Если бы не конверт, вернее, штемпель на конверте, Шелленберг скорее всего перекинул бы письмо с отсутствующим обратным адресом своему референту, не распечатывая. Однако гриф «Вручить лично» заставил его отнестись к нему с повышенным вниманием: такой оттиск использовался в аппарате РСХА, и, значит, письмо, доставленное с утренней почтой, попало к нему не случайно.

Содержание послания не на шутку взбудоражило шефа СД. «Бригадефюрер! Имею Вам сообщить, что 20 июля в ставке фюрера „Вольфшанце“ будет совершено покушение на Адольфа Гитлера. Хочу также уведомить, что пять дней назад уже была предпринята такая попытка, но она сорвалась по независящим от заговорщиков причинам. Бригадефюрер! Еще есть время, чтобы предотвратить чудовищное преступление. Верный член партии, патриот Германии». Шольц собственноручно скопировал анонимное письмо, два дня назад полученное Мюллером, переадресовав его Шелленбергу.

Удивила вырванная из школьной тетради страница, в клетку. Удивил цвет чернил – сиреневый. Насторожил почерк – неуверенный, спотыкающийся на соединениях. «Чепуха какая-то, – задумался Шелленберг. – Почему об этом доносят мне, а не в гестапо?» Допустить, что неведомый доброжелатель «с улицы» надумал обратиться к начальнику внешней разведки, имя которого было известно лишь узкому кругу лиц, Шелленберг, конечно, не мог. Смущала суть послания. Провокация, решил он. Вот только есть ли в ней правда? Потому что такая правда не могла остаться без внимания. «Они хотят посмотреть, что я стану делать».

Шелленберг развернулся в кресле спиной к столу, вытянул ноги. Кальтенбруннер? Мюллер? Брандт? Какая разница? Бежать к Мюллеру, держа в зубах анонимку из детской тетрадки? И выглядеть посмешищем. Сколько таких «предупреждений» гестапо получает каждый день?

А если это все-таки правда? Заговор в высшем эшелоне вермахта давно не составлял большой тайны для службы безопасности. Шелленберг взял лежавшие на столе четки, привезенные им из Турции, подарок посла фон Папена, и принялся бездумно перебирать сандаловые бусины. Тогда надо видеть две линии. Устроить переполох и быть героем угасающего режима. Или промолчать. Что чревато расправой, если это послание попало еще к кому-нибудь и если этот кто-нибудь забьет тревогу. Промолчать – и не мешать? Соблазн велик, но рисковать собственной шкурой?..

Кто-то решил подстраховаться за его счет. Такой вывод представился ему наиболее вероятным. И тогда единственно возможным действием с его стороны, единственно верным, практически беспроигрышным, было… пойти к Гиммлеру.

Он вызвал секретаря. Худой, выхоленный, точно манекен из салона мод, подчеркнуто безэмоциональный штурмфюрер замер на корректном удалении от начальника.

– Краузе, – сказал Шелленберг и на мгновение задумался. – Вот что, Краузе, узнайте график работы рейхсфюрера на ближайшие три дня… Быстрее.

Спустя пятнадцать минут Краузе докладывал:

– Сегодня рейхсфюрер в Берлине. Вечером у него совещание в Генеральном штабе. Завтра он вылетает в свою ставку «Хохвальд», чтобы послезавтра, двадцатого июля, быть на оперативном совещании в ставке фюрера «Вольфшанце». Днем двадцать первого июля рейхсфюрер возвращается в Берлин, на вечер у него запланирована встреча с Ласло Эндри, заместителем министра внутренних дел Венгрии.

– А что за совещание в «Вольфшанце»? Тема?

– Положение на Восточном фронте.

– Это окончательная информация? Может что-то измениться?

– Всякое бывает, бригадефюрер.

– Всякое бывает? – Голос Шелленберга резко взметнулся вверх. – Нет, Крузе, бывает только то, что должно быть. А всякое бывает в будуаре у проститутки. Вот там бывает всякое.

Краузе вытянулся в струнку:

– Так точно, бригадефюрер.

Нацепив на лицо выражение глубочайшей озабоченности, Шелленберг влетел в кабинет рейхсфюрера, не преминув плотно прикрыть за собой дверь. Внешний вид Гиммлера говорил о бессонных ночах. В течение недели он побывал в Нормандии, где инспектировал изрядно потрепанную в боях, но еще больше обескровленную морально, 2-ю танковую дивизию СС «Дас Райх», а затем вылетел в Бреслау, где из остатков разгромленного в районе Бобруйска 35-го армейского корпуса вермахта спешно формировался 13-й армейский корпус СС. «Похоже, наш Хайни Гиммлер проснулся и ощутил себя Наполеоном», – злословили генералы, наблюдая за его перемещениями.

– Рейхсфюрер, не сочтите меня паникером, но я считаю своим долгом обратить ваше внимание на это. – И Шелленберг передал Гиммлеру письмо.

Настроение Гиммлера, и без того отвратительное – сказались встречи с бьющимися на передовой солдатами, – не обещало легкости в общении. К тому же вновь возникли желудочные спазмы, а его врач Феликс Керстен отбыл в Швецию и мог вернуться только через пару дней. Настороженно взяв письмо, Гиммлер поправил очки и пробежал глазами текст.

– Что это? – помолчав, мрачно спросил он.

– Анонимка. Я получил ее час назад по почте.

– Вам присылают такие письма?

– Именно это меня и настораживает, рейхсфюрер. Вы позволите? – Гиммлер коротко кивнул. Шелленберг отодвинул кресло и сел. – Как бы там ни было, но содержание сей заметки наводит на мысль: а нет ли в ней доли правды?

– Доли? – Гиммлер поднялся с места. – Вы говорите доли? Да если в ней содержится хоть мизерная капля правды, то… Это же послезавтра! Надо вызвать Мюллера.

Шелленберг тоже вскочил, предостерегающе вытянул руку:

– Не надо, рейхсфюрер. Если он сам не придет к вам, не надо.

– О чем вы?

– Зачем Мюллер? Зачем? Придет – значит, получил то же самое. Тогда и разгребать ему. А также, может быть, Борману, Ламмерсу – к кому он там бегает? Но спасителем все равно станете вы. А если не получил?..

– Получил, не получил. Что вы заладили? – Гиммлер возбужденно бродил по кабинету. – Вам бы только интриговать. – И вдруг спросил: – О какой попытке он пишет?

– Не могу знать. Но что бы там ни было, это не поможет. Союзники капризничают. Им нужна полная капитуляция. Или твердая рука на штурвале. Они будут считаться только с тем, у кого в колоде джокер.

– Не знаю, не знаю… Все это дурно пахнет.

– Прошу вас, рейхсфюрер, прошу, давайте поговорим на холодную голову. – Шелленберг дождался, пока Гиммлер подавит в себе волнение и вернется за стол, и лишь тогда сел сам. – Поверьте, меня тоже ошарашил этот неожиданный донос, – продолжил он и тут же задал вопрос: – Но такой ли он неожиданный? Что если посмотреть на ситуацию с другой стороны?

– С какой же, боюсь узнать? – Гиммлер скрестил руки на груди и замер, провалившись в свое обширное кресло. Уж что-что, а слушать он умел.

– Представим, что письма не было. Тем более что формально его и не было. В журнале учета корреспонденции на сегодняшней странице разлились чернила. Пришлось восстановить все поступления. Кроме одного, как вы понимаете.

– Не вижу, что это меняет? – буркнул Гиммлер. – Слушаю вас, Шелленберг, только потому, что не исчерпан резерв времени, чтобы поднять тревогу.

Фраза была брошена на всякий случай, дабы установить барьер между собой и тем, что могло быть тут сказано: на самом деле рейхсфюрер был весь напряженное внимание. Он почти скрылся в тени кресла, откуда холодно поблескивали круглые стекла очков.

– Я возвращаюсь к нашим беседам о будущем Германии. Мне всегда казалось, что мы с вами говорим на одном языке. – Шелленберг тщательно подбирал слова. Сколько у него, минут пятнадцать? Но отступать было уже невозможно. – Вы говорили: не надо мешать богине Фригг прясти нити людских судеб. Да, не надо. Не надо пытаться переломить перст судьбы, ибо что предначертано, то и свершится. Письма не было. Но мы понимаем: либо исполнится то, что в нем сказано, либо это ложь, либо они попытаются, но у них не получится. Проблематично только последнее. И значит, вам нужно быть близко, но не там. Я ознакомился с вашим расписанием, рейхсфюрер. Есть сотня причин задержаться в «Хохвальде». От него до «Вольфшанце» полчаса езды.

– Вы отдаете себе отчет, к чему вы меня призываете? – сухо спросил Гиммлер.

После некоторого замешательства Шелленберг перегнулся через стол и очень тихо, одними губами произнес:

– Рейхсфюрер, у вас в руках двадцать три дивизии ваффен-СС, вы держите в кулаке весь карательный и полицейский аппарат рейха, вы руководите самой мощной, самой действенной и всеобъемлющей организацией, которая, по сути, является становым хребтом государства. Рейхсфюрер, вы, именно вы и есть государство. Только вам, с вашим опытом, характером, с вашей стальной волей, суждено остановить катастрофу и спасти идущий ко дну рейх. – Шелленберг почувствовал, как пот выступает у него на лбу. Он перевел дыхание и продолжил: – Что будет, то будет. Если час пробил, отойдем в сторону, дадим событиям развиваться так, как им предопределено всевидящим роком.

Гиммлер все отлично понимал, он был готов к аргументам Шелленберга и, слушая его, он пытался совладать со своей нерешительностью, найти в себе силы выступить из-за спины Гитлера и совершить наконец поступок, оправданный исключительно собственным, а не заёмным мужеством. Жить в тени Гитлера, берущего на себя всё самое немыслимое и чудовищное, было так же комфортно, как сидеть в тени своего глубокого кресла и из него наблюдать за происходящим вокруг. Но срок вышел. Не признавать этого мог только самоубийца. Будучи существом сумеречным, Гиммлер боялся выступить на свет, остаться один на один с окружающим миром, когда не на кого больше кивнуть и сказать: я просто выполнял приказ.

– Я вас не слышал, бригадефюрер, – подвел черту Гиммлер и резко встал. Следом поднялся Шелленберг. Гиммлер походил взад-вперед, заложив руки за спину. Потом остановился перед Шелленбергом и сказал: – Надеюсь на ваше благоразумие, Вальтер. Завтра я отправляюсь в «Хохвальд». Вы остаетесь здесь. Вы и Брандт. – Он выдержал паузу и с нажимом подчеркнул: – И больше – никто.

Шелленберг с облегчением осознал, что приказ получен. Рудольф Брандт – наиболее близкий человек к Гиммлеру, его личный референт. Он вскинул руку:

– Хайль Гитлер.

– Да-да, конечно…

Когда Шелленберг был уже в дверях, Гиммлер остановил его:

– Скажите, бригадефюрер, ваш контакт в Цюрихе еще дышит?

Это было неожиданно, хоть и ожидаемо. Рейхсфюрер ничего никогда не забывал.

– Так точно, – кивнул Шелленберг.

– Не трогайте его. Я запрещаю. Сейчас не время начинать игру.

Шелленберг вернулся на Беркаерштрассе, полный какой-то фатальной энергии. Он даже Краузе сделал комплимент, правда, весьма сомнительный: «Ваш мундир пахнет казарменной поркой. Не вашей, разумеется, а наших разболтанных референтов… Майера ко мне!»

Майер явился немедленно. Шелленберг окинул его оценивающим взглядом.

– Вот видите, мой друг, у вас пятно на плече, – сказал он. – Берите пример с Краузе. Отутюжен вместе с костюмом. Впрочем, переоденьтесь. У вас есть хороший пиджак. Сегодня вы едете в Цюрих. Я уже связался с Остензакеном. Завтра у вас первый выход.