Лео Дальвиг опаздывал, как обычно, что давало Гесслицу повод иронично вопрошать: «С твоей пунктуальностью, как это тебя до сих пор не раскрыли при нашем-то „порядок должен быть“»? В ответ Дальвиг разводил руками: «Инвалидам прощается». В будке механика кинотеатра «Макс Вальтер» стояла невыносимая духота, окна наружу в ней отсутствовали. Тучный Гесслиц ощущал себя выброшенной на берег медузой. Мод предложила ему кофе, он отмахнулся: «В такую жару?»

– Ну, хочешь тогда яйцо? Я выменяла пяток яиц на рынке.

– На что?

– На шерстяные носки.

Гесслиц встрепенулся:

– О, я же принес тебе молока и кусок буженины. Совсем память отбило.

– Да ладно, зачем? Ты все время меня подкармливаешь.

– Как ни крути, а СС снабжают получше грудных младенцев. Нам с Норой столько не надо. Там на столике два пакета. Забери. Если молоко скисло, получится отличная простокваша. – Он вздохнул. Потом опять вздохнул. – Возьми там еще таблетки.

– Какие таблетки?

– От одышки. Один доктор в гестапо посоветовал. Хорошо помогают.

Мод ничего не сказала.

В зале послышался смех.

– Что крутишь? – без интереса спросил Гесслиц.

– Старье, – ответила Мод. – «Двое в одном городе». Ты такое не любишь. Легкая, безмозглая комедия.

– А мне, видимо, надо заумную, угрюмую трагедию?

Мод рассмеялась:

– Давай помассирую тебе шею. Только сиди прямо.

И пока Гесслиц рассказывал ей о допросах спекулянтов, которые казались ему забавными, Мод думала о том, что неплохо бы вступить в Службу народного благополучия, чтобы не угодить под эвакуацию из Берлина. В широких спортивных штанах на резинках, с зачесанными под гребенку волосами она была похожа больше на парнишку из массовки на спортивном параде, чем на молодую женщину.

Наконец явился Дальвиг. Вид у него был озабоченный. Он молча прошел в комнату, сел на табурет, быстро съел яйцо, сваренное Мод для Гесслица, и только тогда заговорил:

– Вот что, ребята, из Центра пришло кое-какое пожелание.

– Пожелание? – удивился Гесслиц.

– Хорошо, приказ. Но я рассматриваю его как пожелание. Приказ от пожелания отличается хотя бы теоретической перспективой выполнимости. Одним словом, там стало известно, что твои приятели из вермахта – те самые, Ольбрихт, Штауффенберг из армии резерва – через пять дней намереваются ни много ни мало взорвать нашего драгоценного фюрера в «Вольфшанце». Центр хочет помешать этой справедливой затее, резонно считая, что Гитлера мы прихлопнем сами, наверняка и очень скоро, а вот с теми, кто может прийти ему на замену, придется повозиться, потому что англосаксы скорее всего будут с ними договариваться, и тогда про всю эту кутерьму в Нормандии придется забыть. Предлагают подумать, что можем сделать мы?

– Пять дней?

– Пять дней.

– А что мы можем сделать за пять дней?

– Вот и я о том же. – Дальвиг вытер пот со лба. – Мод, милая, заваришь кофейку?

– Конечно. – Мод отошла к плитке.

Гесслиц сунул в губы сигарету, но зажигать не стал, понимая, что в дыму они попросту задохнутся. Однако сигарета во рту помогала ему сосредоточиться.

– Ладно, с пожеланиями пока обождем, – продолжил Дальвиг. – Теперь о приказе. Центр крайне заинтересован в дальнейшей разработке Блюма с последующим выходом на фон Арденне. Благодарят за присланные материалы. Это тебе, Вилли. Документы исключительной ценности. Но хотят еще, еще и еще. Надо подумать, как это сделать поаккуратнее? Что вообще можно сказать об этом Блюме?

– Ну, что… – Гесслиц закатил глаза и принялся докладывать с лаконичной обстоятельностью полицейского: – Сравнительно молод. Сибарит. Из юнкеров. Из прусских юнкеров, разумеется. Сирота, с приличным состоянием. То есть может содержать себя сам, но без роскоши. Видимо, хороший ученый. У него есть охрана из гестаповцев, без сопровождения. Легкомысленный: бумаги с грифом «Секретно» таскает домой, что, очевидно, запрещено. Принимает гостей, что тоже весьма странно. Живет один. Прислуга приходящая. Любит женщин. Просто помешан на женщинах. Последняя связь была месяц назад, с соседкой старше его лет на десять. Можно предположить, что в настоящий момент он на стену лезет от вожделения. Но проституток избегает.

– Бабу бы ему подсунуть, – задумчиво произнес Дальвиг.

– Бабу! – хмыкнул Гесслиц. – Да где ж ее взять?

Мод поставила на стол чашку с дымящимся кофе.

– А во мне бабу вы совсем не видите? – спросила она.

Дальвиг с Гесслицем заговорили одновременно:

– Но, Мод, старушка, Мод, он же избалованный малый. Ему, знаешь, какая нужна?

– Какая?

– Ну, такая, понимаешь, чтобы… с блеском. Расфуфыренная. Кошка такая, понимаешь? Сногсшибательная… Дешевка, одним словом. Чтоб сразу рухнул!

– Да ладно, – пожала плечами Мод, смахнула на ладонь скорлупу от яйца и понесла ее в соседнее помещение.

– Не очень деликатно получилось, – пробормотал Дальвиг.

– Да уж… – согласился Гесслиц.

Дальвиг смущенно кашлянул и добавил:

– Спрашивают еще, кто, кроме тебя, знал пароль в Цюрихе?

– Пароль? – Гесслиц нахмурился. – Хартман. Он знал. Больше никто. Но Франс погиб…

– Надо будет передать.

– Ладно.

– Значит так, – Дальвиг повысил голос, чтобы слышала Мод, – в общих чертах я вам все рассказал. Есть детали, но о них после. Через час я должен быть в Цессене. Думаю, с Блюмом придется поговорить. Припугнуть его – мол, бумаги его у нас, а ему за такую халатность – трибунал, по нынешним временам. Но если сорвется, пиши пропало. Топорная работа. Мы об этом уже говорили. Завтра еще покатаем, но ничего другого я пока не вижу.

Дальвиг собрался уходить. Его удержал Гесслиц.

– Насчет покушения, – поглаживая подбородок, сказал он. – Можно просто донести. Не называя фимилий.

– Куда?

– Например, в гестапо.

– Знаешь, сколько таких доносов в гестапо? Пока примут, пока рассортируют, пока проведут по инстанциям – время уйдет. Пять дней, Вилли, пять. Анонимки там не быстро рассматривают.

– А если прямо из РСХА? На бланке, со служебным штемпелем? И сразу – Мюллеру. Такое мимо не проскочит. Поднимут тревогу. Совещание перенесут. А?

– А что? Хорошая мысль! Я сейчас должен бежать, а ты напиши текст. Завтра сеанс, Мод скинет в Центр и запросит разрешение. Хорошая идея, Вилли! Отличная! Мод, дорогуша, – крикнул он, – я ухожу.

Из соседней комнаты донесся медленный стук каблуков, и в проеме двери, как на обложке модного журнала, возникла Мод. Это была совершенно другая Мод – стройная, элегантная, в черно-желтом платье из парашютного шелка с буфами на плечах, в туфлях из черного кожзаменителя. Тонкую талию стягивал широкий пояс. Темные, с пепельным оттенком волосы были слегка взбиты и стянуты с обеих сторон перламутровыми заколками. Чуть подведенные глаза и подрумяненные светлой помадой губы придавали ей лоск, следов которого прежде в ней не замечалось.

Мод остановилась, припала плечом к дверному косяку, уронив руки, скрестив загорелые ноги, уткнув мысок туфли в пол, и загадочно уставилась в пространство.

Гесслиц и Дальвиг, как по команде, поднялись на ноги. Незажженная сигарета беспомощно повисла на губе Вилли.

– Матерь Божья, вот так номер… Арийская красотка.

– Сногсшибательно…