– Поедем в Берн?

– В Берн? Зачем?

– Какой прозаичный вопрос. В Берн! Просто так, прошвырнуться!

– Гм… А знаешь, я никогда не была в Берне. Говорят, красивый город.

– Я тоже, – солгал он. – Сейчас там лучший сезон. Тепло, не жарко. Солнце желтое, тени долгие. Придумаем какой-нибудь повод. Есть у меня приятель, коннозаводчик, у него имение в пригороде. Там и остановимся. Можно покататься на лошадях. Ты умеешь?

– Ни разу не пробовала. Но готова рискнуть.

– Замечательно.

– Я скажу Виклунду, что у нас встреча со страховщиком. Он, конечно, не поверит, но согласится. Главное, чтобы не догадался о наших отношениях.

– Да, для профессионального разведчика это большая шарада.

– Виклунд умеет создавать проблемы.

– А с чего ему создавать нам проблемы?

– Ты это серьезно? Мог бы заметить, как профессиональный разведчик, что он глаз с меня не сводит. Еще со Стокгольма, когда лез ко мне с поцелуями.

– О, вы целовались?

– Целовался он. А я ему чуть язык не вырвала.

– Звучит грозно. Но я почему-то верю. С такими-то клыками…

– Вот ты шутишь, а меня, между прочим, боятся даже собаки. Могу одним взглядом остановить немецкую овчарку. Веришь?

– Взглядом – нет, не верю. Но загрызть ее – в это очень даже…

– Болтун… Мой милый болтун.

– Отойди от окна. Тебя видят с улицы. Там сейчас будет авария.

– Ну и пусть. Голых женщин они не видели?

– Говорят, самые стройные ножки в мире – у шведок.

– Что, у всех?

– Нет, не у всех. Но у одной – без сомнения.

– А это всё потому, что она любит одного испанца и его щеголеватые усики.

– Так значит, едем в Берн?

– С тобой – хоть на край света, дорогой.

– Ну, пока ограничимся Берном, а там посмотрим.

Хартман был в смятении. Вот уже два месяца он не мог связаться с Москвой. Между тем контроль за ним со стороны и шведов, и «Интеллидженс Сервис» заметно усилился, он это почувствовал: теперь приходилось согласовывать чуть ли не каждый шаг, особенно это относилось к переговорам с Шелленбергом, которые после покушения на Гитлера постепенно возобновились. Вряд ли это было признаком недоверия, скорее бюрократическим решением, свойственным всем разведслужбам мира. Однако еженедельные посещения музея Кунстхаус, где Хартман все-таки надеялся увидеть советского связного, могли вызвать подозрения. Но что оставалось делать? Кушаков-Листовский заверял, что все запросы от его имени ушли в Москву, однако ответа почему-то так и не последовало. Хартман еще раз отправил открытку с закодированным текстом в Стокгольм – тишина. Вместе с тем растущая ценность накапливающейся информации и уникальная позиция в переговорном процессе срочно требовали прямого контакта с Центром.

Ко всему прочему куда-то пропал Кушаков-Листовский – единственное звено связи со своими. Хартман несколько раз пытался с ним встретиться – безрезультатно. Тогда он решился пойти в дом флейтиста, чтобы поговорить с консьержем. Вспомнив Хартмана как страхового агента, тот поведал, что Кушаков-Листовский уже две недели как не появлялся дома, а это весьма странно, поскольку всегда, когда он куда-либо надолго уезжал, консьерж получал у него ключи от квартиры, чтобы поливать растения.

– А собака? – спросил Хартман. – У него, кажется, есть собака.

– Собака куда-то делась, – развел руками консьерж. – Дома ее точно нет. Она шумная, мы бы услышали.

Теперь оставалось одно – вновь побывать в Берне. Возможно, явочная квартира советской разведки на Марктштрассе ожила?

В последнее время Хартман часто бывал в старой церкви Святого Петра. Приходил днем, когда службы уже не было и своды оглашались лишь неуверенными пробами органа, усаживался в дальнем углу и сидел на скамье долго, мысленно разыгрывая незнакомую шахматную партию. Так он приучил себя размышлять.

Одиночество разведчика сродни одиночеству альпиниста, без надежного контакта с могущественным Центром оно ведет к растерянности, и чтобы не впасть в отчаяние, нужно держаться, пусть без надежды, без срока, но – держаться изо всех сил…

Тем временем новая встреча с людьми Шелленберга наконец обрела предметность. Там же, в заросшем саду особняка в Винтертуре, арендованном Майером, после долгого и по большей части бессмысленного обсуждения политической ситуации в связи с покушением на Гитлера, когда, казалось, ничего конкретного уже не будет, Анри Бум, стоматолог из Ризбаха, представившийся «сотрудником сочувствующей финансовой компании», задумчиво протирая очки, произнес:

– Мне поручено проинформировать вас, господа, о предстоящем в ближайшее время испытании уранового взрывного устройства. – Он обвел собравшихся каким-то торжественным взглядом. – Иными словами, будет осуществлен подрыв установки.

Виклунд с Хартманом переглянулись.

– Где? – спросил Виклунд.

– На территории рейха, насколько мне известно. Конкретно о месте мы узнаем тогда, когда всё будет готово. Скажу одно: оружие испытывают в разных природных средах.

– Этот подрыв, он будет отличаться от того, что был в Белоруссии?

– По некоторым параметрам – несомненно. Не стоит напоминать, что Германия лидирует в этом вопросе. Лучшие физики мира – немцы, и они – в рейхе.

– Нам недостаточно этой информации, – сказал Хартман. – Нужна конкретика.

– Да, конечно, – согласился Бум. Он обернулся к Майеру, державшему на коленях бумажную папку. – Мы подготовили некоторые данные по предстоящим испытаниям, которые дадут вам представление о прогрессе в разработке бомбы. Господин Майер?

Майер поднялся, и, хоть и был в штатском, по выправке, одергиванию пиджака, по задержке, прежде чем сделать шаг, создавалось впечатление, будто военную форму он не снимал. Сидевший к нему ближе других, Хартман протянул руку, чтобы принять документы, но Майер с заметным вызовом обошел его и передал их Виклунду. Смахнув с губ чуть заметную улыбку, Хартман сказал, обращаясь к Буму:

– Кстати, о физиках. Хотелось бы вновь акцентировать внимание на нашей заинтересованности в их послевоенной судьбе. Мы настаиваем на том, что плеяда ваших ученых не должна пострадать. И конечно, они не должны попасть в руки большевиков. Вы можете это гарантировать?

– Безусловно. Их охраной занимаются войска СС.

– И гестапо, – вставил Виклунд.

– Гестапо входит в состав СС и подчиняется непосредственно рейхсфюреру Гиммлеру.

– Вы все время пытаетесь завести Гиммлера в орбиту наших переговоров, заранее зная, что нам сложно говорить об этой фигуре.

– И тем не менее. Объективность такова, что только Гиммлер способен удерживать в повиновении весь аппарат СС. После покушения он подмял под себя даже абвер. К тому же работы по созданию бомбы ведутся под контролем СС. В этом вы, надеюсь, не сомневаетесь?

– Хочу отметить, – вмешался Майер, – что благодаря усилиям рейхсфюрера из лагерей освобождены большие группы евреев. Это серьезный риск. Их тайно переправляют в третьи страны, в том числе в Швецию. Можно обсудить и этот вопрос.

– Похвально, – кивнул Виклунд. – Правда, группы совсем небольшие. Но все равно… Однако евреи не являются предметом нашего разговора. И персону Гиммлера давайте оставим пока за рамками, так сказать. Гейзенберг, Вайцзеккер, Ган, Багге – нас интересует безопасность ваших физиков.

– Они в безопасности, – заверил Бум. – Большинство эвакуированы из крупных городов, которые подвергаются бомбардировкам, и продолжают работать. В случае наступления союзников мы сможем контролировать их местонахождение в южных и западных землях рейха. Главное, заранее согласовать наши усилия… И наши условия, – добавил он, коротко подумав.

Это была та информация, которую можно было продать «Интеллидженс Сервис».

В остальном дни Хартмана протекали в потоке встреч, улыбок, визитных карточек и рукопожатий, что для него, закаленного подобной суетой в берлинском «Адлерхофе», не являлось особенным обременением. Много людей, много знакомств – именно то, что было нужно его хозяевам. Пару раз его узнали, но общение было мимолетным, и он выкрутился.

Среди новых знакомых внимание Хартмана привлек некто Феликс Цауэр, полноватый, смешливый, обремененный всеми видами неуверенности повеса, робкий любитель скрытного разврата и застольного балагурства. Во время кутежа в ресторане «Ритца» Цауэр на ухо поведал, что служит в базельском Банке международных расчетов. Хартман знал, что БМР был создан усилиями крупнейших мировых банков в 1930 году, в том числе нью-йоркским Федеральным резервным банком и германским «Рейхсбанком». На недавней конференции в Бреттон-Вудсе было выражено прямое нежелание сотрудничать со странами «оси», что привело к решению о ликвидации БМР. Однако банк продолжал функционировать как ни чем не бывало и обслуживать самые разные компании, невзирая на их государственную принадлежность.

Цауэру нравился Хартман, спокойный, уверенный, доброжелательно ироничный, в нем он видел опору в преодолении своих мнимых недостатков.

– Странные дела творятся у нас в БМР, – доверительным шепотом поведал он, стараясь удержать на тупеющем от алкоголя лице загадочное выражение. – Знаете, куда уходят платежи? В космос. Они уходят в космос. Но! Гитлеру нужны доллары. А янки хотят золота. Я видел график поступлений за полгода… только тсс! Золото едет к нам эшелонами. Прямо из рейха. А мы переводим доллары – прямо в космос. Но кто-то же там их принимает, а? Товар – деньги – товар. Так, кажется, у Маркса?

– Но откуда у немцев столько золота? – наивно поинтересовался Хартман.

– А вы догадайтесь. Если подумать, люди в массе своей прямо-таки увешаны золотом.

– М-да-а… значит, ваши подвалы полны золотом?

– Не знаю, – мотнул головой Цауэр. – У нас в Швейцарии – копи царя Соломона, это точно. Но по секрету могу сказать, что хорошая доля немецкого металла уже пересекла Ла-Манш. А куда там дальше – бог весть.

– Слушайте, Феликс, тут имеется роскошный «Джонни Уокер». В меню его нет. Но нам принесут. Будете?

– Конечно!

Хартман решил приблизить его и для начала предложил обучить игре в бридж.