Расхожая мысль, что случайность – лишь разновидность закономерности, как всякий парадокс, тонизирует живость ума, но не всегда применима к практической стороне бытия, ибо можно продумать каждый шаг, просчитать и согласовать все вероятные и даже невероятные обстоятельства, способные повлиять на ожидаемый результат, – и в какое-то мгновение всё смешает непредсказуемый случай. Разумеется, бывает он и счастливым, но на войне – во всех ее проявлениях – чаще всего добра от него не ждут.

Даже зная о предстоящем покушении на Гитлера, Гесслиц не мог представить размаха обрушившихся на Германию репрессий и уж тем более его последствий для себя.

Однако все пошло как раз так, как быть не должно, казалось, ни при каких обстоятельствах. К началу сентября Молох отмщения только вошел во вкус – уже подорвал себя ручной гранатой, избегая ареста, генерал-майор фон Тресков, отравился цианистым калием генерал-фельдмаршал фон Клюге, повешены в Плетцензее командующий оккупационными войсками во Франции Штюльпнагель, начальник полиции Берлина фон Хелльдорф, генерал-полковник Гепнер, приговорены к смертной казни генерал-фельдмаршал Вицлебен, генерал Фельгибель, военный комендант Берлина фон Хазе, арестованы десятки, сотни виновных и невиновных, в том числе их близкие родственники; детей, даже грудных, отдали либо в приют, либо в приемные семьи.

Гитлер запретил казнить мятежников как гражданских лиц на гильотине и расстреливать как военных: им предназначалась исключительно виселица. Чтобы казнь выглядела более устрашающе, специалисты тюрьмы Плетцензее предложили вешать осужденных на струнах от рояля, которые прикреплялись на потолке к крюку для подвешивания мясных туш. Так мучения могли тянуться до получаса, в то время как обычная петля или ломала шею, или удушала за несколько секунд. На всякий случай, чтобы агония не прервалась раньше времени, осужденным кололи сердечные стимуляторы. Конвульсии в металлической петле снимались на кинопленку при освещении софитов, как будто на подмостках уличного балагана разворачивалось жуткое представление. Пострадавший от взрыва в «Вольфшанце» группенфюрер Фегеляйн, муж младшей сестры Евы Браун, показал Гитлеру фотографии казни. Тот поморщился и вернул их ему со словами: «Мне неприятно на это смотреть. Но что делать? Возмездие должно быть суровым».

Когда дым от провального покушения Штауффенберга рассеялся, настало горячее время демонстрации бескомпромиссной верности фюреру. Вместо того чтобы затаиться, Небе ринулся в атаку, полагая, что, будучи на виду, он меньше рискует оказаться в прицеле внимания следователей гестапо. В первый же день он выдал ордер на арест нескольких малозначимых сотрудников своего ведомства, о которых ходили слухи в сочувствии заговорщикам. Кроме того, ему пришлось принять участие в задержании начальника полиции Берлина графа фон Хелльдорфа. Для Небе этот человек представлял серьезную опасность. Ветеран национал-социалистического движения, организатор еврейских погромов еще во времена Веймарской республики, балагур, повеса, карточный игрок, промотавший отцовское поместье Вольмирштедт и вернувший себе состояние через вымогательство денег за спасение у богатых евреев, которых сам же и преследовал, не брезговавший присваивать предметы роскоши после того, как носители желтой звезды отправлялись в лагерь, обергруппенфюрер Хелльдорф связался с заговорщиками скуки ради – его привлекали таинственность, авантюризм и звонкие титулы участников. Фон Хелльдорф мог знать об обещании Небе распустить криминальную полицию, дабы она не воспрепятствовала перевороту, которое тот дал и не выполнил.

На четвертые сутки после покушения, ближе к ночи, в дверь секретной квартиры Небе на Эрепштрассе, куда он втайне ото всех и в первую очередь от своей изнывавшей от ревности многолетней любовницы, инспектора крипо Найди Гоббин, таскал женщин всякого сословия и званий, раздался тихий, но настойчивый стук. Как раз в эту минуту шеф крипо, чтобы хоть немного расслабиться, лихорадочно раздевал жену своего соседа по дому – молодую, дородную, как лимузинская корова, волоокую учетчицу со склада военной амуниции, которая томно сопротивлялась, задыхалась и призывно твердила: «Зачем это? ну, зачем это? ну, зачем это?»

Вцепившись в неподдающиеся застежки бюстгалтера, Небе пригнулся, как от подзатыльника, и замер в скрюченной позе. Кровь отхлынула с лица.

– Что такое? Кто это? – с изумленным испугом прошептал он.

На цыпочках, стараясь ничего не задеть, чтобы не произвести шума, в трусах и кителе, он подлетел к двери и встал перед ней, прислушиваясь. Стук повторился. На дверную ручку с кончика носа Небе шлепнулась жирная капля пота. Ему показалось, что звук ее падения был слышен даже снаружи. Раскрытой рукой он смахнул струящийся пот с лица. Приложил ладонь к груди, ощутив, как бешено колотится под ней сердце. Осторожно вынул из висевшей на вешалке кобуры вальтер. После небольшой паузы за дверью послышался отдающий гулким эхом голос Мюллера:

– Артур, не валяй дурака. Открывай. Я один.

Лицо Небе вытянулось. Никто, кроме пары доверенных лиц, не знал этого адреса. Мюллера здесь никогда не бывало. Неуверенным движением Небе повернул в замке ключ. Одетый в неброский костюм, в фетровой шляпе с шелковым кантом, похожий на страхового агента, перед ним стоял шеф гестапо – действительно один.

– Боже мой, Генрих, как ты меня нашел? – выдавил из себя Небе.

– Это было не сложно. – Мюллер удивленно посмотрел на него и прошел внутрь. – У тебя бравый вид, – заметил он. – С таким, пожалуй, не повоюешь. Убери оружие, а то наделаешь шума.

Пока Небе натягивал брюки, Мюллер сунулся в спальню, где на кровати, прижав одеяло к подбородку, сидела насмерть перепуганная учетчица.

– Пошла отсюда. Быстро, – приказал он, задев ее леденящим взглядом своих тяжелых, немигающих глаз, затем прошел в кабинет и уселся в кресло, заложив ногу на ногу. Девица выскочила вон, не успев до конца одеться. Небе очумело посмотрел ей вслед и нерешительно направился в кабинет.

– Что-то случилось? – осторожно поинтересовался он.

– А покушения на Гитлера тебе уже мало? – язвительно отреагировал Мюллер. Ему претила театральщина (поэтому он всегда тяготился партийными сборищами): дабы избежать лишнего пафоса, он, перегнувшись через подлокотник, дотянулся до бутылки с водкой, плеснул в стакан изрядную порцию и проглотил ее одним глотком. Закурил.

Все это время Небе, поеживаясь, сидел на краю стола и ждал развязки: внезапный визит такого гостя не обещал ничего хорошего. Наконец, Мюллер снял шляпу и повесил ее на свое колено.

– Мы с тобой сыщики, Артур. Грубо говоря, полицейские ищейки. Наше дело вынюхивать, хватать, рвать. Иного от нас не требуется, – начал он, помолчал, словно вникая в содержание сказанного, затем продолжил: – Не все ли равно, какая фуражка на голове у тех, кто отдает команды? Мы ловили коммунистов, социалистов, пидорасов, наркоманов, убийц. Сме́нится кокарда, и мы станем ловить нацистов, фашистов, пидорасов, наркоманов, убийц. Велика ли разница? Если тебе платят деньги и дают полномочия, нет смысла забивать голову вопросами морали. Для этого существуют лидеры нации, светлые люди, у них договор с дьяволом покрывает все издержки. Единственное, о чем стоит подумать, – это личная безопасность. Потому что когда в политике что-то не клеится, нет лучшего выхода, чем спустить собак на полицейских.

– Я тебя не понимаю, Генрих. – Небе, стараясь скрыть волнение, тоже налил себе водки и выпил. Неуверенно поинтересовался: – Что-то сказал Хелльдорф?

– Пока нет. Но обязательно скажет. Ты чего-то опасаешься?

– Нет, конечно. Чего мне опасаться?

– Действительно, чего? Хелльдорф дурак. Своими долгами загнал себя в угол. Думал списать их, примазавшись к заговору. Пока надувает щеки, пижон. К нему не применяли методов устрашения. Но не сегодня-завтра… Хочешь допросить?

– Н-нет… Твои ребята справятся лучше.

Мюллер глубоко затянулся. Выдержал длинную паузу, с любопытством рассматривая старого приятеля, который никак не мог принять непринужденную позу под его угнетающе пристальным взглядом. Потом он сказал:

– Всё, Артур, всё, эта затянувшаяся эпопея окончилась практически фарсом. Такая долгая мышиная возня, и – voilà! – Гитлер контужен! Триумфальный марш! – Он хмыкнул, склонил свою крупную, тяжелую голову и мрачно произнес: – Война про́срана. Теперь уж наверняка. Вопрос один: как больно нас будут резать. Вот что выходит, когда ефрейторы начинают таскать за бороды генералов. И что самое досадное, они-то уцелеют, вывернутся, а резать будут нас, простых исполнителей безумных приказов, от которых нам и самим тошно. Тухлыми помидорами всегда забрасывают артистов, а импресарио подсчитывают барыши.

Заметив, как Небе настороженно огляделся, Мюллер успокоил:

– Не волнуйся. У стен, конечно, есть уши. Но эти уши – мои… Где у тебя пепельница?

Небе торопливо передал пепельницу Мюллеру и нерешительно возразил:

– Вообще-то криминальная полиция везде занимается уголовщиной.

Мюллер саркастически улыбнулся:

– Это ты Сталину объясни. А заодно сохрани копию приказа рейхсфюрера о твоем назначении руководителем айнзатцгруппы «В», чтобы не подумали, будто ты добровольно отправился в Белоруссию убивать евреев и комиссаров. Не хочется вспоминать? Я тебя понимаю. Но не это сейчас важно.

– А что? Что сейчас важно? – вскинулся Небе.

– Не угодить под гусеницы танка, в котором сидят психопаты.

– Конечно… да… Но нам с тобой нечего опасаться…

– М-да, не ценят у нас умных людей. Да их и нигде не ценят. Оно же как: есть у тебя von или zu перед фамилией – и довольно. А что под фуражкой? Что? Гитлер? Идея? Верность? Тупость?.. Дрянная у тебя водка. Пей русскую. На худой конец, польскую. Хотя от нее изжога. Русская лучше. – Мюллер поставил стакан на стол и еле слышно спросил: – Скажи мне, Артур, зачем?

– Что?

– Зачем тебе это? Захотелось новых впечатлений? Бабы, власть, президент Интерпола… Чего тебе не хватало? – спросил он почти ласково. И внезапно заорал: – Что, черт возьми, ты устроил, Артур?!

Небе съежился в своем углу. Он всё понял.

– Я рассчитывал на тебя, а ты снюхался с идиотами Остера! Что они тебе обещали – место Гиммлера? Или мое? Бутерброд с английским джемом? Кругосветное путешествие? Ночь с Ритой Хейворт?! Ведь мы друзья, но ты ничего не сказал мне. Ни слова!

– Прости, Генрих, прости. Я запутался. Я просто хотел обезопасить себя… нас.

Мюллер снял шляпу с колена, выправил тулью и поднялся, намереваясь уходить.

– Многие считают, – спокойным голосом произнес он, – что тот, кто не способен на жестокость, гораздо благороднее того, кто способен. Но это не так. Если ты не способен на жестокость, то рано или поздно станешь жертвой того, кто способен. Я придерживаюсь такой точки зрения… – Он прикусил свою исчезающе тонкую губу и похлопал широкой, как лопата, ладонью Небе по щеке. – Хансен, – сказал он, – тебя помянул Георг Хансен из абвера, когда ему сломали челюсть. Так что – всё. День. Может быть, два. У тебя немного времени. Беги, Артур. Спрячься где-нибудь. Или придумай что-нибудь позабористей, чтобы убедительно исчезнуть.

После этих слов Мюллер надел шляпу и направился к выходу, в дверях обернулся:

– Я тут много наговорил лишнего, так что постарайся не угодить мне в лапы.

На другой день в квартире на Эрепштрассе прогремел взрыв. Как впоследствии показала экспертиза, взорвалась ручная граната М–39, в просторечии именуемая «яйцо». В квартире был обнаружен труп сухопарого мужчины в форме группенфюрера СС с кровавым месивом вместо лица. В нагрудном кармане лежали документы на имя Артура Небе. Одновременно в кабинете шефа крипо была найдена невнятная записка «Ухожу из жизни добровольно. Устал. Нет сил переносить напряжение последних лет. Хайль Гитлер. Небе». Криминалистам понадобились сутки, чтобы установить: взрыв гранаты в той точке, где он был зафиксирован, не мог нанести столь значительных увечий лицу погибшего; более того, ранения лицевой части скорее всего произошли дня на три ранее. Небе был объявлен в розыск, исключен из НСДАП и СС, разжалован в рядовые, за его поимку было объявлено вознаграждение 50 тысяч рейхсмарок. Гитлер потребовал у Мюллера лично найти изменника и содрать с него кожу.

Все это время Гесслиц старался не высовываться, погрузившись в рутинную работу. То, что людей Небе еще не просеяли сквозь сито подозрений, говорило скорее о нехватке ресурсов, чем о равнодушии со стороны гестапо. Однако, казнив Хелльдорфа и изобличив Небе, в гестапо и впрямь поостыли к коллегам из криминальной полиции. На всякий случай Гесслиц предупредил Дальвига о сложившейся в РСХА ситуации, и в какой-то момент они даже слегка успокоились.

Гром грянул внезапно и как-то вызывающе глупо. То ли совсем уже потеряв голову и чувство реальности, то ли будучи беспробудно пьяным, на служебный номер Гесслица позвонил неизвестно где скрывающийся Небе и, когда тот снял трубку, попросил позвать к телефону Найди Гоббин. Гесслиц, узнавший голос своего шефа, коротко ответил, что фрау Гоббин работает в другом здании, и повесил трубку. Спустя сорок пять минут к нему в кабинет в сопровождении двух конвоиров явился гауптштурмфюрер – прямо с Принц-Альбрехтштрассе. Пока автозак вез его в Плетцензее, Гесслиц тщательно обдумывал свое положение. Несомненно, арест был спровоцирован идиотским звонком Небе. Вряд ли у них есть на него что-то еще, иначе он бы давно сидел в камере. Однако теперь, когда в связи с Небе он попал в поле зрения гестапо, следователи могут им крепко заняться: Гесслиц хорошо знал, как работает их нюх.

Долговязый следователь в звании криминалькомиссара, страдающий одновременно от простуды и жары в непроветриваемом кабинете без окон, засыпающим голосом более часа выспрашивал Гесслица: почему Небе позвонил именно ему? где он может прятаться? кто входит в круг его друзей? почему он позвонил именно ему? что связывает его с Небе? какие задания Небе он выполнял? зачем Небе квартира на Эрепштрассе? почему он позвонил именно ему?.. На столе криминалькомиссара Гесслиц заметил пухлое досье, в которое тот то и дело заглядывал. Это было его досье, Гесслиц удивился, как быстро его доставили в Плетцензее. Для стимулирования искренности у допрашиваемого к стене примыкал столик на колесиках, едва прикрытый полотенцем, из-под которого высовывались хромированные части щипцов, плоскогубцев, скальпелей, молоточков, шприцев, как в ординаторской медицинского учреждения.

Следователь чихнул, высморкался и с тихим, изнуренным стоном втянул воздух.

– Рекомендую вам, коллега, прекратить запираться, – продолжил он, вытирая слезы на глазах. – Мне доложили, что вы были очень близки с изменником Небе. Он вас выделял. Вы входили в близкий, как говорится, круг и не могли не замечать его настроений. Может быть, он и вас втянул в свои делишки с заговорщиками?

– Послушайте, я такой же, как вы, следователь, у которого есть начальник. Начальнику, как вы понимаете, следует подчиняться, выполнять все его поручения.

– А вас не настораживали какие-либо из его поручений? Вы слышали имена Гизевиус, Бек, Остер?

– Имена я, конечно, слышал, как, думаю, и вы. Но поручений, связанных с ними, от Небе мне никогда не поступало. Я занимался делами исключительно криминального свойства: убийства, кражи, разбой, спекуляция. Вероятнее всего, Небе позвонил мне по ошибке. Он наизусть помнит все телефонные номера нашего ведомства, мог и перепутать. Допросите фрау Гоббин.

– Уже допросили. – Криминалькомиссар поднял на него осоловевшие от простуды глаза. – Небе соблазнил ее. Так сказать, воспользовался своим служебным положением. А вы не знали?

– Знал, – признался Гесслиц. – Но кто там разберет: соблазнил – не соблазнил?

– Это правда, – вздохнув, согласился следователь. – Но у фрау Гоббин кристально чистая биография. Национал-социализм у нее в крови. Ее отец, доктор Гоббин, был рядом с фюрером во время Национальной революции в Мюнхене. Дочь унаследовала его лучшие качества.

– Возможно. Я мало ее знаю.

Следователь сделал какую-то пометку в своих бумагах, затем, лизнув палец, перевернул несколько страниц в досье Гесслица, положил закладку в нужном месте и, крепко высморкавшись, в своей унылой, задыхающейся манере произнес:

– Да, про вас она говорит то же самое. Но оставим фрау Гоббин в покое. Тем более что она уже приступила к своим обязанностям, вопросов к ней больше нет пока. Давайте вернемся к вам. Вот что смущает, коллега, вот что мешает подписать ваш пропуск на выход. – Он нацепил очки и погрузился в чтение. – Вот смотрите, – произнес он, ткнув пальцем в бумаги, – «Адлерхоф». – Последовала напряженная пауза. – Внимание мое привлек странный эпизод годичной давности. Помните? Вы невольно, как сказано в отчете, вмешались в операцию по задержанию особо опасного преступника возле отеля «Адлерхоф», в результате чего он сумел скрыться, а вы с пулевыми ранениями оказались в «Шарите». Я ничего не перепутал?

«Всё. Похоже, провал, – подумал Гесслиц. – Теперь не слезут. Если останусь здесь, они выпотрошат меня, как кабана на охоте».

– Ничего. Но вы не упомянули одну деталь, – ответил он. – Я не вмешивался в операцию по задержанию вашего преступника. У нас была своя операция – как раз в это время и именно в этом месте готовилось ограбление ювелирного магазина, расположенного в «Адлерхофе». Я заранее известил об этом начальство и разместил своих людей в конце улицы. Они всё видели и подтвердили. Кто бы мог подумать, что гестапо приедет на автомобилях без опознавательных знаков и даже без полицейской сирены?

– Всё так, коллега, всё так. – Измученное болезнью лицо следователя стало еще более кислым. – Но из «Шарите» вас вызволил Небе. Лично. Используя свой генеральский статус и не считаясь с доводами следствия. И вот это, именно это наводит на очень нехорошие подозрения. – Он опять схватился за платок и с треском высморкался. – Предлагаю начать наш разговор с этого места, если не возражаете.

Сидевший на металлическом табурете Гесслиц выпрямился, сочувственно покачал головой:

– Плохая простуда. Слушайте, криминалькомиссар, могу дать вам совет, как за одну ночь справиться с напастью.

– Да? – оживился следователь. – Какой же?

– Мекленбургский народный рецепт. Возьмите таз, разведите в нем соль, побольше. Замочите в нем носки, кальсоны, майку. Потом наденьте все это, плотно укутайтесь в перину и дайте одежде высохнуть, прямо на себе. За ночь соль вытянет все патогены. Утром встанете как новенький.

– Любопытно. – Улыбка впервые тронула сухие губы следователя. – Не знаю, решусь ли я на такой эксперимент, но в любом случае спасибо. – Он устало осел на локти. Было видно, что ему неприятно топить человека из своего профессионального цеха. – Скажу честно, мне не хотелось бы передавать вас инстанциям, где допрос предполагает методы устрашения. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. Поэтому давайте уж как-то договариваться, коллега. А то мы тут засиделись.

– Давайте, – поддержал его Гесслиц, растирая кисти рук под наручниками. – И для начала свяжитесь с группенфюрером Мюллером. Скажите, что с ним хочет встретиться и поговорить Пилигрим.

– Пилигрим? – фыркнул криминалькомиссар. – Вы смеетесь? Так и сказать – Пилигрим? А может быть, сразу к фюреру? Чего мелочиться?

– Нет, – покачал головой Гесслиц, – с Мюллером. Вот увидите, он непременно захочет со мной поговорить. Просто позвоните в приемную группенфюрера и скажите, что здесь Пилигрим.

Следователь задумался. Если бы Гесслиц упомянул любое имя из аппарата РСХА, это не вызвало бы никаких эмоций, ибо каждый, кто попадал в комнату допросов тюрьмы Плетцензее, старался припомнить покровителя повыше, но Мюллер… к нему никто никогда не апеллировал. Одна только мысль о гневе шефа гестапо вызывала оторопь. Лучше подстраховаться, чтобы избежать лишних вопросов… После бесцельного пролистывания досье криминалькомиссар захлопнул его:

– Ну, хорошо… Сейчас вас отведут в камеру, а я, так и быть, попробую выполнить ваши, гм… указания. – Он усмехнулся, второй раз за вечер.