Хартман выждал более двух недель и вновь поехал в Миттенквай. Накануне он побывал в Берне, где на Марктштрассе, насколько он знал, была явочная квартира советской разведки. Понаблюдав за окнами из соседнего подъезда и не заметив ничего подозрительного, он решился пойти туда и позвонил в дверь. Но никто не открыл. Тогда он позвонил в квартиру напротив. Сосед, не отпирая, сказал, что хозяина нет уже два месяца – и больше он ничего не знает.

Хартману пришлось провести на скамейке в сквере на Миттенквай не менее полутора часов, прежде чем дверь в 20-м доме открылась и оттуда вышел мужчина с палевым лабрадором на поводке, по описанию Гесслица похожий на Кушакова-Листовского. Он притянул собаку ближе к себе, быстро пересек улицу и направился в парк. Хартман сунул опостылевшую газету в урну, с облегчением поднялся и пошел следом.

Еще минут двадцать он издали наблюдал, как мужчина играл со своей собакой, которую спустил с поводка, и теперь она радостно носилась по лужайкам, то кидаясь к нему, то отпрыгивая в сторону, то убегая за брошенной палкой, и глядя на них, трудно было решить, кому сейчас веселей. Поравнявшись с мужчиной, Хартман отпрянул от пролетевшего мимо лабрадора.

– Не бойтесь, – крикнул хозяин собаки, – она совсем безобидная.

– Но очень большая, – с любезной улыбкой приподнял шляпу Хартман. – У моего приятеля был лабрадор, так он однажды сшиб лося, когда мчался за вальдшнепом.

Мужчина охотно рассмеялся.

– Да, они увлекаются, – признал он, шлепая себя поводком по голени. – Моя просто голову теряет, стоит уткам покрякать на озере. Однажды пришлось вытаскивать ее из воды. Погналась за уткой и потеряла ориентацию.

– Что вы говорите! И как же вы ее спасли?

– Схватил лодку – и за ней. Но она же тяжелая, к тому же мокрая. Тянул ее, тянул – да чуть сам не вывалился. Пришлось вести за ошейник. Прицепил поводок, закрепил его на корме и вот так, осторожненько, на веслах, подтащил к берегу.

Он показал, как грёб, и прыснул жизнерадостным смехом. По всему было видно, что это милый, декоративно приветливый человек и что смех для него так же органичен, как дыхание.

Собака подбежала к ним. Хартман нагнулся и потрепал ее по загривку.

– Какая все-таки она у вас красотка. Говорят, что собаки – это вернувшиеся на землю хорошие люди. Чтобы мы стали чище, добрей…

Продолжая вести легкую болтовню, он незаметно изучал внешность нового знакомого, чтобы составить о нем какое-то представление. С виду это был рыхлой комплекции мужчина среднего возраста с лицом пожилого ребенка, не лишенный самолюбования, с небрежно разбросанными седыми волосами a la Альберт Швейцер. Стоял он, широко расставив ноги, сведя носки внутрь, заложив руки за спину, – оттого, очевидно, что так ему казалось мужественно и симпатично.

– Боже мой, а вы правы! – Он мелко перекрестился по-православному справа налево. – Знаете, моя собака – ее, кстати, зовут Ванда… по-моему, она даже удерживает меня от дурных поступков. Нет, правда, вот посмотрит на меня таким долгим, серьезным взглядом, и словно скажет: держи себя в руках, не оступись. И я ей верю.

– Сразу видно, эта собачка хорошо разбирается в жизни… Кстати, – Хартман протянул руку, – позвольте представиться – Георг Лофгрен.

– А я Кушаков-Листовский, Дмитрий, – откликнулся тот на рукопожатие. – Судя по вашей фамилии, вы швед?

– О, да. Работаю в шведском агентстве, здесь, в Цюрихе.

– У вас прекрасный немецкий, господин э-э-э…

– Лофгрен.

– Да, конечно, Лофгрен. С тихим саксонским прононсом.

– Спасибо. А вы, вероятно, русский?

– Дворянин в шестом поколении, представьте себе. – Горделивая улыбка тронула его губы. – В Москве на Никитском бульваре мой прадед построил доходный дом. И мы в нем жили, занимали этаж, с каминами, с прислугой, пока не пришлось бежать сюда после переворота большевиков. А теперь – кто там живет, а? По какому праву? – Обвислые щеки его возбужденно подрагивали. – Отца моего выбрали гласным в городскую Думу, по нынешним понятиям, депутатом. И мне суждено было стать гласным, если бы… Но! будем реалистами. У истории не бывает сослагательного наклонения, не правда ли?.. А род наш уходит корнями в краткое царствование императора Павла Петровича, убитого заговорщиками в тысяча восемьсот первом году от Рождества Христова.

– Вам есть чем гордиться, господин Кушаков-Листовский. – Хартман выдержал сочувственную паузу. – Мы в Швеции не пережили и капли тех испытаний, которые выпали на вашу долю.

– Ах, что теперь говорить! Провидение ведет нас, как несмышленых детей, лишь одному Господу известными тропами. А наш удел – следовать Его воле безропотно, с благодарностью и молиться, молиться.

– Да, да… – кивнул Хартман и вдруг тихо, отчетливо произнес по-русски: – Я где-то потерял портмоне. Вы случайно не находили?

Сказать, что Кушаков-Листовский на мгновение утратил дар речи, не сказать ничего. Он остолбенел. Его пухлое лицо как-то сразу осунулось. В глазах появилось детское, беспомощно-растерянное выражение. Понадобилось время, чтобы осмысленно отреагировать на вопросительный взгляд Хартмана.

– Ах… ну, да… конечно… – так же по-русски забормотал он, зачем-то роясь в карманах, словно в поисках спичек. – Значит так… Пожилая женщина отнесла его в бюро находок. Так?

Лицо Хартмана осветилось радушной улыбкой.

– Так, – подтвердил он. – Теперь мы можем вернуться к немецкому. – Он достал сигареты, предложил Кушакову-Листовскому, они закурили. – У вас такое испуганное лицо. А я думал, вы мне обрадуетесь.

– Просто неожиданно, – затряс головой Кушаков-Листовский и усмехнулся. – К тому же наболтал тут про большевиков.

– Это ничего. В порядке вещей. Нам сейчас не о большевиках нужно думать. У нас с вами есть дела поважнее идеологических споров.

– Дела? – насторожился Кушаков-Листовский. – Какие дела?

– Важные, Дмитрий. Самые важные на земле. Поговорим о них позже. Скажите, вы сохранили связь с Центром?

– Связь? Конечно.

– А шифровальщик?

– Да, есть. Есть шифровальщик.

– Хорошо. Это хорошо. – Он увлек Кушакова-Листовского на вымощенную дорожку, и они пошли вдоль кромки воды. – Тогда я попрошу передать следущий текст. Запомните?

– Разумеется.

– «Переговоры по „Локи“ будут продолжены в Цюрихе. Формат участников прежний. Баварец в игре. Положение стабильное. Ждет указаний в Цюрихе». Запомнили?

Кушаков-Листовский повторил текст. Он был взволнован.

– Это срочно. – Хартман успокаивающе улыбнулся. – Вы чем занимаетесь в Цюрихе, Дмитрий?

– Я флейтист в опере. Но это так, больше для души. Родители оставили небольшой капиталец. Мне хватает… Ванда! – крикнул он. – Ко мне! Ванда!.. В гости зайдете?

– Непременно. Но в другой раз. Мы с вами еще наговоримся. У вас есть телефон?

– Нет. Тут ни у кого нету.

– Ладно. О том, как будем связываться, подумаем позже. А пока, если я вам понадоблюсь, сбросьте на Центральный телеграф до востребования… скажем: «Оплату ваших услуг гарантирую. Лора». Пока так.

Хартман проводил взглядом Кушакова-Листовского, который, удерживая собаку за ошейник, поспешил к своему дому. На душе у него было светло. «Есть повод пропустить стаканчик кальвадоса», – удовлетворенно подумал он.

Спустя час Кушаков-Листовский вышел из своего подъезда и, озираясь по сторонам, направился к ближайшей телефонной будке. Там он набрал номер, но абонент не ответил. Он вышел, выкурил сигарету. Потом вернулся в будку, помедлил и набрал другой номер. В трубке послышался женский голос. Прикрыв микрофон, Кушаков-Листовский сказал:

– Мадам, передайте, пожалуйста, Клаусу, чтобы он связался с Ольгертом.

– Вы не должны сюда звонить.

– Это важно, мадам. Очень важно. Благодарю вас.

Вечером Хартман сидел на берегу Лиммата один прямо на траве, пил из горлышка нормандский кальвадос и глядел, как по слюдяным водам реки проплывают баржи и прогулочные баркасы. Теперь он был не один. Теперь всё будет так, как должно быть.

Он не знал и не мог знать, что флейтист Кушаков-Листовский, дворянин в шестом поколении, вот уже год как был перевербован абвером, получив псевдоним Ольгерт. Им занимался лично второй вице-консул в Цюрихе, полковник Макс Георг Гелариус, правая рука ныне опального адмирала Канариса. Их отношения были выстроены напрямую, без ненужных свидетелей и посредников. Гелариус понимал, что «спящий» агент может только ждать, когда на него выйдет связной из Центра, и поэтому лишний раз его не трогал, хотя и не доложил начальству о его существовании. Он не сообщил о нем и своим новым хозяевам ни в Ватикане, ни в Управлении стратегических служб США, установившим с ним прямую вербовочную связь. Кушаков-Листовский входил в пул особо ценных личных контактов Гелариуса, необходимых ему, чтобы лавировать между разными центрами силы, ибо никто не забыл его довоенную работу в прусском гестапо.

Хартман поднялся, пошатываясь, спустился книзу, отыскал в прибрежной гальке плоский камень и, прицелившись, пустил его по поверхности воды. С тихим плеском камень запрыгал по реке – один, три, пять – и пропал в мерцающей темноте. Тогда Хартман сунул два пальца в рот и что было сил свистнул ему вслед.

С судна, проходящего где-то вдали, ему ответил басовитый гудок.