту.

Спустя два дня после покушения в перерыве экстренного совещания у Кальтенбруннера на Вильгельмштрассе, где размещалась штаб-квартира РСХА, Шелленберг вышел в сад дворца принца Альбрехта, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Классический венский сад с его опрятной пышностью вполне соответствовал вкусам шефа СД. Возле розария к нему подошел Мюллер.

– У вас усталый вид, Генрих, – заметил Шелленберг.

– Да, – мрачно кивнул Мюллер, – забот прибавилось.

– Если так пойдет дальше, можно сломаться. Здоровье не железное. Скажите обергруппенфюреру, он даст вам пару часов на отдых.

– Отдохнем в могиле. Да и вообще, знаете, если хочешь порадовать людей, расскажи им, как тебе плохо. Так что лучше помолчу.

– А вот я с удовольствием потратил бы денек-другой, чтобы позагорать где-нибудь в Альпах.

– Да? Это возможно, – оживился Мюллер. – Если ответите на один вопрос. Уж не обессудьте, Вальтер, но мне поручено вести расследование по событиям двадцатого июля, и поэтому я вынужден закрывать все бреши.

– Конечно. Спрашивайте.

– Скажите, письмо от некоего доброжелателя по прозвищу Пилигрим – я знаю, что вы его получили накануне событий… В нем содержалось предупреждение о предстоящем покушении на фюрера. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю. Какова судьба этого послания? Вы не предприняли никаких действий, чтобы воспрепятствовать катастрофе?

Темные глаза Мюллера впились в лицо Шелленберга.

– Курить хочется, – сказал тот.

– Вы же не курите.

– Почти не курю. Поэтому предпочитаю французские. В них нет крепости, как будто балуешься пустяком.

Шелленберг замолчал и молчал долго, прямо глядя в глаза Мюллеру. Потом тихо, с расстановкой, выдерживая паузы, заговорил:

– Когда бы я получил такое письмо, то немедленно передал бы его рейхсфюреру. Когда бы я его получил… Коль скоро вы считаете, что я его получил, вам следует поинтересоваться у рейхсфюрера, передавал ли я ему это письмо? Но если вы думаете, что я утаил его с какими-то коварными намерениями, вам все равно необходимо доложить об этом рейхсфюреру, поскольку именно он отвечает за ход расследования перед фюрером. Второй вопрос. Когда вам стало известно, что я якобы получил это письмо? Если после трагических событий, то необходимо указать источник этой информации. А вот если до произошедшего, то важно ответить: почему сами вы не предприняли нужных действий, чтобы предотвратить преступление? – Шелленберг с подчеркнутой озабоченностью огляделся и добавил: – Группенфюрер, ваше рвение мне абсолютно понятно. Как соратник по партии, как коллега, как друг, в конце концов, могу обещать, что о ваших вопросах никто не узнает. Потому что я отношусь к вам с большим уважением. Ну и, конечно, еще потому, что это повредит нашему общему делу.

– Вы оказываете мне услугу?

– А как бы вам хотелось?

Мюллер понял, что полуфранцуз уложил его на обе лопатки. Идти с этим к Гиммлеру было равносильно самоубийству. С трудом скрывая досаду, он произнес:

– Хорошо, Вальтер, будем считать, что все ответы приняты, тема закрыта. – Он повернулся, чтобы уйти, но задержался, словно вспомнил о чем-то. – Да, и вот еще… Чтобы закрепить это решение, я попрошу вас не позже завтрашнего утра произвести арест адмирала Канариса. Во имя нашего общего дела… Надеюсь, как патриота фюрера, вас не затруднит такая миссия?

Это не был апперкот, но грубый джеб – быстрый, прямой удар в голову. Шелленберг даже не сразу нашелся, что ответить. С Канарисом они были в хороших, можно сказать, приятельских отношениях, много встречались, совершали конные прогулки, но ведь и Мюллеру доводилось музицировать в доме адмирала. Подумав, Шелленберг решил не задавать лишних вопросов.

Всё, на что он решился, – это приехать в особняк Канариса на Бетацайле не утром, как того хотел Мюллер, а во второй половине дня. Оставив сопровождавшего его гауптштурмфюрера возле машины, он поднялся по лестнице и позвонил в дверь, из-за которой доносились звуки рояля. У Канариса были гости. При виде Шелленберга он попросил их покинуть комнату.

– Не думал, Вальтер, что это будете вы, – тихо и смиренно произнес он.

С их последней встречи Канарис сильно изменился, высох, сгорбился, сделался мелочно суетлив. Всегда аккуратно уложенная седая шевелюра распушилась на затылке, как у глубокого старика. И взгляд – смирный, затравленный.

– Что-то сболтнул полковник Хансен? Всегда держал его за клинического идиота.

Шелленберг снял фуражку, пригладил волосы. Медленно обошел комнату и приоткрыл дверь в соседнее помещение.

– Вы можете переодеться, адмирал, – сказал он. – Никто вам не помешает.

– Не надейтесь. Я не стану стрелять себе в висок. Мне нечего опасаться, я чист перед фюрером и рейхом.

«Хитрый лис, – подумал Шелленберг. – Всех перехитрил, и самого себя тоже». Ему трудно было в эту минуту не думать о наследии адмирала, военной разведке, которая отныне переходила в ведение его управления. Случись такое год, даже полгода назад, и он бы ликовал. Но теперь, когда, после сокрушительного разгрома Жуковым и Василевским группы армий «Центр», потерявшей треть своего состава, Красная армия, по сути, вышла на границу Восточной Пруссии, а миллионная армия Эйзенхауэра захватывала все новые земли Франции, когда сокрушительные удары сыпались непрерывно, а ресурсы убывали, как шагреневая кожа, теперь говорить о будущем могуществе немецкой внешней разведки было по меньшей мере наивно (что, впрочем, не помешало ожесточенной грызне с Мюллером за контроль над подотделом абвера IIIF – контрразведка).

Когда, одетый в темно-синий адмиральский китель, Канарис вышел к Шелленбергу, тот вполголоса заметил:

– Если хотите что-то сказать, говорите сейчас. В машине мы будем не одни.

Немного подумав, Канарис проговорил:

– Дорогой мой Вальтер, я всегда ценил ваш ум. При иных обстоятельствах вы могли бы стать светилом юриспруденции. Или крупным дипломатом. Но увы, не мы выбираем Судьбу, а Судьба выбирает нас. Вы верите в Бога? Нет? Жаль. Знаете, о чем я думал сейчас, пока собирался? Уже несколько дней в моем доме звучит Бах. Только Бах. Что за чудо! Возьмите хотя бы эту его Сюиту ре мажор, третью. Ну, вы, конечно, знаете. Проигрыватель – это, конечно, не то, но если закрыть глаза… Меня всегда поражало свойственное Баху совмещение интеллектуальной работы и интуиции, какой-то нервической взрывчатости. Я много размышлял над этим феноменом и вдруг осознал, что́ хотел донести нам великий музыкант. Мысль его проста, как истина. Дело в том, дорогой мой, что все думают о собственном бессмертии, а надо думать о бессмертии Бога. Печально, что понимание чаще всего приходит поздно.

По дороге он говорил об Испании, об оливковых садах, о терпком, позднем вине, о сиесте в знойный полдень. Шелленберг отметил про себя, что адмирал стал слезливо сентиментальным, как чувствительная барышня.

Прощаясь, Канарис притянул Шелленберга за руку и прошептал ему на ухо:

– Жизнь должна быть разной, мой дорогой. Каждый день – разный. А она какая-то одинаковая. Страх, страх, страх…

Этот день лёг грязным пятном на и без того неспокойную совесть шефа СД.

Похожую на церковный шпиль, башню лечебницы санатория Хоэнлихен видно было за несколько километров, с высоты летящего по холмам автобана. Здесь, в окружении озер и сосновых лесов, восстанавливали силы служащие СС, причем любого звания – от рядового до генерала. Гиммлер и сам часто приезжал сюда, чтобы отдохнуть и по возможности подлечиться. Мало кто знал, что неподалеку, возле деревни Равенсбрюк, размещался женский концентрационный лагерь, где те же врачи, что пользовали пациентов лечебницы, проводили медицинские эксперименты над заключенными. Под руководством румяного, как пекарь, смешливого, добродушного профессора Гебхардта, который одновременно являлся главврачом Хоэнлихена, решалось несколько научных задач, условно сгруппированных вокруг следующих тем: эффективность сульфамиламидных препаратов при обработке огнестрельных ранений, когда узницам вводили стафилококки, возбудители газовой гангрены и столбняка, а также – изучение трансплантации костной ткани, восстановления костей, мышц и нервов: здесь приходилось калечить здоровых людей, ампутировать конечности, удалять куски мяса, обнажать кости, даже замораживать, чтобы затем пытаться реанимировать функции в той степени, в какой это было возможно. Впрочем, подробности этой деятельности в стенах Хоэнлихена не обсуждались.

В холле главного здания лечебницы о чем-то тихо разговаривали недавно прибывший из Швеции доктор Керстен и юного вида, худой, длинношеий личный референт Гиммлера Руди Брандт, с которым у Керстена сложились неформально дружеские отношения.

Легкой походкой к ним подлетел только что приехавший Шелленберг.

– Слышали новость? – весело спросил он. – Геббельс объявил мобилизацию иллюзионистов.

– Всё шутите? – скривился в вынужденной улыбке Брандт. – А между тем настроение у рейхсфюрера чуть яснее грозовой тучи. Сейчас у него профессор Гебхардт. Когда он закончит, за дело возьмется господин Керстен, но в перерыве рейхсфюрер примет вас.

– Отлично. Как вы считаете, Феликс, – обратился Шелленберг к Керстену, – первитин, которым пичкают наших солдат, говорят, он воздействует не только на бесстрашие?

– Если вы имеете в виду половую функцию, могу разочаровать – никакого особенного смысла от первитина не будет, – отрезал Керстен. – Лучшее средство для постели – ваш возраст.

– Я, собственно, имел в виду психику, – лукаво усмехнулся Шелленберг. – Но спасибо за бесплатную консультацию.

– Вы гениальный провокатор, Вальтер, – рассмеялся Керстен. – Ваше место не будет вакантным, уж поверьте.

– Надеюсь. – Шелленберг понизил голос: – Вы уже говорили с ним о переговорах с Мюзи?

– Я у него еще не был. – Керстен кивнул на Брандта. – Рудольф говорил.

– И что он?

– Сделал вид, что не услышал, – пожал плечами Брандт. – Хорошо уже то, что не приказал заткнуться. Вчера сказал, что устал от еврейской темы. Сейчас всё зависит от вас, Феликс. Вам он доверяет больше всех.

Из кабинета Гиммлера, в белом халате поверх мундира, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, энергичным шагом вышел профессор Гебхардт. Завидев Шелленберга, он поспешил к нему, чтобы пожать руку.

– Рейхсфюрер ждет вас, бригадефюрер, – сказал он; маленькие глаза под круглыми очками светились искренней радостью встречи. – Загляни́те потом ко мне, проверим вашу печень. Я ждал вас еще месяц назад. Нехорошо, друг мой, нехорошо так наплевательски относиться к своему здоровью. Ай-яй-яй.

Гиммлер был бледен. Он сидел в кресле, обессиленно свесив кисти рук с подлокотников, в полутьме из-за приспущенных на окнах плотных гардин. Несмотря на теплую погоду, в камине, потрескивая, горел огонь; его всполохи плясали в стеклах очков рейхсфюрера.

– Хайль Гитлер, – вытянулся на пороге Шелленберг.

– Проходите, бригадефюрер, садитесь рядом.

Шелленберг с деликатным видом устроился в соседнем кресле и, чтобы не терять времени, сразу заговорил о главном:

– Рейхсфюрер, в первую очередь хочу доложить: мне удалось установить контакт с доктором Мюзи в Берне, чтобы подготовить, как мы это уже обсуждали, его негласную встречу с вами.

– Я всё знаю заранее. Опять станут просить вытащить из лагерей побольше евреев. Их больше ничего не интересует. Они торгуются, как на рынке. Этот Мюзи, он что же, на самом деле влиятельный человек?

– У него исключительно тесные связи с раввинатом США.

– Ну, что тут сказать? Кому, как не политической разведке, совать нос куда не следует? – в своей обычной манере, туманно, но, по сути, не противореча, отреагировал Гиммлер. Он поморщился, смазал испарину со лба и спросил: – Керстен уже там?

Помятуя о том, что Гиммлер страдает желудочными коликами и что только мануальщик Керстен способен облегчить его страдания, Шелленберг вскочил со словами:

– Да. Ждет, когда вы его примете.

– Впрочем, я пригласил вас по другому поводу, – как ни в чем не бывало продолжил Гиммлер. – На письменном столе лежит папка. Ознакомьтесь с ее содержимым.

Это было медицинское заключение о состоянии здоровья Гитлера после покушения под грифом «Совершенно секретно», сделанное доктором Гизингом, вероятно, по личному распоряжению рейхсфюрера. Шелленберг бегло пробежал текст. Данные кардиограммы показали склероз коронарных сосудов сердца. Также нарушение равновесия, Гитлер падает на бок во время прогулок. Постоянные головные боли. Тремор всей левой стороны тела. Головокружения, которые доктор Морелль лечит кокаином. Зафиксирован обморок. Сильные спазмы желудка. Жажда. Очевидны симптомы развития болезни Паркинсона.

– Все мы люди не совсем здоровые, – произнес Гиммлер. – Как вы думаете, можно верить выводам Гизинга?

Старательно подбирая слова, Шелленберг ответил:

– Конечно, я не врач. И все то, что здесь написано, удручает… Но рейхсфюрер, вы и сами можете видеть: процесс нарастает, и нарастает стремительно… Фюрер болен, серьезно болен. Вряд ли он сам отдает себе отчет в своем положении. Возможно, следует как-то открыть ему глаза, чтобы он хотя бы на время отпустил бразды правления.

– Вы предлагаете осуществить это мне? Первое, что он сделает, – влепит мне пулю между глаз. Или, может быть, вы возьмете данную миссию на себя?

Гиммлер умолк. Молчал и Шелленберг.

– Скажите, бригадефюрер, – сказал Гиммлер, – вы сами-то верите, что мы получим это оружие возмездия?

– Получим. Несомненно, – заверил Шелленберг и добавил со вздохом: – Но может так статься, что к моменту, когда мы его получим, у нас уже не будет Германии.

Гиммлер вновь погрузился в задумчивость.

– Вот что, – сказал он наконец, – ваш контакт с людьми из «Интеллидженс Сервис» еще сохранился?

– Вы имеете в виду переговоры по урановому проекту?

– Да. Со шведами, кажется?

– Так точно. Его еще можно оживить…

– Будем считать, что я одобрил эту работу. Подробности обсудим вечером. А сейчас зовите сюда Керстена.