Оскар Блюм являл собой редкий экземпляр германца – он напрочь был лишен такого краеугольного национального качества, как пунктуальность. Время в его мироощущении представляло из себя некое подобие мысли, иногда важной, иногда пустой, способной возникать и размываться, возбуждать и погружать в сонливость, запутывать и раздражать; он не придавал большого значения мотивации, больше полагаясь на интуицию, чем на математически обоснованный расчет. Оттого и в своей неприспособленности к общепринятой дисциплине он не видел ничего ненормального: время существовало как бы отдельно от него, он забывал о нем или поддавался в зависимости от важности предстоящих событий. Опоздания, забывчивость, рассеянность – не каждый готов был терпеть такое. Человек-порядок, по которому можно было сверять часы, фон Арденне терпел. Он вообще на многое смотрел сквозь пальцы, когда дело касалось группы физиков, которых он годами подбирал, как ювелир подбирает драгоценные камни в задуманное им колье. Блюм относился к категории ученых с так называемым проблеском озарения, его идеи, сами по себе парадоксальные, открывали путь к неожиданным научным решениям. Фон Арденне ценил такие мозги.

Собираясь на работу, Блюм насвистывал мелодию старого марша «Эрика»: «На лугу цветочек маленький расцвел, / То цветок вереска. / И вокруг него кружатся сотни пчел, / Сладкого вереска». Эсэсовца из охраны он вытурил еще вечером, указав на прописанную в инструкции необязательность сторожить дом по ночам. Тот охотно ушел, оставив в прихожей ключи от служебного «опеля». По радио все утро крутили старые шлягеры, перемежая их краткими сводками новостей. Диктор резким голосом сообщал: «Лондон шокирован непрекращающимися бомбардировками нашими крылатыми бомбами Фау–1, которые непрерывным потоком обрушиваются на Англию. Британское правительство не в состоянии обеспечить населению надлежащую защиту, поскольку такой способ бомбардировок сводит на нет существующие системы ПВО… Черчилль подвергается жесткой критике во всех английских газетах. Его упрекают в нарушении долга перед нацией… Чрезвычайно высокий прирост наблюдается в сфере производства истребительной авиации…» Далее Геббельс на протяжении двадцати минут развивал свою теорию о тотальной войне, мобилизации ресурсов, реорганизации всех ведомств рейха.

Утро стояло хмурое, воздух пропитан сыростью. Где-то вдали надрывно кричал петух. Подхватив ключи от «опеля», бодрой походкой Блюм выскочил из дома. Забросил на заднее сиденье зонт и запустил двигатель. Мысленно он был уже в лаборатории. Предстоял экспериментальный запуск модифицированной центрифуги из сплава, созданного по специальной технологии, под названием «бондур». Беда была в том, что при центрифугировании крайне активные газообразные соединения урана – гексафторид урана – быстро разрушали материал, из которого была сделана установка. Об эту казавшуюся тупиковой проблему, в частности, расшибли лоб американцы в Ок-Ридже. Если сегодня в ходе запуска центрифуга выдержит, путь к наработке оружейного урана с ее использованием будет открыт уже в августе. А она выдержит, Блюм в этом не сомневался, поскольку ее уже запускали, и не один раз, а нынешняя демонстрация была запланирована исключительно для военных.

Дорога до поместья Арденне занимала десять – двенадцать минут. Выехав из поселка, нужно было пересечь небольшой лес и пару деревень. Шоссе было абсолютно пустым, мир словно внезапно обезлюдел. Блюму нравилось такое утро, он вел машину не спеша, с наслаждением вдыхая свежий ветер через приоткрытое окошко. Свернул на дорогу, ведущую через лес, и вдали увидел одинокую фигурку, бредущую по обочине. Это была девушка, стройная, в элегантном сиреневом платье и широкополой шляпке, на локте у нее висела маленькая йоркширская собачка. Очевидно, что-то случилось, девушка была явно растерянна. Увидев машину, она замерла на месте, но не предприняла попытки ее остановить – просто смотрела на приближающийся «опель» Блюма.

– Фройляйн, – затормозив, Блюм пригнулся к противоположной дверце, – у вас всё в порядке?

Девушка беспомощно огляделась по сторонам, словно надеялась увидеть еще кого-нибудь. Но никого не было, и тогда она, приподняв верх шляпы, заглянула в машину.

– Представляете, заблудилась. Глупо, конечно… в лесу. Не могли бы вы подвезти меня до ближайшей автобусной остановки?

– Да, конечно. – Он поспешно распахнул дверцу. – Я бы с удовольствием доставил вас до вашего дома, но, к сожалению, уже сильно опаздываю.

– Ах, это ничего. – Она уселась рядом с ним, и машина тронулась. – Все равно сегодня воскресение, я никуда не тороплюсь. Если не будет налета, можно даже выспаться.

– Как это вас угораздило заблудиться?

– А, – она легкомысленно махнула рукой, – со мной и не такое может случиться. В поселке, там, откуда вы появились, есть пансион. Мне посоветовали снять номер, чтобы немного развеяться. Места тут красивые. Опять же природа, тишина. Есть пруд. Как будто и не город вовсе. Вот с моим дружочком, – она погладила собачку, – мы и приехали. Оказалось, ни воды, ни электричества. Еда – просто ужас. Людей – никого. Даже патефона нет. В общем, мы сбежали. Собрали вещички, оставили ключи на столе и – улизнули. Да только сюда приехали на такси, а назад решили добираться автобусом. Вот и заплутали в этом лесу.

Заинтересованный взгляд Блюма осторожно облетел ладную фигурку девушки, ее правильный, несколько строгий, но вместе с тем одухотворенный профиль.

– В Берлине все меньше женщин, – сказал Блюм. – Что вас удерживает здесь?

– Работа.

– Где же, если не секрет?

– Как ни странно, в Службе народного благополучия. Хотя всегда хотела танцевать в балете.

– О, вы балерина?

– Была какое-то время. Теперь даже уже не верится.

– Знаете, я всегда любил балет. Но в основном слушал его по радио.

– Чтобы любить балет по радио, надо обладать очень богатой фантазией, – улыбнулась девушка. – Я участвовала в постановках выразительного танца, но не была примой.

– Выразительный танец… Не знаю, что это такое.

– Увы, кажется, я уже тоже. Сейчас не до развлечений.

– Наверное, можно танцевать в кино.

– Что я и делаю, когда смотрю фильмы с Марикой Рёкк, – усмехнулась она.

– Не сочтите за лесть, но Марика Рёкк вам в подметки не годится. Не знаю, как вы танцуете, но выглядите куда стройней и привлекательнее. Против вас Марика Рёкк просто манерная кукла.

– Вы вгоняете меня в краску. Вон, смотрите, у Томми даже нос покраснел.

– Что вы, что вы, это мне впору краснеть. Мы тут одичали в нашей деревне, отвыкли от красивых фройляйн. Остались одни старухи. Как вас зовут, простите?

– Эрна.

– Эрна, – повторил он, словно пробуя имя на вкус.

– Да, Эрна. А вас?

– А я Оскар.

– Вы служите, Оскар?

– Да, работаю… в одном институте, связанном… с электричеством.

– Которого я была лишена?

– Уж простите. Бомбежки. Если бы я знал, зубами соединил бы контакты.

На виллу фон Арденне в Целендорфе съехались очень разные люди. Прибыл Шпеер, рейхсминистр вооружения и боеприпасов. Он скептически относился к работе физиков по созданию чудо-оружия, уверенный в том, что, в условиях прекратившихся поставок вольфрама из Португалии, урановое сырье следует направить на оснащение определенных видов боеприпасов. Шпеер заранее был настроен на противоречие, независимо от результата. Приехал фон Браун: именно его люди занимались разработкой сплава для центрифуги «бондур». На роскошном лимузине доставил себя в Целендорф генерал Крейпе, представлявший верховное командование люфтваффе. В отличие от Шпеера, Крейпе готов был поддержать любой исход – оно и понятно: две недели назад Гитлер со скандалом отстранил от дел и едва не отдал под суд фельдмаршала Мильха, заместителя Геринга, за срыв производства реактивных бомбардировщиков. Разумеется, присутствовал и рейхсминистр почты Онезорге – все финансирование уранового проекта Арденне шло через его ведомство, в то время как по дипломатическим каналам была пропущена информация, что Гитлер посадил своих ядерных физиков на голодный паек. От Гейзенберга прислали Багге. Он скромно стоял в сторонке, не решаясь открыть рот и вообще как-либо обнаружить себя в присутствии столь высокопоставленных господ. С Гейзенбергом Арденне пребывал в состоянии тщательно завуалированного соперничества: оба относились друг к другу с холодным, вынужденным уважением, как два боксера, бьющие партнеров на разных рингах и не решающиеся на матч-реванш. Был среди наблюдателей и Шелленберг, который вел себя так, словно оказался на светском рауте, он непрерывно шутил, ругал англосаксов, перемещался от группы к группе, курил дорогие сигары.

Одетый по такому случаю в парадную черную форму штандартенфюрера, высокий, широкоплечий, движения плавные, изящные, чем-то неуловимо напоминающий холеного ольденбургского скакуна, фон Арденне пригласил собравшихся в свою лабораторию.

По завершении экспериментального запуска, показавшего, как происходит расщепление атомного ядра и при этом сама центрифуга осталась в целости, материал устоял перед агрессивным воздействием гексафторида урана, все собрались в зале приемов. Пожав руку Арденне, Шпеер быстро удалился. Оставшиеся говорили обо всем, кроме увиденного, ибо эксперимент был лишен зрелищности. Когда ассистент Арденне включил верхний свет и произнес: «Всё», – многие испытали легкое недоумение. Впрочем, за ужином, при свете свечей и зашторенных окнах, было разъяснено главное – работа по сборке урановой бомбы входит в решающую стадию; если чудо-оружие появится к Новому году, можно рассчитывать на перелом в войне, что стало поводом к первому тосту. Все взбодрились, зашумели. Фон Браун о чем-то тихо, не обращая внимания на окружающих, переговаривался с фон Арденне.

– Вам не кажется, что Гейзенберг топчется на месте? – спросил Онезорге у Шелленберга.

Шелленберг знал, что Институт физики и лично Гейзенберг отказали в сотрудничестве Онезорге, посчитав, что в науку лезут профаны, поэтому ответил уклончиво:

– Мне трудно судить. Но я думаю, что пусть. Как там у древних китайцев: муравей в движении делает больше, чем дремлющий вол.

– Муравей, – рассмеялся Онезорге. – Это точно сказано. Надо бы записать.

– А я слышал, что русские ловят атомы сачками и расщепляют их, как орехи, с помощью кирпича, – пошутил подвыпивший полковник из ОКВ, на что Шелленберг вполголоса, без тени иронии, заметил:

– Возможно. Но если это так, полковник, то нам крышка.

Что касается Блюма, то для него день прошел как в тумане. Он дежурно реагировал на вопросы и делал все, что от него требовалось, но все мысли его, все желания летели в завтрашний день, туда, на Александерплатц, где в пока еще работающем кафе «Роза» он назначил свидание Эрне. Эрна было вторым именем Мод.