Казино, как, впрочем, и вся территория отеля «Ритц Палас» с роскошными по меркам военного времени ресторанами, уютным лобби-баром, сигарами, эстрадой и бильярдом, давно стало местом притяжения высокопоставленных чиновников, дипломатов, журналистов, творческой богемы, а также, само собой разумеется, любопытствующих всех мастей и званий – благо, швейцарский нейтралитет давал простор для бурной торговли информацией; к тому же все знали, что отель не прослушивается: в этом чуть ли не вслух заверяла Федеральная военная секретная служба. Всю войну Швейцария занималась тем, что лавировала между военно-политическими блоками. Давая простор службам безопасности Германии, местная тайная полиция закрывала глаза на активность их противников, зарабатывая очки и тут, и там и снимая сливки, где только можно.

Когда Гелариус в дорогом светло-сером костюме с галстуком из плотного сиреневого шелка вошел в казино «Ритц», жизнь игорного заведения била ключом: зал был полон, взгляды притягивали фланирующие меж столов красотки в вечерних платьях, небольшой оркестр тихонько наигрывал соул, мешавшийся со постукиванием шариков о колеса рулеток и приглушенными репликами крупье: «Делайте ваши ставки», «Ставки сделаны, господа. Ставок больше нет».

На входе Гелариус столкнулся с советником из германского посольства, молодым парнем, пьяным вдрызг, который, завидев его, помахал рукой и с мятой улыбкой на пляшущих губах игриво промурлыкал: «Хайль Гитлер».

Сделав вид, что не заметил идиотской выходки, Гелариус прошел в казино, поигрывая фишками в руке и озираясь. Задержался возле барной стойки, взял бокал красного вина и продолжил прохаживаться по залам, пока за дальним столом не разглядел того, кого искал. Постояв понемногу там и тут, Гелариус замер в ряду зевак, наблюдающих за игрой, прямо за спиной Хартмана.

Крупье раздал всем по одной карте. «Баккара, господа», – произнес дежурным тоном и раздал еще по одной. Пошел прикуп. Дилер предложил вскрыть карты. Все выдохнули. Выиграла девушка, впервые оказавшаяся за карточным столом. Она взвизгнула и схватилась за щеки.

Хартману осточертело сидеть в казино, он не испытывал трепета перед азартными играми. Здесь была назначена встреча со вторым секретарем дипмиссии Великобритании, являвшимся одновременно представителем «Интеллидженс Сервис» в Швейцарии, но тот не пришел – по всей видимости, застрял в Берне, и Хартман, взглянув на часы, посчитал себя свободным отправиться домой.

Он загасил сигарету, поблагодарил соседей, поднялся с места и, повернувшись, зацепил бокал с вином, которое выплеснулось на костюм Гелариуса.

– О, простите великодушно мою неловкость! – воскликнул Хартман.

– Это я виноват, это я виноват, – возразил Гелариус, пытаясь промокнуть пятно носовым платком. – Стою как истукан. Засмотрелся.

– Идемте, я помогу вам. И не трите так. Нужно присыпать солью как можно скорее. Соль вытянет вино. У меня есть отличный специалист по выведению пятен на одежде. Со мной такое случалось. Он справится, уверяю вас.

Гелариус придерживался того мнения, что чувство вины помогает закрепить первое знакомство. Впрочем, лишь тогда, когда не навязывается насильно, как это произошло при очередной истерике Кушакова-Листовского, возникшей накануне. У капризного ребенка вспышки гнева случаются внезапно и совершенно непредсказуемо. Так и здесь: Гелариус всего-то и заметил, что сильно утомился за последнее время, но флейтист вдруг обиженно надулся.

– Ну, почему, почему все говорят только о себе и никто не думает о других? – ломая пальцы, вскричал он. – Вы знаете, как рискую я? В каком ужасном напряжении мои нервы? Какая опасность угрожает мне каждую минуту? Каждую минуту, Гелариус! Каждую минуту!

– Не преувеличивайте, Листовский, – поморщился Гелариус. Он расслабленно сидел в кресле, полуприкрыв веки, выставив ноги. Могло показаться, что у него в глазах рябит от переполненной вещами и вещицами обстановки вместительной квартиры флейтиста, но дело, конечно, было не в этом: Гелариус напряженно ждал развязки с покушением на Гитлера в рейхе.

– Ах, вот как? – Кушаков-Листовский вскочил как ошпаренный. Щеки его дрожали от возмущения. – Вот как? Вы отлично знаете, на что они способны! Слава богу, что я пока не раскрыт, что они мне верят! Но как долго это продлится? А вы!.. А я?.. А?.. Очень удобно прятаться за мою спину!

– Что вы несете? – примирительно уговаривал Гелариус. – Вам решительно ничего не угрожает. Вы находитесь под полной нашей защитой. Один сигнал – и мы здесь. Никто не станет рисковать вашей жизнью. Вы очень, очень ценны для нас.

– Ценны! Ценны! Вы говорите как о каком-то предмете… о собаке или об этом рояле! – Кушаков-Листовский не мог устоять на месте и принялся метаться по комнате. – Конечно, я передал вам практически всю цюрихскую сеть Советов. Даже резидента! Валтари, Фабрициус. Где они? Они у вас! Вы даже перевезли Валтари в Германию. И что же? Что получил я? Жалкие подачки! – Глаза его заблестели горьким отчаянием. – Большевики лишили меня поместья, квартиры на Невском. А что дали мне вы?! Моя ненависть к Советам жаждет отмщения. И я утоляю эту жажду, как умею… Но у меня траты. Траты! Понимаете вы? Я живу уже себе в убыток. Я даже питаюсь по карточкам. Разве так выражается уважение к человеку, столько сделавшему для разгрома сталинского шпионского гнезда – в вашу пользу?

– Чего же вы хотите?

– Для начала погасите остаток моего займа на яхту хотя бы. Только остаток.

– Это большие деньги.

– А как вы хотели? Как вы хотели? Я дважды вызывал этого шведа. Дважды! Меня могли убить! Это не шутки! Мне пришлось ходить на телеграф, два раза отправлять телеграмму, а он не реагировал. Но наверняка следил за мной! И потом, неужели вы думаете, что я ничего не понимаю? «Переговоры по „Локи“. Баварец в Цюрихе»… Это важный человек, и он вам нужен. Нужен!

– Не отрицаю. Нужен.

– Ну, вот. Я встречался с ним, чтобы вы его опознали, увидели. А если бы что-то пошло не так? Он мог меня убить!

– Исключено, Дмитрий. Мы контролировали каждое его движение.

– Всё бывает. Всё. И потом, надо все-таки понимать, вы имеете дело не с каким-то там уличным филёром без роду и племени, а с представителем старой дворянской фамилии. Мои предки – вы можете их видеть. – Кушаков-Листовский трепетным жестом обвел стену, увешанную старыми портретами родственников. Отметив равнодушие на лице Гелариуса, он презрительно бросил: – Вам не понять русской души, русского аристократизма! Да с такой фамилией, как у меня, мне более пристало возглавлять какое-нибудь старинное родовое имение. Такое, чтоб крестьянских душ тыщ на десять, чтоб десятины пахотной земли и охотничьи угодья, чтоб выезд богатый на тройке с бубенцами к ресторану «Яр», да с цыганками, с дрессированными медведями. Вот вы всё жалеете на яхту, на мой дом. А того не понимаете, что, как истинно русский человек, всё это я отдам не какому-нибудь племяннику или тетке в пятом поколении. Всё, всё, что накопил за свою жизнь, я завещаю – церкви. – Он широко перекрестился на угол, сверху-донизу увешанный иконами. – Да-да, Русской православной церкви! Вот так! Мои предки…

– Да хватит уже про своих предков, идиот несчастный! – взорвался Гелариус. – Я ими сыт по горло! И сядьте, сядьте, хватит бегать!

– Конечно, конечно… – Кушаков-Листовский мгновенно очутился в кресле напротив и торопливо пробормотал: – Да ведь и яхта, право слово, одно название – простая лодка с парусом. – В глазах у него пылала внемлющая озабоченность. – Я слушаю, Максимилиан, внимательно вас слушаю.

– Вот и ладно, – успокоенно сказал Гелариус и, нахмурившись, добавил: – Мы поладим с вашим шведом. А вы перестаньте трусить. Когда он появится у вас – а он очень скоро появится, – скажете ему, что ответ из Центра пришел к вам. Приказ – информировать о происходящем и ждать. Скажете: они проверяют.

Разговор шел о Хартмане, который, так и не получив отклика из Центра, в преддверии переговоров с людьми Шелленберга решился вновь встретиться с Листовским, чтобы повторить свою просьбу. Гелариус не упустил шанса: за Хартманом установили наблюдение.

И вот теперь, как добрые приятели, они сидели в баре отеля «Ритц», где Хартман (в Цюрихе – шведский юрист Георг Лофгрен) в знак возмещения за нанесенный ущерб угощал Гелариуса коньяком. Оба испытывали друг к другу возрастающую симпатию. Обменялись анекдотами («Голландцы приветствуют друг друга „Хайль Рембрандт!“, „Хайль Рубенс!“ Спрашивают: „Почему не „Хайль Гитлер!“? „А у нас, – говорят, – свои великие художники“»), посмеялись. («Тогда в Англии следует кричать „Хайль Черчилль!“»), выпили («Прозит»), обсудили скачки, особенности управления яхтой в бурю. Гелариус признался, что устал от войны, но не видит выхода из сложившегося положения в Европе.

– Когда-то мы начинали свой путь словами хорошего писателя на устах: «Настоящий немецкий мужчина убивает разбойника прежде, чем тот успевает размахнуться», – грустно говорил Гелариус. – А сегодня, признаться, я затрудняюсь сказать, кто из нас разбойник, а кто жертва. Знаете, в посольстве так думают многие. Но дипломатия, как вы понимаете, – это всего лишь лайковая перчатка на волосатой руке политической власти.

– Герман Лёнс писал также: «Жизнь означает смерть. Быть – равно погибать». Истины-перевертыши, не находите? С ними можно – как в бой, так и в кабак.

– О, да, вы правы. «Вервольф». Волк-оборотень. Вы помните книгу Лёнса! Я не думал об этом в таком ключе. Нам предстоит многое переосмыслить. Очень многие истины будут сброшены с весов истории. Сегодня это необходимо, как никогда раньше. Знаете, Георг, есть такое финское слово – мюётяхяпея. Оно означает «чувство стыда, испытываемое человеком за дурные поступки других людей». Хоть сам ты ничего плохого и не сделал, но тебе мучительно стыдно, когда смотришь на то, что вытворяют другие. В нашем языке такого слова нет. – Гелариус тяжко вздохнул. – Знаете, Георг, всё чаще это финское слово жжет мое немецкое сердце.

– Конечно, война – это коллективная ответственность. Но солдат все-таки не может нести ответственность за решения генерала, – попытался утешить его Хартман. – Был у меня друг, он любил повторять: что бы ни делалось вокруг, моя задача – сохранить в себе лучшее. Он был отличный парень.

– Был? И где он теперь?

– Он утонул. Подвела навигация. И капитан был ни к черту – смелый дурак.

Расставаясь, они обнялись, пообещав друг другу в ближайшее воскресенье поехать на пикник. По дороге в свой отель Хартман размышлял, насколько случайным было появление рядом с ним этого совестливого немецкого дипломата. А Гелариус до глубокой ночи ворочался в постели: он никак не мог решить, кому будет лучше продать этого русского шведа – американцам или Ватикану?