– Мыкола, вин, кажись, живой, рукой пошевелив.
– Спихни ево в яму, Петро. Ты же знаешь, что опосля Прокопчука вряд ли очухается.
Послышался глухой звук упавшего тела и шум осыпавшейся земли.
– Мыкола, вин глаза открыв, прямо на меня зырит. Ни-и, закапывать его ни можу, це же грех живого ховаты.
– Прокопчук ему три кубика сыворотки вколол, а от этой дозы тильки слон може выжить, – оскалился тот, которого звали Мыкола, – закапувай швидче, та поидемо, всё одно ни мешканец[56].
– Ни, уволь, Мыкола, рука не поднимается, ни можно – грех це, живого грех… – твердил Петро, бросая просительный взгляд то на Мыколу, то с испугом на тело в яме.
– Как же ты воевал с москалями?
– Так це ж война, если ты не вбъешь, то тебе…
– Ладно, Петро, поедем к сторожу, у меня горилка ещё осталась, должен будешь. Та лопату оставь.
Двое в камуфляжной форме обтёрли армейские ботинки от глины и уселись в джип. У ворот кладбища, рядом с небольшим деревянным домиком, машина остановилась. Из дома вышел высокий седой старик, седые усы подковой обрамляли рот, густые седые брови нависли над глубоко посаженными глазами.
– Шо, поховали москаля? – обратился он к водителю машины. – Инструмент прошу вернуты.
– Слышь, Степаныч, ты закопай его, номер 1542, – ответил ему Мыкола, подавая старику початую полуторалитровую бутылку горилки, – а то Петрусю показалось, что мертвяк брыкается. Вин в могилке на участке, лопата там же.
– Ладно, заховаю брыкающегося москаля, – сказал Степаныч, забирая бутыль и тут же отхлёбывая из неё.
Он очнулся. Ночное небо – мириады звёзд ярких, кажущихся совсем близкими – руку протяни, и блеклых, далёких, теряющих свет в глубине бездонной выси…
– З-звёзды, – прошептали его потрескавшиеся губы. – Звезда – это светило. Это солнце для других неизведанных миров… Откуда я всё это знаю? Я? – Он поднял одну руку, затем другую. С удивлением осмотрел их. – Кто я? Почему здесь, в этой яме?
Он встал на ноги, дотянулся до лопаты, лежащей у края ямы, положил черенок на угол, подтянулся и легко выбросил тело на поверхность. Вокруг холмики земли. Некоторые уже заросли травой. Над холмиками возвышаются столбики с табличками, на которых небрежно чёрной краской написаны номера. Рядом с его ямой свежий столбик с табличкой 1542. Он тоже должен был лежать под таким же холмиком. Это он почему-то точно знал. Ему стало страшно: сердце сжалось внутри и бешено заколотилось, по спине поползли мурашки, волосы на голове зашевелились и стали дыбом. Здесь нельзя оставаться, необходимо уйти от этого места, чем дальше, тем лучше. Он шёл от этих холмиков, от гранитных плит, от крестов каменных и деревянных, перемахнул через забор. Уходил от домов многоэтажных и этажных, от которых тоже исходила опасность, переходил шоссейные дороги и пешеходные дорожки, шёл напролом через заросли кустов и деревьев, пересекал ручейки, обходил водоёмы, шёл и бессвязно шептал:
– Кто я? Почему чувство опасности? Почему страх? От кого мне надо уходить? Где я?
Он часто останавливался, ощупывал руки, ноги, лицо. «Так кто же я такой?» Ещё была ночь. Он давно уже вышел за пределы города и шёл по территории пригородных построек: домов, дачных участков. Иногда ему попадались люди, но, увидев его, они резко уходили в сторону, а то и убегали. Впереди зеленел небольшой хвойный лесок. Он зашёл в него и углубился в заросли. А между тем на востоке тьма редела. Он остановился у небольшого ручейка. Долго и жадно пил воду. Здесь надо переждать день, а ночью идти дальше. Увидел отражение в воде. Волосы, торчащие во все стороны, совершенно белые, глаза стального цвета обведены темными кругами, широкие скулы и синий безобразный шрам от виска до подбородка. «Страшила». Он задержал дыхание и окунул лицо в воду. «Так это же я. Кто я? Где? Почему в светлое время должен отсиживаться в лесу?» Воздуху в лёгких не хватало. Отфыркиваясь, он выдернул лицо из воды. Пригладил волосы, вытер лицо краем тельняшки. Растянулся возле ручейка. Лучше не думать. От этих дум: – Кто? Где? Почему? – раскалывается голова. А вокруг птицы на все лады хороводили песенки, краешек солнца полностью расправился с тьмой, окрасил деревья, траву в яркие зелёные цвета. Он закрыл глаза и забылся тяжёлым сном. Во сне невнятно бормотал, вздрагивал всем телом. Очнулся от жаркого солнца и голода. Он подполз к мутному ручейку и попил водицы. И вновь в голове поплыли вопросы: «Кто я есть? Человек? Почему должен прятаться от человека?» Боль коснулась темечка, стиснула виски… А-а-а! Он застонал и отключился. Темнота, в голове спокойно, не надо задавать вопросы себе, иначе мир вновь взорвётся болью. Медленно открыл глаза. Солнце село, и вечер туманил окру́г. Он поднялся и пошёл вдоль ручья, подальше от того страшного места, там, за спиной, чувствовал безотчётный, ощутимый кожей, всем нутром страх. Шёл долго. За спиной остались город и пригород. С удалением от городских построек ушёл и страх. Солнце ещё не поднялось, когда он вышел на шоссе, шёл по обочине, редкие машины обгоняли одинокого путника. Остановилась старенькая побитая легковушка. Водитель высунулся в окно.
– Тебе куда, браток? Сядай, подвезу, одному скучно, да и в сон бросает…
Увидев обезображенное лицо, багровый шрам, седые космы незнакомца, водитель стушевался, страшно стало, но не рвать же машину, путник уже открывал дверцу легковушки.
– Где ж тебя так избили? – спросил водитель, трогаясь. – Поди, ещё и ограбили? – Он махнул головой в сторону города. – Да, городские бандюганы изобьют ни за что ни про что и последние гроши отнимут, им лучше не попадаться. Да, ты скажи: де тобе остановить?..
Он прикрыл глаза, слушая болтовню водителя, а тот словно пулемёт не умолкал ни на минуту.
– А я ажно з Киеву, к куму заезжав. Свинку свёз… – Водитель на секунду смолк, про себя подумал: «Во дурак, сболтнул лишнего, этот странный и страшный пассажир подумает, что у меня деньги с собой, да шарахнет по башке. Надо пояснить этому бродяге, что нет у меня денег…» – В деревне счас работы нима, денег нима, вот и приходится крутиться. Кум мясо продаст, вот и появятся гроши…
От бензинового запаха в салоне автомобиля, а может, от болтовни водителя у него зародилась боль в голове: растекалась от затылка к вискам, усиливалась, становилась невыносимой… Он заскрежетал зубами.
А над миром вставало солнце нового дня.
– Слышь, браток, – сквозь туманную обволакивающую боль услышал он испуганный голос водителя, – в двух километрах здесь деревня Р-ка. Тибе не туды?
Он махнул головой. Еле вылез из кузова, кажется, боль сковывает тело, сошёл с обочины, дотащился до ближайшего дерева и рухнул в траву.
А сердобольный водитель вдавил акселератор. «Вот и останавливай, ни тибе здравствуй, ни до свидания, ни тибе спасибочки, тильки страху натерпевся. Шоб больше кого подобрав, да ни в жисть…»
Тёплая земля успокоила, боль ушла, на смену ей пришёл голод, сдавливающий желудок. Воды рядом не было, нечем успокоить. Пошатываясь, он поднялся. Впереди видны дома ближайшей деревни, кажется, Р-ка, так её назвал водитель. Он пошёл туда. Возле крайнего дома на участке работала женщина. Он остановился у забора, не решаясь обратиться к ней. Она сама его окликнула.
– Що вытрищився? Йди куды йшов.
С трудом подбирая слова, откапывая их из глубин своего мозга, он заговорил:
– Я-я хочу есть. Могу отработать. Дайте что-нибудь покушать, пожалуйста. Извините…
Только сейчас женщина обратила внимание на мужчину. Багровый шрам во всю щёку, седые волосы, торчащие во все стороны, глаза голубые, совсем молодые. Роста высокого, крепкого телосложения, избитые, рваные армейские ботинки, грязные изорванные камуфляжные штаны, тельняшка в пятнах крови. Однако этот бомж, бродяга был чем-то симпатичен женщине.
– Проходь, – она огляделась вокруг: не видит ли кто, открыла калитку, – проходь швидче пид навис в летню кухню, та вмийся, а то схоже тижня[57] не вмывався.
Он ел неспешно, однако срывался: откусывал большими ломтями хлеб и ускорял движения ложкой. Вскоре тарелка, полная борща, оказалась пуста.
– Дай-ка добавки пидкладу.
Женщина сидела в сторонке и наблюдала за бродягой. «Совсем молодой, на бомжа похож, но не бомж, шрам на лице довольно свежий, может, дезертир, сбежал из армии, покалечен, совсем седой», – думала она и затем спросила:
– И звидки ты бижишь, куды прямкуешь?[58]
Как ни странно, он понял вопрос женщины. Решил рассказать ей всё, что помнит, всё, что произошло с ним за этот осознанный промежуток времени.
– Я не помню, как меня зовут, не помню, кем был раньше, чем занимался. Очнулся в яме на кладбище, оттуда и бегу. Бегу от страха. Ночью подвёз водитель легкового автомобиля. Двое суток иду из большого города, водитель автомобиля назвал его Киевом. Ужасно болит голова, до умопомрачения. Сейчас полегче. Не пугайтесь, если волна боли приходит ко мне, тогда сажусь на землю. Куда иду, тоже не знаю. Если можно, оставьте у себя, буду помогать, я умею работать. Может, к этому времени память вернётся, – он говорил медленно, подыскивая из глубин мозга слова, которые всплывали сами собой. – Это всё, что могу вам рассказать, – он замолчал.
Женщина почему-то поверила ему. Она не молода и повидала жизнь. «На преступника, на уголовника он не похож, на психа тоже. Однако с властями у него, похоже, проблемы… И говорит он искренне».
– Мени зовуть Валентина Игоревна. От бачишь лопату та грабли. Треба скопати и заборонити грядку. А я до суседки пиду, визначать[59] тебя будемо.
Он копал землю, боронил её граблями. Работа казалась знакомой, «наверное, когда-то брал в руки грабли, лопату», голова совсем перестала болеть, ушёл страх. Валентина Игоревна вернулась с молодой девушкой в рабочем ситцевом халатике. Они стояли поодаль, смотрели на работающего мужчину и разговаривали. Он понимал – решалась его судьба. «Куда идти, если женщины попросят уйти?..»
– Глянь, Марийка, який мужик гарный. Не смотри шо сивый, та лицо корявое, вижу – вин молодий. Каже, шо ничего не помнит. А ведь ему верю. Я бы оставила его у сэби, та муж, объелся груш, из командировки приезжает. Ну так шо, возьмёшь его на постой?
– Та страшнувато, а вдруг якийсь маньяк, убийца? А у мене донька.
– Ни, Марийка, глаза у него добри, тильки грусти и боли в них дюже багато, уж поверь мне, не зря в психиатрической лечебнице двадцать рокив отработала. Ему в сарайке, где кроликов держала, местечко выдели. Марийка, ни, ты посмотри, який работник…
– Ладно, Валентина Игоревна, – согласилась Марийка, – нехай поживе в мене. Як же мени його называти?
– Мигом узнаемо, а то сами назвемо.
Валентина Игоревна и Марийка подошли к нему. Он перестал работать и с беспокойством наблюдал за женщинами.
– Не згадали, молодик: як ваз звати, звидки родом?[60] – Валентина Игоревна неотрывно смотрела ему в глаза.
– Не помню.
Он не отвёл глаз: зрачки стали расширяться, радужные оболочки насыщаться синевой. «Так кто же я такой?..» Боль под черепной коробкой проклюнулась, нарастала, словно лавина в горах, замутила глаза, взорвалась яркой вспышкой и затем отступила так же мгновенно, оставив на лбу бисеринки пота.
– Тоди мы назвемо теби Ваней, Иванком. Будешь житы у Марийки.
Три месяца он живёт у Марийки. Память об его прошлом так и не вернулась к нему. Головная боль не покидает, возникает каждый день и через день. Однако он научился бороться с приступами: закрыть глаза, лучше сесть на землю и ни о чём не думать минут пять. «Уйти в безмолвие» – так он назвал это состояние.
Первую неделю он жил в сарайке, в чуланчике, отгороженном от домашней птицы (десятка курочек) деревянной стенкой. Но однажды, когда он мылся в бане, Марийка зашла к нему в моечную. Без зазрения совести осмотрев его ладную фигуру, сказала: «Дай-ка веничек, попарю тебе, тай спинку потру», – а вечером пришла к нему в пристройку и осталась до утра. С тех пор он переселился в избу. Он не знает, любит ли он Марийку и что это за чувство, что обозначает это слово, которое всплыло в его мозгу. Однако женщина нравится ему. Зато от её дочки Олесеньки, маленького человечка, наивного и милого создания, он без ума. Он не знает, были ли у него дети до потери памяти? Но он хотел бы этого. Он на седьмом небе от счастья, когда слышит заливистый смех девчушки, играет с ней, подбрасывает к потолку, дарит подарки, изготовленные им из древесины – куколок, свистульки, миниатюрную посуду, мебель, и у него сжимается сердце, когда вдруг девочка плачет от грубого маминого оклика или от ссадины, полученной во время игры. Если бы он был мужем Марийки, он категорически запретил бы повышать голос на ребёнка, а она позволяет иногда грубость (ребёнок от нелюбимого мужчины). Он понимает Марийку: одна воспитывает девочку, а тут ещё мужик (это про себя) на голову свалился. Он пытался найти работу, но в деревне Р-ка работы нет, а уйти от Марийки… Куда?.. Может, со временем. Нужны документы, удостоверяющие личность. А обращаться к местным властям он боится, и Валентина Игоревна категорически не советует.
В инструментах бывшего мужа Марийки он нашёл комплект резцов для работы с деревом. У него вдруг открылся талант искусной резьбы по дереву. Вот мастерит все дни в свободное время всякую мелочь, игрушки, свистульки и даже изготовил портсигар с секретом по своим чертежам и эскизам. А может, не по своим? Может, из другой, прошлой памяти? На внутренней стороне портсигара он вырезал вензель из букв «С», «А» и «К». Руки сами машинально, автоматически выполнили рисунок букв. Это подсказка из прошлого. Может, его инициалы? Иногда он хочет поковыряться в прошлом, нагрузить память, но боится приступов головной боли, боится сойти с ума. Как только пытается вспоминать, тут же приходит боль, раскалывающая голову на мелкие частички, от неё темнеет в глазах, тошнота подступает к горлу… И только погружение в «безмолвие» спасает его от потери «последнего» разума. Так он считает.
Его деревянные поделки Марийка продаёт на рынке. Хоть какая-то помощь. Он решил изготавливать больше портсигаров с секретом, может, отсюда придёт разгадка его прошлого.
Удачный день. Марийка распродала всю зелень, редиску, огурчики, помидоры, да поделки-игрушки Иванкины, а главное, деревянный портсигар с секретом загнала за цельных сорок гривен. Ой, верно, продешевила. Ушёл в лёт, покупатель даже не торговался. Ну, ничего, в следующий раз попрошу шестьдесят гривен или больше. Накупила подарков: для Иванки новую рубашку, а для Олеси сладостей… Как же она счастлива, что в её жизни появился Иванка: сильный, добрый мужчина. И дочка, Олесенька, души в Иванке не чает, с его сильных рук не слазит, да и он её любит, в песочке как дитя малое с ней играется. Видно, Бог послал ей счастье, только бы к Иванке не приходила память. «Ох, прости меня Господи! А ведь я, кажется, влюбилась! Мой Иванка… И называет он меня Маша, Машенька» – счастливо улыбаясь, думала Марийка. Сегодня задержалась на работе, уж темнеет. Да вот и дом. Вдруг её думы прервал грубый окрик:
– Стой, шалава.
На пути встал подвыпивший Тарас и трое его друзей, таких же пьяненьких. Ещё в девичестве Марийка дружила с Тарасом, а вышла замуж за Данилку, его дружка. Люди говорят, что дрались они за неё смертным боем. По девичеству ей приятно было это слышать, но сейчас она не хочет смотреть на Тараса, не хочет вспоминать своего бывшего мужа Данилку. «Да простит меня Бог так думать о погибшем муже, отце Олеси». Данилка с первых дней ревновал Марийку и избивал до крови. Она хотела уйти от него, да не успела. Данилку призвали в армию, через полгода привезли в чёрном гробу, погиб под Иловайском. Тарас тоже служил, тоже воевал с сепаратистами, был в плену. А сейчас пьёт беспробудно…
– Некогда мени з табою размовляты, дитына ждёт, – Марийка попыталась обойти пьяного мужика.
– Не спеши, курва, к хахалю своему спешишь, успеешь, ха-ха… – Тарас грубо схватил Марийку за руку. – Хочу по душам поговорить, – задышал перегаром.
Марийка не из робкого десятка. Торговка, вот уж несколько лет на рынке и не таких видывала. Она вырвала руку, подбоченившись, пошла на мужика грудью.
– Не о чем мени з табою гутарить. Яке право маешь обмовляти[61] мене? Хорошо, що не выйшла за тебе замиж, опомнилась. Пьянь!
– Да што с тобой говорить, шалава и есть шалава, не успела Данилу похоронить, а уж хахаля завела. И хто он такой? Где подхватила? Сдаётся мне, он донецкий сепаратист. Може, он и убил Данилку. Може, с ним и нагуляла. – Он повернулся к собутыльникам. – Перед тем как сгинуть, Данило мне говорил, что дочь не от него. – И вновь к Марийке. – Это ты его под пулю поставила, стерва. Слухай сюда, шалава рыночная, сегодня с тебя бутылка горилки, ни, две, а с завтрешнего дня по двадцать гривен в день, поняла, иначе халупу твою с огородом смешаем, хахаля твоего за кой-какое место подвесим.
В глазах у Марийки потемнело. Она бросилась с кулаками на обидчика, вымогателя.
– Вот тебе, дулю видел, а если Иванку тронешь, глаза выцарапаю…
Сильные мужские руки швырнули её на землю.
– Ну-ка, хлопцы, задерите-ка ей подол, поучу её крапивой…
Вдруг удар в челюсть отбросил Тараса к ногам его собутыльников.
– Женщин трогать нельзя.
Перед Марийкой стоял её Иванко. Он склонился над ней, поднял на ноги.
– Машенька, иди домой. За меня не беспокойся.
– Я никуда не пойду, они тебя покалечат, – Марийка ухватила за руку Иванко.
– Иди, милая, Олеся ждёт, беспокоится…
– А вот и сам хахалёк-фраерок заявился, – потирая ушибленную скулу, осклабился Тарас. – Ну шо, давай знакомиться, и боксу поучу не исподтишка, как ты подкрався, морда твоя корявая.
У Тараса в армии открылся талант к боксу. Упорный и здоровый как бык, он быстро освоил кое-какие удары, защиту. Тарас стал тренироваться в команде боксеров своей части и даже занимал призовые места на армейских соревнованиях. «Если бы не плен. Може, плюнуть на слово, данное сепаратистам, да вновь пойти в армию?» Он подходил к Иванко мелкими шажками, словно подкрадываясь, и вдруг резко выбросил правую руку, целясь в голову. Кулак пронзил пустоту, Иванко умело уклонился.
– О как? А так, – Тарас вновь на полшага приблизился к Иванко и рубанул снизу вверх, целясь в челюсть. И вновь пустота. Тарас попытался провести коронный свинг[62] – не получилось. Казалось, он сражался с тенью, так, кажется, говорят в боксе.
– Ребята, я не хочу драки, прошу вас, уйдите…
– Ну точно москаляка: «ребята, не хо́чу драки…» Ни, так не пойдёт, ты мне чуть скулу исподтишка не свернул, – хорохорился Тарас, – и хочешь увильнуть. Вызываю на честный бой. Еслив победишь, отпустим. Так, хлопцы? – подмигнул он собутыльникам. – Нет, то платишь контрибуцию, шо на Марийку наложили. Она знае.
Тарас стал в боксёрскую стойку. Удар левой в голову, в туловище, в голову, нырок вправо на сближение и свинг правой… – кулаки его молотили воздух. Вдруг ноги горе-боксёра оторвались от земли, прочертили полукруг в воздухе, тело со шлепком коснулось земли и осталось лежать без движения. Профессиональным движением Иванко потрогал пульс на горле Тараса. Дышит. «Откуда этот навык?» Каким-то седьмым чувством он почувствовал опасность. Дружок Тараса занёс над ним дубину. Кувырок к ногам противника. Удар снизу вверх. Тело обмякло и свалилось рядом с Тарасом. Минут десять будут отдыхать.
– Ребята, помогите товарищам, – сказал Иванко двум другим опешившим друзьям Тараса, – честное слово, не хотел. – И, не оглядываясь, неспешно направился к дому.
У ворот его встречала Марийка.
– Иванко, мне страшно. Где ты такому научився? Кто ты такой? – Она прижалась к нему. – Я никому тебя не отдам. Слышишь?
– Я и сам не знаю. Всё само собой получилось. Мне бы знать: кто я? Маша, у меня начинается приступ…
– Пойдём, пойдём, милый, в дом, – Марийка подхватила Иванко под руку и поспешила в дом. – Выпьешь таблетку, отдохнёшь.
На следующий день Марийка на рынок не пошла – и хорошо, что так сделала. Часов в одиннадцать возле дома остановился полицейский мотоцикл с коляской. С него слез участковый инспектор полиции лейтенант Сивко Борис Христофорович: высокий грузный мужчина лет пятидесяти с сизым носом, с набрякшими мешками под слегка выпуклыми глазами и с шикарными запорожскими усами. Он снял фуражку, вытер с лысеющего лба пот и застучал в ворота.
– Мария, отворяй ворота!
Дверца ворот скрипнула. Марийка, подбоченившись, встала на пути полицейского:
– Борис Христофорович, шо ж вы тарабаните, рядом с дверцей и кнопка звонка е.
– Може, разрешишь войти? Разговор у меня к тебе есть. Сигнал на тебя поступил. Говорят, жилец у тебя на постой объявился? Мне б его документик глянуть.
– Ой! Што ж это я, проходьте, Борис Христофорович, в тенёчек, сядайте за стил. Може, чарку горилки с устатку? Я зараз зберу… молоди огирочки, сальце и горилка як слеза…
– От горилки не откажусь. Дюже она у тебя хороша, забористая, – участковый инспектор принял с рук женщины стопочку самогонки, запрокинул её в рот, крякнул, широким жестом вытер усы и закусил ломтиком сала. – Та не суетись, Мария. Так кто у тебя проживае?..
– О-о, кум! Шо ж ты ко мне не зайшёв, – во двор Марийки через внутреннюю калитку вошла соседка, Валентина Игоревна. – К молоденькой, а? Так-то оно лучше, да, кум?
– Та не гони волну, Валентина, я к Марийки по делу, – ответил Борис Христофорович, сопровождая ломтик сала в рот.
– Ну да, по делу вин? Со стопочкой, тай закуской, – не унималась соседка и, обращаясь к Марийке, сказала, присаживаясь к летнему столику:
– Давай-ка, молодуха, неси ещё стопочку да настоечку, мы с кумом выпьемо да потолкуем.
Через час-полтора Валентина Игоревна вывела на улицу нетвёрдо стоящего на ногах инспектора.
– Ты уж, кум, не гони на своём мотоцикле, езжай-ка потихоньку домой да немного отдохни. А мы туточки порешаемо проблемы.
Проводив кума, Валентина Игоревна усадила за стол, за которым только что сидел инспектор, Марийку:
– Пригуби настойки, Марийка, разговор у нас будет серьёзный. Ну, шо, девка, решать тебе, что будешь делать с сожителем. Заинтересовались им органы полиции, поступили-таки на него доносы. А вин явно непрост, хотя и не помнит ничего, откуда-то убежав, про який-то погост сказывал, и выговор у его чисто москальский. Так что решай.
– Ни, Валентина Игоревна, Иванко никому не отдам. Я только с ним впервые в жизни узнала, что такое быть счастливой, впервые узнала, что это значит – любить. Ни, не можу.
– Я так и знала. Поэтому вам надо уезжать отсюда. Для этого понадобятся деньги. Христофорыч пообещал сделать ему документ, паспорт выправить, но за это запросил двадцать тысяч гривен. Да и на новом месте понадобятся деньги, чтобы устроиться на первое время. У меня есть кой-какие сбережения, потом когда-нибудь отдашь. Хотя подумай хорошо, Марийка. Вин хороший людына. Ну а как вернётся к нему память и окажется, что у него семья есть?
– Ни, Влентина Игорьвна, без него не смогу уже жить, – на глазах Марийки появились слёзы. – Бороться буду за его, а тебе спасибо, ты как мать у меня. В Сумах есть у меня родственники, туда и поедем. У меня тоже есть сбережения, и спасибо тебе, наставница моя, подруга верная. Сколько недоставать денег будет, займу у тэби…
Подруги: молодая и пожилая женщины, – обнявшись, сидели за столом, тихо разговаривали, иногда вытирали глаза краешками платков.
Через две недели на пустынном перроне местной железнодорожной станции стояла группа людей с узлами и чемоданами. Это были Марийка и Иванко, по паспорту Филипенко Иван Михайлович. На руках Иванки спала девочка лет трёх. Они уезжали в город Сумы. Провожала их Валентина Игоревна.
– Как обустроишься, пиши, Марийка. А ты, Иван, береги их…