– Сэр, фельдмаршал Смэтс и генерал-майор Мензис уже восемнадцать минут ожидают вас в приемной, – сухо доложил похожий на дога камердинер, затем достал из кармана жилета часы, взглянул на них и добавил: – Прошу простить: девятнадцать минут.

Черчилль опустил свежий выпуск «Дейли миррор» и вопросительно посмотрел на него. Он лежал в постели, усыпанный пеплом от торчащей в углу рта догорающей сигары, в съехавших на кончик носа, маленьких, круглых очках для чтения, не вполне пришедший в себя ото сна.

– Ах, да, я же просил их зайти поутру, – вспомнил он. – Ну, хорошо…

Он кряхтя сел, сунул ногу в шлепанец, второй ногой принялся искать другой, не нашел, да так и остался в одном.

– Ваш перфекционизм, Джозеф, проистекает от несварения желудка. Попробуйте перед сном пить соду, – пробурчал он недовольно.

Камердинер подошел к окну и откинул портьеру. В окно заглянуло серое, дождливое утро. Черчилль поморщился:

– Дайте халат. И налейте шерри. Пора уже размять мысли в голове.

Получив стакан, он взял из хьюмидора на прикроватной тумбочке сигару, увлажнил ее кончик в вине, специальной палочкой проткнул и продул с противоположного конца. Затем поднялся. Камердинер помог ему надеть вишневого цвета халат поверх пижамы. Черчилль вынул изо рта окурок и раскурил новую сигару от предусмотрительно зажженной Джозефом спички.

– Отдайте садовнику, – сказал он, протягивая камердинеру жеваный окурок. – Это настоящая «La Aroma de Cuba». Пригодится для удобрения чайных роз.

Садовник и в самом деле брал остатки сигар Черчилля. Табаком из них он набивал свою трубку.

Как был, в одном шлепанце и домашнем халате, Черчилль проследовал в комнату приемов, где мирно беседовали его старый друг Ян Смэтс и шеф «Интеллидженс Сервис» (Ми–6) Стюарт Мензис. При его появлении оба встали, но поздоровались просто, без воинского приветствия. Черчилль уселся в кресло, закинул ногу на ногу. На столе, отделявшем его от посетителей, появились тосты, масло, кофе, серебряная пепельница в виде пагоды, графин с виски.

– Я ознакомился с вашим докладом, Мензис, – после продолжительного молчания сказал Черчилль. – Вы правы. Я уже говорил об этом с Рузвельтом и буду говорить еще. В наших интересах думать на несколько шагов вперед. Скажу больше: нам нужно думать на несколько десятилетий вперед. Только тогда мы избежим ошибок в настоящем. Свою задачу премьер-министра и министра обороны я вижу в том, чтобы разобраться в приоритетах. Поэтому я рассчитываю на вас. Дипломатия – слишком тонкая ткань для наших американских друзей. Они в ней путаются или делают вид, что не понимают, о чем мы с ними говорим. Именно по этой причине я не стал отрывать от дел мистера Идена. Будете виски?

– О, нет, нет, что вы? – замотал головой Мензис. Его уважение к премьер-министру было огромным, но в настоящий момент он никак не мог отвлечься от подрагивающей на весу голой ступни. Виски в такую рань были подвластны только великому человеку, каковым Мензис себя не считал.

– А ты, Ян? – обратился Черчилль к Смэтсу.

– Прости, но нет, – твердо ответил тот. – Лучше кофе. Слишком много работы.

– Ну, хорошо. В таком случае я тоже ограничусь шерри. Так вот, о чем то бишь я? Ах, да, приоритеты. – Черчилль глубоко затянулся сигарой, чтобы собраться с мыслями. – Давайте посмотрим на происходящее в ракурсе перспективы. Мы бьемся во Франции, мы бьемся в Италии. Когда я говорю «мы», то имею в виду британских солдат, поскольку их судьба должна волновать меня в первую очередь, хотя и с американцами, и с канадцами у нас одно дело. Во Франции мне все более-менее понятно. А вот в Италии… мы недооцениваем этот маршрут и оттого преступно топчемся на месте. То, в чем наши союзники почему-то не видят приоритета, для нас, для Англии, как, впрочем, и для всей Европы является жизненно важным вопросом. Я имею в виду более широкое наступление со средиземноморского театра на оккупированные немцами земли. Почему генерал Александер до сих пор не осуществил прорыв в долину По – через Триест и Люблянский проход, чтобы, опередив красных, как можно скорее войти в Югославию? Так мы дождемся, что и Вену освободят русские. А между тем Советы не сегодня-завтра возьмут Прибалтику. – Его нога описала в воздухе полукруг и ткнулась в пол; Черчилль уперся локтями в колени; палец, удерживающий сигару, слегка дрожал. – К чему это я вам говорю? А к тому, что быстрое продвижение советских войск на запад будет иметь политические последствия, в первую очередь в Польше и на Балканах. Я был противником высадки в Нормандии. Я не желал сухопутной операции. Как бы цинично это ни звучало, но каждая сотня жизней красноармейцев сохраняла жизнь одного британского солдата. И меня это устраивало, потому что самая главная цель – сберечь свой народ, оградив его от большевизма непреодолимой стеной. У Франклина с дядей Джо, судя по всему, медовый месяц. Военная бухгалтерия превалирует над здравым смыслом. Почему, кроме меня, никто не думает о том, что сделает Сталин с трофейными странами, в которые мы позволим ему войти, черт побери?! – громогласно рявкнул он, обрушив груду пепла на ковер.

Повисло тяжелое молчание. Смэтс, как никто другой, понимал чувства своего друга. Давняя Галлиполийская катастрофа, в которой, безусловно, повинен был первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль и которая стоила Великобритании ста двадцати тысяч душ, породила в нем болезненное отношение к любым, даже самым небольшим потерям англичан. Если бы ему было предложено сжечь немецкие города вместе с жителями в обмен на сохранность пары британских деревень, он, вероятно, подумав, взял бы такой грех на душу.

– Несомненно, Уинстон, – прервал молчание Смэтс, – твои прогнозы внушают тревогу. Если мы не встряхнемся, Сталин насадит коммунизм по всему континенту. Но Александер, как ты понимаешь, несмотря на свое высокое положение, вынужден считаться с мнением Эйзенхауэра, американских советников, даже Кларка. А оно уже не во всем совпадает с нашим, причем чем дальше, тем меньше. Посмотрим правде в глаза: наши друзья начали вести свою игру. В каком-то смысле доклад мистера Мензиса отражает это положение.

– Да что доклад, об этом пишет уже «Дейли миррор», – фыркнул Черчилль. – Выигрывая у Гитлера, мы проигрываем американцам. Повторяю: все заняты войной, и никто не думает о политике. Поэтому я прошу вас, Мензис, взбодрить вашу резидентуру в США. Отныне нас интересует не только политическая разведка. Больше не следует рассчитывать на благосклонность янки. Всё, что творится в Лос-Аламосе, должно тщательно анализироваться в режиме полной секретности, в том числе и, увы, в первую очередь по отношению к нашим союзникам. Есть такая возможность?

Как только прозвучал вопрос премьер-министра, в лице Мензиса, обычно безэмоционально-отрешенном, похожем больше на лицо клерка из статистического управления, чем руководителя мощнейшей разведслужбы мира, проступило выражение жесткой, холодной сосредоточенности. Он поставил чашку с кофе на стол, сплел пальцы и, закатив глаза, уверенно заговорил:

– Безусловно. В манхэттенских лабораториях работает много наших ученых, кто-то закрепился среди технического персонала. Периодически кое-что удается получать. Как правило, это разрозненные данные, мы передаем их в Институт физики. Выводы отражаются в сводках, с которыми у вас есть возможность ознакомиться.

– Звучит не слишком оптимистично.

– Американцы засекретили каждый шаг, ввели жесткую ответственность, вплоть до электрического стула. Это касается всех, в том числе и британцев.

– В том числе и британцев, – с мрачной задумчивостью повторил Черчилль. – Всё, что связано с урановой бомбой: люди, мощности, наработки – всё переехало в Лос-Аламос. А ведь исследования начинались на британской земле. И теперь нам пытаются ограничить доступ к информации, на которую мы имеем право. Иной раз складывается впечатление, что Рузвельт если и поделится урановыми тайнами, то скорее с русскими, чем с нами. У вас там парой строк что-то по Швейцарии…

– Да, сэр, судя по всему, кое-кто из высокопоставленных чинов СС, причастных к реализации урановой программы, ищет возможность выйти на контакт с западными союзниками. На кону урановая бомба рейха и судьба немецких физиков после капитуляции. По некоторым данным, представители Даллеса в Швейцарии проявляют к этому интерес. Переговоры уже ведутся, судя по поступающим донесениям, со шведами, которые, вероятно, готовы выступить посредниками.

– А заодно получить доступ к информации.

– Очевидно.

– Этого следовало ожидать. Насколько надежен источник?

– Источников несколько, – слегка запнувшись, ответил Мензис. – В Швейцарии, в Цюрихе, – вам, несомненно, я могу сказать – это Франс Хартман, наш старый, проверенный агент, бывший управляющий берлинского отеля «Адлерхоф». Если помните, в прошлом году у него был уже диалог с Шелленбергом на эту тему. Я вам докладывал. Также переговорный процесс пытается наладить личный врач Гиммлера Феликс Керстен. И тоже через шведов.

– Мое мнение, Уинстон, если тебе интересно, – вмешался Смэтс. – Нам не следует игнорировать контакты, связанные с урановым оружием, дабы однажды не очутиться на обочине. После покушения на Гитлера единственная реальная сила в Германии – СС, как ни противно это признать. Больше там говорить не с кем. Вермахт деморализован, оппозиция, абвер разгромлены, внутренний террор становится только крепче. Если мы будем с гордым видом стоять в стороне, американцы тихо снимут пенки, и тогда голос Британии заметно осипнет. Бомба, Уильям, бомба… Как видишь, в этом направлении работают все, даже шведы. Надо снять белые перчатки и засучить рукава. Надо идти на переговоры, если они принесут нам ключ к урановому оружию.

– Перестань! Ты предлагаешь мне вырядиться чертом, чтобы понравиться дьяволу. Нет, ни при каких обстоятельствах я не желаю договариваться с Гиммлером. Никаких переговоров не будет! Запомните это, Мензис.

Широкой пятерней Черчилль пригладил свои редкие, желтовато-седые волосы, загасил сигару, нажал кнопку в подлокотнике кресла и поднялся. Вошел камердинер.

– Пожалуй, настало время переодеться, – хмуро произнес Черчилль, запахнув халат.

– Какой костюм выберете, сэр? – спросил Джозеф.

– Морской, – подумав, решил Черчилль. – Подождите меня, – бросил он и удалился, чуть ли не с вызовом шлепая голой ступней по паркету.

Оставшись один на один, Смэтс ободряюще потряс за плечо Мензиса, который искренне не понимал щепетильности премьер-министра в таком исключительно важном вопросе, тем более что методы работы СИС не составляли для него тайны: вплоть до начала войны «Интеллидженс Сервис» вовсю сотрудничала с гестапо в рамках обмена информацией о коммунистах – и ничего.

– Надеюсь, он услышал, – вполголоса сказал Смэтс. – Но и его можно понять. Все меньше желающих считаться с его мнением. Даже наши военные смотрят в рот американцам, а Уилли всего лишь вежливо выслушивают. Он хотел Средиземноморье считать приоритетным – Средиземноморье, Грецию, Италию, но Рузвельт встал на сторону Сталина. Он до последнего противился «Оверлорду» – его отодвинули, как назойливого мальчишку. Монтгомери попросту проигнорировал его, и высадка состоялась. Если так пойдет дальше, Уильяма ждет хорошая охота в Чартвелле, водопад почестей и – воспоминания.

Тем временем, стоя перед зеркалом, Черчилль расправлял бабочку под своим морским кителем. Внезапно он замер – на него смотрел в общем-то старый, одутловатый человек с нездорового цвета лицом в паутине выступивших кровеносных сосудов. В какой-то миг зеркало точно пропало, он вдруг не узнал себя. Черчилль неуверенно провел пальцами по щеке. В голове всплыло: «Humana non sunt turpia» – да-да, не так-то просто сбить его с ног.

– Ветер и волны всегда на стороне более умелого мореплавателя. Знаешь, кто это сказал, Джозеф? – спросил он.

– Вероятно, Шекспир, сэр? – предположил камердинер, привыкший к постоянному цитированию великого драматурга.

– Нет. – Черчилль надел на голову фуражку. – Но мог бы.

От резиденции премьер-министра на Даунинг-стрит, где он, несмотря на опасность вражеских бомбардировок, предпочитал оставаться на ночь, до построенного глубоко под землей, разветвленного бункера Ситуационного центра, в котором круглосуточно трудились Кабинет министров и начальники армейских штабов, рукой подать, но Черчилль любил совершать переход от Даунинг-стрит до Грейт-Джордж прогулочным шагом, растягивая удовольствие побыть на свежем воздухе. Опираясь на трость, он с важным видом шествовал впереди, тогда как Смэтс и Мензис держались чуть сзади, что смотрелось немного комично, ибо тот и другой были на голову выше премьера и в два раза у́же в талии. Всю дорогу Черчилль сквозь зубы ругал ненастную погоду: «Стоит посмотреть на небо – сразу насморк. В мундире бобби заметен оттенок лондонского дождя. Обычный зонт делает из британца философа».

Уже приближаясь ко входу в центр, он вернулся к прерванному разговору:

– Хочу еще раз подчеркнуть, друзья мои: я категорически против любых переговоров с СС. Я никогда не видел Гиммлера, и если и хотел бы его увидеть, то только болтающимся на виселице, желательно в Тауэре. Но я хочу знать, о чем договариваются с этим сукиным сыном наши друзья. Только здесь я вижу железное основание к тому, чтобы мистер Мензис не сворачивал паруса. Вы меня слышите, Мензис?

– Конечно, сэр, – отозвался тот. – Я весь внимание.

– Если для достижения поставленной цели вам понадобится встретиться с кем-то из людей того же Шелленберга, то я возражать не буду. Разумеется, при условии сохранения полной конфиденциальности. Помните: задача «Интеллидженс Сервис» – контролировать активность и информированность УСС в вопросе уранового вооружения – в том числе и в Швейцарии. Вот в этом направлении и ройте.

Смэтс с трудом сдержал торжествующую улыбку, а Мензис машинально приложил раскрытую ладонь к котелку.

Когда они спустились в бункер, Черчиллю на входе передали последнюю сводку.

– Ну вот, чего, собственно, и следовало ожидать: русские взяли Бухарест! – заглянув в бумагу, воскликнул он и решительным шагом двинулся к замаскированной под личную уборную комнате, в которой размещался пункт прямой связи с президентом Рузвельтом.