– Фундаментальную, фундаментальную ошибку в управлении допускает Гиммлер – он опирается на личности, которым поручает решение новых задач, а не на уже функционирующие институты, – поскольку привык спрашивать персонально, иметь дело с людьми, а не с органами управления. При этом критерии каждого такого назначения понятны лишь ему одному. А ведь зачастую это случайные люди, не способные сотрудничать со специалистами, они творят с аппаратом всё, что им вздумается, без опасения быть уличенными в некомпетентности. Отсюда хаос, бюрократическая неразбериха. Между тем внутренний порядок обеспечивается взаимодействием всех государственных органов, собранных в кулак. Не так ли? А у нас функция управления распылена между множеством ответственных лиц, раздувшихся от собственного величия. Этот стиль Гиммлер перенял у фюрера, который всегда с подозрением относился к государственным институтам, предпочитая иметь дело с персонами, которым он доверяет. Кадровая политика – вот что погубит Германию. Когда во главе угла стоит личная преданность, жди беды. Столько прохвостов отдает бессмысленные команды!

Олендорф выразительно посмотрел на Шелленберга, надеясь увидеть в нем отклик. Из-за своей интеллигентности тот и другой смотрелись белыми воронами среди руководства РСХА, где в почете были баварская простота и незамутненная ясность суждений. Оба считались интеллектуалами, что не прибавляло им очков, а от Олендорфа, возглавлявшего III управление (внутренняя политика), с его пессимистичными докладами о положении внутри страны так и вовсе шарахались все – от Гиммлера до Бормана: никому не хотелось еще больше портить себе и без того не самое радужное настроение.

Решив вместе поужинать, они отправились в городок Штраусберг, что в тридцати километрах от Берлина, где вероятность угодить под внезапную бомбежку была меньше. Здесь, на берегу зеркально спокойного озера, в тени развесистых ив, им накрыли пышный стол с устрицами и белым эльзасским вином. Солнце клонилось к закату, оставляя оранжевый след на водной глади. Неподалеку замерли лимузины СД с вымуштрованными водителями, оставшимися за рулем.

– А вам не кажется, что все это постепенно теряет смысл? – спросил Шелленберг.

– Что именно? – не понял Олендорф.

– Ну, как что? Союзники высадились в Нормандии, плацдарм неуклонно расширяется. Наш Атлантический вал не сбросил их в море, и теперь, даже если мы сдержим их натиск, дело этим не закончится. Нам придется воевать на два фронта с весьма туманной стратегией, о которой, вероятно, что-то знает тот же Рундштедт, но – тс-с-с – он держит рот на замке. А где резервы? Шагреневая кожа с каждым днем сжимается все больше, время уходит… Отто, вы видите перспективу?

Жестко-красивое лицо Олендорфа помрачнело. Он провел двумя пальцами по лбу, будто хотел стереть это выражение. Ему, три года назад командовавшему айнзацгруппой Д на Украине, в Крыму, на Кавказе, было о чем задуматься. Тысячи коммунистов, евреев, цыган, расстрелянных по-джентльменски корректно, на максимальном удалении, без издевательств, со строгим запретом присваивать их вещи. В чем его вина? Эта мысль мешала ему спать.

– Вы помните картину Брейгеля «Слепой ведет незрячих»? Помните? Так вот, одной идеи мало – нужно видеть путь. Нам повезло с идеей, но мы просчитались с поводырем. Не так ли? Рейх – не инкубатор национал-социализма. Рейх – его почва, в которую до самых глубин немецкой истории уходят корни. А значит, при любой форме государственного устройства национал-социализм будет востребован как наилучший способ взаимодействия между властью и естественными сообществами людей в единстве общей цели. Немецкий народ никогда не забудет пройденного пути и найдет в себе силы, чтобы начать его сначала. Этот опыт будет интересен всем народам. Всем, кроме русских. Они отравлены большевизмом. Вот перспектива, которую я вижу. Вас это не греет, Вальтер?

– Греет. Конечно, греет. Однако мы с вами, согласитесь, работаем в специфическом секторе. Знаете, как в вермахте называют солдат СС? Покойничками. Потому что русские не берут их в плен. И если в войсковом подразделении оказываются наши ребята, уничтожают всех скопом. Кстати, союзники относятся к СС не лучше. Разве что не столь кровожадно.

– При чем здесь СС? У войны своя логика. Скажем, раньше нам были нужны гении наступления, и все восторгались успехами Роммеля и Манштейна. Не так ли? А теперь… теперь в цене виртуозы отступления: Кессельринг, Модель. Отступать продуманно, планомерно, с большими потерями для противника – вот к чему мы стремимся… У меня нет иллюзий, Вальтер. – Олендорф механически крутил на безымянном пальце кольцо «Мертвая голова». – Но я смотрю в будущее. Мы жили, мы дрались во имя идеи. Только идея оправдывает наши жертвы. Нас ждет возрождение, в этом я уверен. К тому же и лучшей альтернативы большевистской экспансии, чем национал-социализм, право же, не существует.

– Почему на гербе этого Штраусберга изображен страус? – внезапно спросил Шелленберг в своей манере резко и внешне немотивированно менять тему разговора.

Олендорф слегка замешкался, но, собравшись с мыслями, посмотрел на флажок с гербом города и ответил:

– В геральдике страус – символ стойкости.

– Не очень понимаю, почему? – удивился Шелленберг и хмыкнул: – Впрочем, если третьей опорой считать голову в песке…

Над озером с громким кряканьем пронеслась стая уток.

На обратном пути, сидя на заднем сиденье своего «мерседеса», Шелленберг медленно курил и думал: «Если самые умные все свои надежды возлагают на идею, значит, дело дрянь, значит, времени осталось мало».

На следующий день он встретился с Майером и Шпааном в конспиративной квартире на Пренцлауэраллее. Шпаан, сотрудничавший с ним более полутора лет, так и не сумел преодолеть в себе подобострастного ужаса маленького человека перед большим боссом и смотрел на Шелленберга глазами усердно внемлющего ничтожества, хоть и был на двадцать лет его старше. Тем не менее он набрался смелости, чтобы душевно поздравить того с присвоением звания бригадефюрера.

– Спасибо, Шпаан, вы очень внимательны, – смахнув со своей шляпы невидимые пылинки, Шелленберг повесил ее на крючок. – А с учетом того, что вы разглядели погоны на плечах моего гражданского костюма, так даже подозрительно внимательны.

Шпаан не понял шутки и смутился. Шелленберг легко приземлился в кресло, закинул ногу на ногу.

– Давайте, Шпаан, рассказывайте, как там дела в Хайгерлохе? – спросил он, жестом предложив им сесть. – Хоть тут у нас есть успехи.

Шпаан рванулся, чтобы вскочить, но Шелленберг удержал его на месте.

После получасового доклада о положении дел в недавно отстроенной лаборатории возле баварской деревушки Хайгерлох, полного технических подробностей, связанных с детищем Гейзенберга – урановым котлом В-VIII, Шпаан, увлекшись, перешел к обобщениям:

– И Гейзенберг, и Багге, и Вайцзеккер – молодые ребята. Оно поглощены научным поиском, их влечет азарт. Видите ли, господа, бомба для них – побочный результат эксперимента. А главное – это управляемая цепная реакция. Открытие, которое перевернет мир. Вот почему их усилия – во всяком случае, Гейзенберга и Вайцзеккера – сосредоточены на строительстве котла В-VIII. Они хотят подарить миру урановую машину, устойчивый метод получения цепной реакции для любых нужд, не только военных.

– Самое время, – мрачно заметил Шелленберг.

– Что? А… ну, да… конечно… – Шпаан почесал нос и встрепенулся: – Но это не означает, что всё остановилось, нет. Изотопные шлюзы Багге действуют, уран, пусть помаленьку, но нарабатывают… Какие-то вопросы со взрывателем, не знаю, к этому привлечены конструкторские бюро. Да, и говорят, хорошие результаты у фон Арденне в Лихтерфельде. Я там, увы, не бывал, и подробности мне неизвестны, Арденне работает изолированно от нас, лаборатория частная, но его центрифуга, так называемый электромагнитный сепаратор, по слухам, тоже может накапливать обогащенный уран для бомбы.

– А где сейчас Гейзенберг? – спросил Майер.

– Курсирует между Хайгерлохом и Берлином. Ему трудно обходиться без здешней высоковольтной установки, но бомбежки… вы понимаете…

– Доктор, вот вы умный, опытный человек. – Шелленберг говорил ровным голосом, при этом разглядывал свои ухоженные ногти. – Приступая к какому-то эксперименту, вы обычно направляете в министерство финансов бюджет, соответствующий этапам его реализации, вплоть до результата. Так почему, черт возьми, никто не может дать внятный ответ: в какие сроки урановая бомба будет готова к применению?

Шпаан вынул платок и протер им лоб.

– Видите ли, в урановой бомбе половинки ядра посылают навстречу друг другу путем направленного взрыва. Важно, чтобы взрыв с нужной скоростью соединил точно изготовленные полусферы, а не раздробил их до момента, когда цепная реакция запустится. С подбором химической взрывчатки, расположением ее блоков, синхронизацией подрыва придется повозиться – сколько, сказать трудно. Отсюда и некоторая неопределенность…

– Ну, вот, разъяснили же, – сыронизировал Шелленберг. – Как говорится, все точки над i расставлены.

– Бомба когда будет? – мотнул головой Майер.

Шпаан растерянно пожал плечами.

– Хорошо, ступайте с богом, – сжалился Шелленберг.

Когда Шпаан ушел, он въедливо, подробно, с особо пристальным вниманием к нюансам, обсудил с Майером его миссию в Цюрихе. Прежде чем распрощаться с ним, тоном, каким отдаются приказы, Шелленберг сказал:

– Помните, Норберт, на первом этапе мы только определяем предмет разговора – о чем пойдет речь. С нашей стороны для них есть три морковки. Первая – спасение определенного количества евреев из концлагерей. Вторая – сохранение и последующая передача культурных и иных ценностей, оказавшихся на территории рейха. И лишь потом третья – наша урановая программа, о которой мы не станем говорить без гарантий. Причем о передаче урановых секретов не может быть речи. Только о координации в режиме свободного, уважительного диалога. Намекните на растущее досье Шелленберга. Скажите о достижениях наших физиков – в общих чертах. Пусть сравнят. Через неделю отправляйтесь в Цюрих. Через две недели разговор должен начаться.

Он выдержал паузу и заключил:

– И помните, всё время помните: если даже намек на вашу миссию просочится за пределы узкого круга, ампула с ядом станет единственной альтернативой гильотине.