– Из Цюриха, штурмбаннфюрер.

Референт положил на стол Шольца папку и удалился. Шольц был погружен в изучение допросов арестованного накануне радиста Лемке, поэтому к донесениям из Цюриха приступил далеко не сразу.

Работе мешала головная боль, она сжимала виски, мешала сосредоточиться. Дело в том, что почти всю ночь Шольц просидел возле маленькой собачонки, которую подобрал на дымящихся развалинах соседнего дома. Белый шпиц – у него был сильно обожжен бок, а также сломана лапа – жалобно повизгивал и смотрел на него блестящими бусинами глаз, словно спрашивал: «Видишь, как мне плохо?» Лишь ближе к утру, когда уже светало, собака уснула вместе с сидящим рядом с ней на полу Шольцем.

Будильник не понадобился: сколько бы ни спал, он всегда вставал ровно в семь.

Несмотря на усталость, Шольц был взволнован и обескуражен, ибо никогда раньше ему не приходилось иметь дело с созданием, всецело зависящим от его заботы и усердия. У него никогда не было жены, соответственно – и детей. Родители умерли. И даже с любовницей Шольцу не везло: чаще всего его ухаживания оканчивались пугливым бегством. По правде говоря, одиночество не тяготило его; вся энергия, все силы этого человека концентрировались вокруг работы в полиции. Шольц был отличным специалистом, его высоко ценили, у него была репутация крепкого профессионала. И все-таки он не мог не завидовать людям, имеющим счастливую возможность погреться возле семейного очага. Когда, усталый, он возвращался домой, то светящиеся окна манили заглянуть в них, чтобы разглядеть, как уютно живут благополучные пары, у которых есть общие заботы.

Шольц позвонил криминалисту Ульриху Рупрехту в канцелярию.

– Слушай, Ули, у тебя ведь, кажется, есть собака?

– Да, ризеншнауцер. А что?

– Чем ты его кормишь?

– Ох, Кристиан, это больной вопрос. А что?

– Ну, собака, она чем питается?

– Да чем придется. Отрываю от себя понемногу. А так, мясом, конечно.

– Вареным?

– Да любым. Сейчас такая голодуха. И кость сойдет. А в чем дело-то?

– Ни в чем. Потом скажу.

Он повесил трубку и подумал: «В спецпайке есть фарш. Если его подогреть…»

Повздыхав, он вернулся к чтению допроса Лемке.

Позвонили от Мюллера, попросили зайти. Шольц поправил галстук, провел щеткой по мундиру. Коридоры управления были, как всегда, пустынны. Стук каблуков гулко отдавался в сводах. Навстречу попалась девушка, которая давно и как-то безнадежно нравилась Шольцу. Он слегка покраснел, поздоровался, а пройдя мимо, оглянулся.

– Не хотел говорить по телефону, – сказал Мюллер, не предложив ему сесть. – Завтра в восемь жду тебя здесь. Привезут Пилигрима.

– Того самого? – удивился Шольц.

– Того, которого ты не смог найти. – Мюллер надел очки и погрузился в чтение документов. – Иди, Кристиан. У меня дел невпроворот.

Спустя час Шольц сбил документы в аккуратную стопку, положил их на угол стола и собрался уже идти домой, как вдруг взгляд его упал на папку с донесением из Цюриха. Он знал – в ней стандартный отчет гауптштурмфюрера Клауса, приставленного следить за посланцем Шелленберга Майером. Можно было бы отложить на завтра. Шольц неуверенно помялся, потом махнул рукой: «Завтра много дел» – и вернулся за стол.

Он открыл папку, пробежал сухой текст Клауса и стал быстро просматривать фотографии. Камера зафиксировала Майера входящим в особняк Остензакена, вылезающим из автомобиля, прогуливающимся по бульвару, сидящим в летнем кафе. Помимо портретов Майера, здесь были фото людей, которые, хоть и не пересекались с ним, но оказались поблизости. Механически переворачивая снимки, Шольц, зевая, думал о собачке – как она там?

Внезапно он замер.

– Что?.. – ошеломленно вырвалось у него. – Минуточку. – Он схватил со стола лупу и навел ее на фото. – Матерь Божья, да ведь это… Не может быть… никак невозможно… Это же…

На террасе летнего кафе, в нескольких метрах от Майера, с сигаретой в зубах, развернув перед собой газету, сидел Франс Хартман.