Международный аэропорт Борисполь встретил жарой. Нудная процедура паспортного контроля затянулась. Таможенник изучил мой паспорт и отложил в сторону.
– Извините, господин Семешко, пройдите, пожалуйста, в зал прибытия, мы вас вызовем отдельно.
Пассажиров, которых отобрали для собеседования, оказалось человек десять. Меня пригласили одним из первых. В комнате предварительного осмотра было три человека. За столом передо мной расположился молодой юноша, судя по звёздочкам на погонах (две), инспектор третьего ранга, чуть в стороне за компьютером сидела девушка тоже в форме таможенной службы, справа у открытого окна, сливаясь с тенью от портьеры, стоял поджарый мужчина лет сорока пяти в цивильной одежде. Позицию он выбрал так, что его лицо оставалось в тени, зато он сам мог наблюдать за опрашиваемым.
Молодой инспектор перелистывал мой паспорт.
– Семешко Пётр Данилович… Вы украинец?
– Да, родился в Винницкой области, в селе Семёновке. Родители переехали в Сибирь, мне около шести лет было.
При моих словах девушка застучала по клавишам компьютера.
– Вы на пенсии?
– Да.
– Кем работали до пенсии?
– Нефтяник: от разнорабочего бурильщика, бригадира до мастера буровой установки. Объездил весь Тюменский север.
– Почему летели через Стамбул?
– Потому что нет прямого авиарейса из России в Киев. Друзья посоветовали. А на поездах не люблю трястись.
– Вы что-нибудь помните из вашего детства в Украине? – со стороны от окна, наконец, подал голос мужчина в цивильном, резко поменяв тему опроса.
«Похоже на перекрёстный допрос», – подумал я, а вслух ответил:
– Детские воспоминания… существенного ничего. Иногда, особенно после того как на пенсию пошёл, отдельные картинки всплывают: саман мешаю, ноги утопают в глине, помню, мама грушу даёт, она большая, ем, и сок течет, белокурую девочку, жила по соседству. – Наверное, старческая ностальгия.
– Вы совсем не старый, – подала голос девушка от компьютера.
– Спасибо за комплимент. Нет, милая, мне почти семьдесят лет.
– Ваша цель приезда в Украину? – решил перевести в официальное русло мой опрос или допрос молодой таможенник.
– Захотел посмотреть на места своего раннего детства, потянуло на старости лет на батькивщину, так сказать. Думаю: может, прикупить домик и доживать в родной деревеньке…
– У вас семья? – спросил мужчина в цивильном.
– Жена умерла три года назад, а детей так и не завели, – ответил я.
– Извините. А родственники у вас есть?
– Наверное, есть. В России родной брат был, но он умер, а с племянниками связь потерял. Возможно, в Украине найду родственников, мама была из большой семьи.
– Вы были в Крыму? – спросила девушка.
– Даже два раза. С женой отдыхали в Феодосии и Ялте. Однако это было ещё при СССР.
– Ну что же, господин, Семешко Пётр Данилович, добро пожаловать в Украину. – Эти слова произнёс молодой таможенник после лёгкого кивка мужчины в цивильном. – Напоминаю вам, что срок пребывания на территории государства не более девяноста суток. Вы должны иметь при себе билет на выезд из страны.
– Он имеется, – уточнил я, – но без даты обратного вылета.
– Ну что же, прекрасно, господин Семешко, извините, что задерживаем, но последний вопрос: как вы хотите провести ближайшее время? – Мужчина в цивильной одежде вышел из тени и подошёл ко мне.
– Хочу дня два-три погулять по Киеву, прежде чем ехать в Семёновку, – ответил я. – У меня остались восторженные детские воспоминания о городе, в котором побывал с моими родителями перед отъездом в далёкую Сибирь. Как сейчас помню: высокие красивые каменные дома; широкие улицы; цветущие деревья, наверное, это были каштаны; зелень и множество цветов на огромных клумбах и мороженое на каждом углу. – (И так я был артистичен в этот момент, что сам себе поверил, а вообще-то, никогда не был в Киеве и очень хотел бы посмотреть на прекрасный город.)
– Вы романтик, господин Семешко, могу предложить остановиться в гостинице «Голден Гейт Инн». Одноместные номера квартирного типа, недорогие, в районе старого Киева. Всего хорошего, – мужчина в цивильной одежде кивнул головой, мол, аудиенция закончена, – до города можете добраться на автобусе или на такси с вокзальной площади.
– До свидания. Обязательно воспользуюсь вашим советом.
Водитель такси попался из разговорчивых хохлов, приехавший на подработку с Западной Украины. Я не успел ещё сесть в кресло машины, а уже практически знал причину его переезда в Киев и родословную, представленную на мове. Узнав, что я из России, он перешёл на русский, говорил с акцентом, присущим украинцу.
– Так вам, значится, в «Голден Гейту». Гарный выбор.
– Да, таможенники предложили гостиницу «Голден Гейт Инн». Однако я хотел, чтобы вы час-два покатали меня по городу, провели, так сказать, экскурсии по знаменательным местам. Сможете?
От удовольствия, что сможет прилично подзаработать, таксист светился учтивостью.
– Та не вопрос. Я в Киеве таксую з 2014 року, знаю йёго як свои пьять пальцив, расскажу про город не хуже экскурсовода. Вам сподобается[63].
Два часа терпел несносного националиста. Нет, как водитель он неплохо знает город и хорошо осведомлён в истории. Мы объехали знаменитые Киевские соборы (Софийский, Владимирский), Киево-Печерскую лавру, проехали по главной улице-бульвару Киева Крещатику, он показал дом Булгакова, дом с химерами и прочие достопримечательные места. Как человек, по-видимому, очень разговорчивый, он много рассуждал. Однако во всех разговорах сквозил националистический настрой, где всё русское упоминалось негативно.
– Во, бачите, – говорил мой «гид», указывая на монументальную скульптурную композицию рабочего с голым торсом и крестьянина, установленную на берегу Днепра, – скульптура создана в совковый период, символизирует смычку крестьянина и рабочего. В народе говорят, шо рабочий, це Россия, пропил рубаху и требуе у крестьянина, це Украина, добавки, шоб тот зипун заложил за штоф горилки. И потому мы русских не любимо. У них своя пьяная философия. А в нашем крестьянине культивируем украинскую гордость. А зараз мы едемо по проспекту Романа Шухевича, национального героя Украины. Раньше назывався проспект имени генерала Ватутина. Тильки табличка осталась: «Палач, уничтоженный украинскими националистами». Хотить, покажу, – со смешком предложил таксист.
В конце концов надоела агитация натурального нацизма (похоже, таксист из семьи бывшего бандеровца, националиста), и я остановил его словесный поток:
– Послушайте, Вадим Кириллович (ФИО прочитал на карточке водителя), чем же вам насолила Россия и русские в частности? Вы же явно родились ещё в Советском Союзе, поди, октябрёнком, пионером, комсомольцем, а может, и коммунистом были…
– Ни, коммунякой не був…
– А ведь жили мы вместе: русские и украинцы, и неплохо жили.
Водитель удивлённо на меня уставился.
– Вы же казали, шо украинец? Россия ж беспардонно отняла у нас Крым и хоче оттяпать Донбасс.
– Да, украинец, – я вжился в роль Семешко и в этот момент был именно украинцем, – мы одной культуры, одной крови, мы славяне. И поверьте, Вадим Кириллович, среди русских очень много хороших людей, а право, с кем им жить, с Россией или Евросоюзом, – это про Крым и Донбасс, – выбирают люди, которые там проживают, не вы и не я. Тем более, киевские правители не вправе влиять на их выбор, на каком языке им говорить. Не вправе танками, самолётами заставлять их думать по-иному. «Вот, чёрт побери, не утерпел-таки, ввязался в полемику с западэнцем, бандеровцем. Семешко бы не одобрил…»
Таксист обиженно поджал губы и замолчал. Ну и чёрт с ним, мне с ним детей не крестить. У гостиницы высаживал уже враг: надменный и спесивый: дверцу угодливо не открывал, чемодан из багажника вытащить не помог, однако глазки его алчно блеснули, когда я рассчитывался долларами по курсу гривны за поездку и экскурсию по городу.
Время было ещё утреннее, впереди целый день. Я устроился в гостинице, плотно позавтракал. Решил сегодня же, не откладывая дела в долгий ящик, выполнить поручения в стольном граде Украины. А дел в Киеве было всего-то два: встретиться с Гребневым А. В., товарищем по учёбе в школе милиции Семешко Володи. Гребнев, возможно, узнал о судьбе сына, если нет, то поможет определить вектор поисков; передать родителям бойца из ДНР с позывным «Хлопчик» (Иващенко Борис Данилович) деньги. Их собрали его однополчане, и Михаил просил выполнить просьбу бойцов.
Позвонил Гребневу. Договорились встретиться в 19 часов в кафе на улице Богдана Хмельницкого. Определился, как добраться до родителей «Хлопчика».
И вот я у квартиры Иващенко Данилы Максимовича, отца «Хлопчика», сослуживца моего сына. Дверь открыл высокий, худой, слегка сутуловатый человек. Густая шевелюра седых волос, подковообразные пышные усы и пронзительный, недоброжелательный взгляд из-под лохматых бровей, мол: «Что тебе надо? Ходят тут всякие…»
– Вы Иващенко?
– Ну, я.
– Здравствуйте, Данила Максимович! Разрешите пройти? Я к вам от товарищей вашего сына из Донбасса, меня просили передать вам посылку, – без обиняков начал я.
– Здравствуйте! Проходьте на кухню, не разувайтесь. – Глаза Данилы Максимовича оттаяли, однако смотрели ещё недоверчиво.
– Кто там, Даня? – из комнаты донёсся голос женщины.
– Не беспокойся, Христюшка, это ко мне, по поводу работы.
– Здесь деньги. – Я протянул Данилу Максимовичу конверт с деньгами.
– Деньги я возьму, – сказал хозяин квартиры, усаживая меня к столу на кухне и плотно прикрывая дверь в комнату. – А то совсем в безвыходном положении. Пенсии лишили меня и жену как родителей коллаборанта. Тьфу! Слово-то придумали. Весь в долгах, как в шелках. Перебиваюсь мелкими подработками, да ещё жёнушка вот приболела, лекарства нужны, за квартиру задолжал… А вас как величают?
– Зовут Александром Ивановичем, я из Сибири, – не стал называться вымышленным именем, под которым приехал на Украину, почему-то полностью доверился этому суровому старику. – Наши сыновья вместе воевали на Донбассе и, наверное, были друзьями… – Я рассказал Даниле Максимовичу о ребятах всё, что узнал от их командира Михаила.
– Да, куда скатилась Украина. Отец мой, наверное, ворочается в гробу. Прошёл войну, устранял националистическое подполье «лесных братьев» в западной Украине. А теперь Бандера – герой Украины. Нет, хорошо мы воспитали своих сыновей, – в глазах Данилы Максимовича стояли слёзы, – не был бы таким старым, сам бы пошёл в ополчение Донбасса…
Иващенко оказался умным, проницательным собеседником и приятным человеком. Ушёл я от него только к вечеру и после дегустации, как сказал Данила Максимович, национального достояния, обязательного и постоянно пополняемого стратегического запаса каждого украинца: борща, сала и горилки.
– А как же ты, Александр Иванович, приехал в Украину, ведь с Россией отношения почти разорваны? И не ради же меня прибыл в Киев? – допытывал подвыпивший Данила Максимович.
– Открылись новые обстоятельства по гибели наших ребят, в частности моего сына. – Я достал портсигар и рассказал его историю…
У Данилы Максимовича блеснули глаза.
– Так, может, и мой Боря жив. Всё, что узнаешь, Александр Иванович, сообщи мне… Помог бы тебе в поисках, но Христюшка… Господи, поправилась бы… – Он заглянул в комнату. – Спит…
– Обязательно сообщу, Данила Максимович…
На встречу со мной Гребнев опоздал на целый час. Ниже среднего роста, толстый, словно шар, лысый. Он нервно оглядывался по сторонам, платком вытирал пот с лица и лысины.
– Вам письмо от Владимира Степановича Семешко. – Я протянул Гребневу конверт. Он, не читая, сунул его в карман.
– Вряд ли чем могу помочь вам в поисках сына, – почти шёпотом произнёс он. – Мне не звоните, и Владимиру скажите, что мои телефоны, кажется, прослушиваются и, возможно, за мной следят.
Гребнев поднялся и, не простившись, вышел из кафе. Да, я понял, что в поисках сына придётся рассчитывать только на свои силы. Гребнев мне не понравился, и что нашел в этом человеке Володя Семешко? Может, в молодости он был другим, со временем люди меняются.
От кафе до гостиницы не так уж и далеко: определил по карте, купленной ещё утром в киоске. Я решил прогуляться по городу. На город опускалась ночь, когда подходил к гостинице. Улицы были пустынны.
Вдруг впереди от дома отделился человек. В руках его была бита. За спиной различил ещё двух человек и тоже с битами. «Трое не десятеро». Мышцы расслабли, как на тренировке, готовые превратиться в стальные пружины. Я прислонился к стене дома, подготавливая себя к схватке.
– Слышь, москаль, шо так долго задержався? Поделись своими «бабками», и мы уйдём, – услышал я знакомый голос.
– А, Вадим Кириллович, это ты привёл свою бандеровскую кодлу. Подрабатываешь между таксованием.
– Это ты зря, москаль, узнав мени. – Таким образом таксист предупредил, что живым меня не оставит.
Первым необходимо нейтрализовать того, что впереди, раз он один, то сильнее и опаснее двоих находящихся в моём тылу, да и по фигуре видно – он довольно крупный амбал. Следует опередить нападающих, не дать им наброситься на меня одновременно. Круг сужался. Я метнулся в сторону двоих. Увидел их реакцию, нервные замахи битами, в то же время видел, как амбал, который был впереди, ускорился ко мне. Резко развернулся и бросился на амбала, на ходу выбросил ногу вверх, метя ему в голову. Удар получился. Амбал упал на колени, затем завалился набок. Я подошел к поверженному и поднял биту. Она была металлическая, да-а, от удара такой битой возможны травмы, не совместимые с жизнью. Двое других нападающих, среди которых был таксист, остановились в двух метрах. Они были поражены случившимся.
– Вадим Кириллович, что ж ты встал, подходи.
Я сделал шаг им навстречу. Они развернулись и бросились наутёк.
Столько событий в один день в стольном граде Украины – более чем достаточно. Нет, Киев не понравился, можно сказать, встретил враждебно. Пора покидать этот город. Спусти три часа я сидел в купе поезда Киев – Винница.
Монотонно стучали колёса поезда Харьков – Киев. Не спалось. Под перестук хорошо думается. Вот уже полтора месяца в Украине практически бессистемно ищу сына (иголку в стоге сена). Последнее время останавливаюсь в том или ином населённом пункте, хожу по рынкам и показываю торговцам Серёжин портсигар: «Не подскажете, где можно купить такой же деревянный портсигар?» Пока полный ноль. Хотя иногда казалось, ещё немного – и ухвачу ниточку. А иногда просто опускались руки, и всё чаще возникала мысль: «Пойду в СБУ и всё расскажу, там тоже люди. Скажу, люди добрые, помогите найти сына! И пусть арестовывают, пусть…» Мысли только запусти, затуманят сознание, последнее время всё чаще стал задумываться о смысле жизни. «Мне бы Серёжу найти, а там к Наташе… Почему же столько ненависти между людьми? Нет, ненависть сеют между нами политики, а простые люди добрые, отзывчивые. Такие на каждом шагу… А может, пойти на телевиденье? Пока рано, ещё поищу, в самый последний момент…» Два раза в неделю в условленное время выхожу на связь по интернету с Семешко. У него, похоже, тоже закончились идеи по поискам сына. После выхода на связь он звонит дочери: «Всё нормально!..» Однако предусмотрен экстренный выход на связь в любое время, и даже продумали кодирование информации, если понадобится. В общем, всё как в шпионских романах…
Поезд замедлил ход и остановился. «Сумы» – прочитал на вывеске вокзала. Не знаю почему, но быстро собрал вещи и вышел на перрон. Сейчас думаю, меня в тот момент вело провидение.
– Решил сделать остановку, хочу посмотреть город, – на недоумённый взгляд кондуктора сказал я.
– Тильки квиток, будьте ласка, перерегистрируйте. – Он дружелюбно махнул мне рукой.
По совету кондуктора в кассе вокзала переоформил билет и затем вышел в город. На востоке поднимался идеально круглый диск солнца, предвещая хорошую погоду. Утро красит города. Ведь они как люди: утром свежи, приветливы, доброжелательны, вечером слегка устают, становятся несколько раздражительными, ворчливыми. Так вот, было утро, и я гулял по городу, любовался им. По нынешним меркам город небольшой (население мене трети миллиона), чистенький, уютный. Его невысокие здания без вычурных архитектурных излишеств, однако, радуют глаз. Оказывается, город стар, и настолько, что «точная дата его основания не установлена». Только представьте: на территории города и его пригородов найдены останки поселений, которым свыше тысячи лет до н. э., а уже со II века н. э. здесь жили славянские племена, наши предки. Гулял по городу часа два. Вышел на какую-то площадь и упёрся в вывеску торгового рынка. «Овочевий ринок», – прочитал я. Время было ещё довольно раннее, и рынок только открылся. Покупателей было мало, торговцы суетились, ряды пополнялись товаром, которые подвозили подсобные рабочие. Неведомая сила подвела меня к рядам, заполненным горами овощей. Шёл вдоль рядов, машинально разглядывая лица продавцов, их помощников, редких покупателей. Меня заинтересовал высокий мужчина, подсобник, одетый в синюю робу в чепчике. Он выгружал с тележки лотки со всевозможной зеленью на прилавок. Мне показалось, что он ещё молод, хотя седина просматривалась под чепчиком. И что-то неуловимо знакомое было в его стройной фигуре. Нет, однозначно, он привлёк моё внимание. Я подошёл поближе. Мужчина выпрямился, снял чепчик, вытер от пота лицо, обезображенное шрамом. Седая прядь волос упала на лоб. Он поправил её знакомым мне жестом руки, чуть откинув голову назад. А глаза?.. Голубые глаза Наташины…
– Серёжа! – смог прошептать, только бы не потерять сознание. Голос перехватило, в глазах потемнело, ноги ослабли, однако пересилил себя. – Серёжа, ты!
Мы встретись глазами. Он смотрел на меня и не узнавал, зрачки расширены, по собранным складкам на лбу видно, что Сергей усиленно пытается вспомнить.
– Серёжа, ты не узнаёшь меня?
Лицо его исказила боль: видно было, как наполняла она глаза густой синью; зубы сцепились до скрежета, желваки вздулись на скулах; шрам побагровел. Ящик с огурцами упал на пол, они рассыпались по полу. Он сел на ящик, обхватив двумя руками голову.
– А-а! – стон вырвался из его груди.
Я присел рядом, пытаясь обнять его.
– Серёжа, родной, это я, папа…
Но он, по-видимому, ничего не слышал. Боль захватила его, обхватив голову руками, он качался из стороны в сторону и еле слышно стонал. Через весь зал бежала женщина в белом переднике, она на ходу доставала пузырёк с лекарствами.
– Иванко, коханый, на вот, – женщина склонилась над Серёжей, помогла ему проглотить таблетки, подала бутылочку с водой, – запей водичкой, родной. – Пристально, со злобой посмотрела на меня. – Шо вы ему сказали? Уходьте видсюды.
– Я его отец, я нашёл его и уйду только с ним.
Женщина поняла меня. В её глазах появился испуг, но она пересилила себя и тихо сказала:
– А я ёго жинка, мы пивгода живём вмисти. Да, у нёго повна втрата памяти на прошлое и вид чёго головна боль. Я называю его Иванком и вин згоден[64]. Вы, будь ласка, почекайте[65] нас туточки, апосля мы подемо до нас до дому, там и поговоримо.
Через час мы сидели в небольшой кухоньке однокомнатной квартиры, в доме хрущёвской[66] застройки 60–70 годов XX века. Подобные дома в то время объединяли, наверное, все города большой Страны Советов. Никто и думать не мог тогда, что наши народы – русские и украинцы – станут смертельными врагами.
Мария, так представилась молодая женщина, уложила моего сына в соседней комнате и теперь сидела напротив меня.
– Эта наша з Иванком съёмна квартира. Извиняйте, як вас по имени, отчеству?
– Александр Иванович, – запоздало представился я.
– Извиняйте, Александр Иванович, но мы поговоримо поки що без Иванка, тому що при вспоминаниии про ёго прошло жите у нёго визникают напади остри головни боли. Нехай поспыт. А тепер скажить, Александр Иванович: як вы доведить[67], що Иванко ваш сын?
Из походного чемоданчика я достал фотографию, где мы снялись всей семьёй (Наташа, я, Верочка и Сергей) незадолго до отъезда Серёжи в зону конфликта в Украине, на Донбасс.
– Фотографии более трёх лет, менее чем через год мы получили известие о смерти Серёжи…
– Да, це Иванко, извиняйте, Сергей, – Марийка буквально впилась в фотографическое изображение. – Вин так похож на маму, особливо голубыми глазами.
Дверь на кухню отворилась, вошёл Сергей.
– Извините, я всё слышал. – Он взял в руки фотографию. – Это моя мама? – В глазах его стояли слёзы. Усилия вспомнить туманили взгляд.
– Да, Серёжа, её звали Наталия…
– А-а-а… – Сергей где стоял, там и сел на пол. – Словно кто-то или что-то держит мою память, и при малейших всплесках просветления возникают боли, ужасные… – Он обхватил голову руками. – Машенька, таблетки, пожалуйста…
Марийка помогла Сергею встать и перейти в другую комнату, минут через десять она вышла, в глазах её стояли слёзы.
– Вин буде спаты, я дала ёму с успокаивающими таблетками ещё и сонные. Что же делать, Александр Иванович? У нёго всё чаще и чаще наступают приступы. Вин став як щепка.
– Вылечим Серёжу, с вашей помощью, Мария, вылечим.
– Александр Иванович, зовить меня на «ты», мне так проще.
Долго мы разговаривали с Марией наедине.
Она рассказала о том, как мой сын Сергей (Иванко) попал к ней, что живут они вместе уже более полугода. У Мари есть дочка Олеся, и Сергей её очень любит. Сейчас дочурку пристроили на недельку-две у тётки в деревне, пока они в городе подыскивают работу и жильё. Мария и Сергей в Сумах всего неделю: сняли квартиру и нашли работу на рынке. Серёжу уже здесь в городе осматривал врач, выписал таблетки от головной боли и посоветовал обратиться к местному светиле профессору по психиатрии. Мария даже выписала его фамилию: Гросман Яков Моисеевич. Однако, чтобы попасть к нему на приём, необходима двух-трёхмесячная зарплата Марии и Сергея.
Я, в свою очередь, вкратце поведал Марии: как сын ушёл в ополчение на Донбасс; о получении повестки его гибели; о смерти его матери, моей Наташи; как появились факты, противоречащие документу его гибели; как разыскивал его в Украине; как нашёл его случайно здесь, в Сумах.
– И всё же удивительно, само провидение помогло мне найти сына… и тебя, Мария. Спасибо тебе, Машенька, за сына…
А затем я разработал план последующих действий, который записал в блокнот. Возможно, повторяюсь, но составление «планов громадья», привитое мне сыном, стало чертой характера. Наташа называла меня и сына «планомораки». «На каждый чих, ребята, составляете напоминалку, когда можно просто выполнить намеченное». Марийка также высказалась по этому поводу (удивительное сходство):
– Вы, Александр Иванович, як Серёжа, шоб чегой-то зробыть, бумагу мараете.
Итак, мой план:
1) Мария и Сергей увольняются с работы;
2) Мы находим четырёхкомнатную квартиру в городе, желательно рядом с клиникой Гросмана;
3) Мария привозит дочь из деревни;
4) Мы переезжаем в новую квартиру (хочу жить рядом с сыном и с внучкой Олесей);
5) Встречаюсь с Гросманом (немедля);
6) Лечение Сергея (основное, немедля);
7) В дальнейшем все вместе переезжаем в Россию, в О-ск…
– Александр Иванович, а гроши у вас е? – скептически улыбалась Марийка, изучив «напоминалку».
– Ой, извини, Мария. Денег у меня достаточно, – я достал банковскую карту. – Это на первое время, на ней триста тысяч гривен. Возьми, пожалуйста! Мария, вы можете пользоваться средствами как вам заблагорассудится.
Мария согласилась с планом, и мы приступили к его реализации, буквально с сегодняшнего дня.
«Наташенька! Какое счастье, я отыскал сына! Это провидение. У него семья, дочка, однако он болен, ничего не помнит из прошлой жизни, но я, мы (его семья) постараемся вылечить его. Скоро мы всёй семьёй придём к тебе на могилу и поговорим с тобой…»
Он проснулся рано с чувством внутренней тревоги, наверное, от сна, который в разных вариациях последнее время кошмарил ночами. Хотя где-то в журнале прочитал, что сны протекают в основном в утренние часы и длятся довольно короткое время. А снились вначале тёмный сырой каземат, человек в белом халате со шприцем склонился над ним, затем яма. Он лежал на дне ямы, солнце светило в глаза, комья земли падали на лицо, на одежду…
Он открыл глаза. Голова была свежа и совсем не болела. Рядом лежала его Маша. Золотистые волосы разметались по подушке, во сне она по-детски шевелила губками… «Милая, родная женщина…»
И вдруг он вспомнил и явственно увидел другую женщину. Серые глаза, с сеточкой морщинок в уголках, лучились любовью, в пепельных волосах сединки. Она склонилась над ним. Коснулась рукой его лба, провела пальцами по впалым щекам. «Серёжа, ты обязательно вылечишься, вспомнишь всё, доверься папе…»
– Мама! – прошептали его губы.
Проснулась Марийка, прижалась к мужчине.
– Иванко, чего ж так рано проснувся?
– Машенька, я не Иванко, меня зовут Сергеем.
– Да, милый, да, коханый, конечно, Серёжей. Ты сгадав[68] усё? – Марийка с надеждой заглядывала в глаза любимому.
– Нет, память не вернулась, но мне, кажется, снился образ мамы, она говорила со мной. Может, из-за фотографии? А где отец? – Сергей решительно встал. – Я хочу говорить с ним.
– Вин уже ушёв, покы влаштувався[69] в готели, хоче зустрититься з професором Гросманом, опосля приде до дому к нам. Погодь, Серёжа, покы ты спав, мы с твоим татой обсудили план, мы хочемо вылечить тэ́бе.
– Каким образом? Может, самому? Мне кажется, если, превозмогая боль, заставить себя вспомнить всё, то прекратятся эти чёртовы недомогания.
Он заставил себя думать о фото, которое увидел у отца. Женщина на ней – мама, отец чуть моложе, чем ныне, и он – молодой, совсем не седой, без шрама… И тут же всплыл сегодняшний сон, словно на фотобумаге в растворе проявителя проступило неприятное лицо человека в белом халате. Бесцветные глаза навыкат в ореоле безволосых бровей и век, худой крючковатый нос с бородавкой на крыле ноздри, полоски почти незаметных тонких губ, оттопыренные уши, редкие белобрысые волосы на яйцевидном черепе. С воспоминанием появилась боль: молоточки, отбивающие барабанную дробь, превращались в молоты… Он сел на кровать, обхватил голову руками, пытаясь уйти в «безмолвие».
– Серёжа, давай доверимось Александру Ивановичу, твому тату, – словно издалёка, сквозь боль и вату «безмолвия», услышал он голос Марийки.
Уже с неделю большой дружной семьёй: Серёжа, Марийка, внучка Олеся и я, – живём в меблированной четырёхкомнатной квартире. Серёжа ежедневно шесть-семь часов проводит в клинике Гросмана. «Хожу как на работу, где выполняю функции лабораторной крысы», – шутит он, однако головные боли стали значительно реже. – «Сгораю от любопытства, хочу знать своё прошлое», – говорит он мне, глядя на нашу семейную фотографию. Профессор Гросман категорически запретил разговаривать на темы прошлого и о семье тоже. Серёжа это знает, однако ему, вижу по его пытливому взгляду, хочется поскорее обо всём узнать. Пока не сообщил сыну о смерти Наташи, его мамы. Не могу представить, как это сделаю. Но и об этом Серёжа знает, может, интуитивно догадывается: при виде фотографии у него наворачиваются на глазах слёзы.
А я нашёл себе отраду – внучка Олесенька. Милая, умная девочка. Мы читаем с ней книжки. У девочки хорошая память и она, делая вид, что читает сама, водит пальчиком по строчкам и повторяет практически всё, что я ей читал вслух ранее. Мы играем с внучкой во всевозможные игры, гуляем во дворе, ходим в кино… «Дедушка, – говорит мне внучка, – почему ты раньше не приходил? Столько лет я скучала по тебе». Сердце моё оттаяло от жестокости, творящейся вокруг, я без ума, в хорошем смысле этого слова, от девчушки. Не зря говорят, что большая любовь родителей приходит к детям твоих детей. «Наташенька, ты полюбила бы нашу внучку». Марийка прекрасная хозяйка. Кормит нас разносолами. Её борщи удивительно вкусны, котлеты восхитительны – тают во рту. Чувствую, от беззаботной, сытной жизни прибавляю в весе.
О том, что нашёл сына, не передал Семешко, решил сообщить после полного выздоровления Сергея, перед отъездом в Россию, когда понадобятся документы на выезд из Украины. А пока пересылаю краткие сообщения: «Ищу».
На завтра приглашён в клинику Гросмана.
Профессор Яков Моисеевич Гросман, высокий сутулый старый еврей, встретил меня у своего кабинета.
– Проходите, Александр Иванович, я хочу говорить с вами. Мы обследовали вашего сына, провели томографию головного мозга. Отклонений от норм не нашли, правда, слегка увеличена затылочная доля мозгового вещества, но этот фактор никак не связан с головной болью. Напротив, такие отклонения мозга присущи много думающим людям, философам, ораторам, головные боли у них фиксировались крайне редко. В своё время я занимался исследованиями людей с редкими отклонениями головного мозга, выпустил ряд монограмм и даже выдвинул теорию…
– Яков Моисеевич?..
– Ах да, извините, Александр Иванович, – смутился профессор, – я провёл несколько гипнотических сеансов с вашим сыном по восстановлению памяти. Однако практически не достиг результатов. Его память останавливается на образе человека в белом халате со шприцем. А дальше словно стена. У вашего сына способности к рисованию, и он нарисовал лицо человека в халате. Судя по портрету, я могу так охарактеризовать его: умён, даже, можно сказать, гениален, однако склонен к садизму, любит наслаждаться болью других, жаден и ужасный трус, но тщательно это скрывает. – Яков Моисеевич протянул лист ватмана с портретом, если можно так назвать рисунок, неприятного человека.
– Да-а, отвратительная внешность, – не удержался я.
– Предполагаю, – продолжил профессор, – нет, я полностью уверен, что вашего сына в плену дополнительно обрабатывали психотропными препаратами, из-за которых в купе с гипнозом у него утрачена историческая долговременная память. Что интересно, процесс формирования долговременной памяти, таламус и гипоталамус[70], и само тело памяти у вашего сына не нарушены. Он прекрасно помнит все фрагменты после восстановления сознания на кладбище. Ужасная история. Он помнит язык, математику, прекрасная моторика, судя по тому, как работает резцами по дереву. По моим предположениям, с вашим сыном работал очень грамотный специалист в области психотерапии. Он прекрасно знает, как бы попроще вам сказать, где, в какой ячейке лежат те или иные знания. Похоже, он специально удалил отдельные фрагменты долговременной памяти. В своё время я тоже этим занимался и даже написал небольшой труд о нейронном разнорезонансном воздействии…
– Профессор, извините, но я ни черта не понимаю в вашей науке.
– Да, извините, опять заболтался. Так вот, Александр Иванович, мне нужны наименования психотропных препаратов, которыми воздействовали на вашего сына, или их формулы. Я отправил кровь вашего сына на химический анализ, хотя уверен, что получу отписку, – у нас в Украине нет приличных лабораторий… – Яков Моисеевич увидел мою растерянную физиономию и приостановил свой монолог, смахивающий на лекцию. – Похоже, я опять заговариваюсь. Александр Иванович, предлагаю съездить в Киев к моему товарищу. Он преподаёт в Медицинском университете, прекрасный специалист в области психиатрии, профессор, академик. Я с ним созвонился, он заинтересовался вашим сыном. Думаю, что он знает человека, портрет которого нарисовал ваш сын. Если поедете, я передам своему товарищу письмо.
– Сегодня же на ближайшем поезде еду в Киев.
– Вот и прекрасно, письмо я уже подготовил, – профессор передал довольно пухлый пакет.
Утром следующего дня на Киевском вокзале неожиданно меня встретил невысокий мужчина лет пятидесяти пяти в светлом плаще и фетровой шляпе. Его круглое лицо излучало доброжелательную улыбку.
– Здравствуйте, Александр Иванович! Меня зовут Николай Михайлович. Я коллега, товарищ и ученик Якова Моисеевича, – сказал он, протягивая руку для рукопожатия.
– Как же вы меня узнали? Профессор ничего не сказал о том, что меня будут встречать в Киеве, я даже не сообщал ему номер поезда, – удивлённо ответил я, пожимая пухлую, однако довольно крепкую ладонь коллеги профессора Гросмана.
– Это в его стиле, он ведь прекрасный психолог, просчитал поезд, на котором вы поедете в Киев. Позвонил вчера, сказал: «Коля, встреть поездом №…», и красочно описал вас. Сейчас мы едем в университет, я там преподаю, декан факультета. Пойдёмте к машине…
Небольшое опрятное современное здание университета встретило нас тишиной коридоров, залов, аудиторий, лабораторий…
– Тишина перед бурей, завтра взорвётся оравой «учеников науки». Как же люблю эти минуты, – рассуждал Николай Михайлович, усаживая меня за стол декана медицинского факультета. – Александр Иванович, чай, кофе или чего-нибудь покрепче.
– Чай, пожалуйста, желательно покрепче.
Я пил чай с домашними плюшками, а Николай Михайлович с интересом читал послание от своего учителя. Как человек эмоциональный он вслух комментировал письмо Якова Моисеевича: «Интересно», «Но это же противоречит канону», «Совсем новый подход», «Если правда, то это переворот…» После прочтения он вперил в меня свой взор:
– Александр Иванович, с нетерпением хочу увидеть рисованный портрет этого злого гения.
Я показал рисунок, выполненный моим сыном. Николай Михайлович долго изучал его, а затем подошёл к шкафу и вытащил оттуда пухлый альбом. Перелистывая его, остановился на одной из страниц.
– Я, кажется, помню его. Да-да, это он. Выпуск 2000 года, медицинский факультет. Восемнадцать лет назад он окончил университет с красным дипломом. Его фамилия… – Николай Михайлович заглянул на обратную сторону фотографии, – да, фамилия его – Прокопчук. Отталкивающая внешность, однако молодой человек подавал надежды в медицинской науке, предложение остаться при университете на кафедре невралгии и психиатрии он категорически отверг. Где он сейчас, не знаю. Вот что, Александр Иванович, подходите завтра, к десяти часам, я постараюсь узнать всё о вашем злом гении.
Ровно в половине десятого я находился у дверей университета. Киевский медицинский университет напоминал разворошенный пчелиный улей. Его залы, лестницы заполнили стоящие, двигающие группами и поодиночке молодые люди, пёстро, но празднично одетые, одновременно они говорили, смеялись, похлопывали друг друга по плечам… Создавался фон жужжания. А ведь верно подмечено: «ученики науки» взорвали вчерашнюю благородную тишину Медицинус Альма-Матер. Николай Михайлович находился в окружении молодых людей. По его довольному сияющему лицу было видно, что человек несказанно рад, доволен встречей со своими учениками. Сегодняшнее мероприятие, начало учебного года, настоящий праздник для него.
– Николай Михайлович, поздравляю вас с началом учебного года! – Я бесцеремонно протолкался сквозь толпу студентов и потряс руку декану.
– А, Александр Иванович, вот знакомьтесь, мои ученики, без пяти минут светила медицинских наук, – обвёл он руками обступивших его студентов.
– Без пяти минут и нескольких десятков лет, – пошутив, поправил декана один из его учеников.
– Александр Иванович, вот ответ на ваш запрос, здесь всё об интересующем вас объекте. – Николай Михайлович подал мне со стола отпечатанный листок.
Уже на улице с нетерпением изучил содержание листа.
«Прокопчук Юрко Севалодович.
Родился 11 мая 1977 года в городе Львове, там же окончил среднюю школу с золотой медалью.
Проживал в городе Львове, на улица М. Коперника, дом 47, кв. 36.
С 1994 года по 2000 год обучался в Киевском медицинском университете.
В 2000 году с отличием окончил университет по специализации: “Невралгия и психиатрия”. Вручён красный диплом.
С 2000 года по 2004 год стажировался в одной из лучших клиник США, в клинике Джона Хопкинса.
С 2011 года работает в частной научно-исследовательской лаборатории закрытого типа по адресу: город Киев, улица Рижская, 3 (рядом с городской клинической больницей, Рижская, 5).
В 2013 году защитил диссертацию. Тема закрытая, проходила по военному ведомству.
Не коммуникабелен, друзей среди однокурсников не имел, во время учёбы снимал квартиру, на четвёртом курсе перешёл в общежитие, общественной жизнью университета не интересовался, спортом не занимался. По мнению однокурсников: жаден, труслив, недалёкий, можно сказать, грубый в части дружеских, человеческих отношений, однако высокого о себе мнения…»
«Как же в одном человеке могут уживаться столько отрицательных человеческих качеств и в то же время – гениальность?» – думал я, направляясь на улицу Рижскую, к месту предполагаемой работы Прокопчука. Плана его найти не было, решил действовать на авось: проверить указанный адрес, а дальше думать.
Нет, последнее время мне положительно везёт. Прокопчука я увидел на улице Рижской, не доходя до лаборатории, мы буквально столкнулись с ним нос к носу. Он шёл, помахивая портфелем-кейсом, навстречу мне. Я стушевался и свернул в ближайшее кафе, Прокопчук зашёл вслед за мной. Мы сидели за соседними столиками. Исподволь я следил за ним. В действительности он был ещё более отвратителен, чем на рисунке сына. Прокопчук пил пиво и щёлкал клешнями омаров, разгрызая их зубами. Я же цедил нелюбимый кофе и лихорадочно думал: «Как мне подойти к нему? Напрямую рассказать о сыне и затем спросить антидот, формулы препаратов, которые он ему вкалывал? Нет. По внешности этого человека понятна его сущность: сто раз обманет и сто раз предаст… Он трус, на этом я постараюсь построить разговор с ним… Положусь на волю случая…»
Между тем Прокопчук, насытившись омарами, напившись пива и скрупулезно рассчитавшись, вышел на улицу. Я поспешил за ним. Народу на улице не было. Всё же окраина города и время рабочее. «Пора», – решил я. Сблизившись с Прокопчуком, ткнул ему палец под ребро:
– Не оборачивайся, не то прикончу…
Я не ожидал от него такой прыти и активности. Он вдруг резко поднырнул под уличное ограждение и рванул на другую сторону улицы. Взвизгнули тормоза машины. Тело Прокопчука взлетело в воздух и распласталось на асфальте проезжей части. Портфель его упал к моим ногам. Я поднял его и поспешил покинуть место аварии.
В этот же вечер я выехал из Киева, а утром следующего дня спешил в клинику Гросмана.
– Вот, Яков Моисеевич, – протянул бумаги из кейса, – всё, что сумел достать. А Прокопчук попал под колёса машины. – И я рассказал профессору о неудачной попытке поговорить с человеком, который, как с лабораторной мышью, проводил опыты с моим сыном.
На следующий день Яков Моисеевич сам пришёл ко мне на съёмную квартиру. Он был взволнован.
– Александр Иванович, желаю говорить с вами. Всю ночь читал опусы этого злого гения психиатрии. Написаны они на мёртвом языке – латыни. Еле дождался утра и вот пришёл до вас сам. Это ужасно. Доктор Йозеф Менгеле[71] святой супротив этого злодея. – Глаза Гросмана гневно сверкали сквозь очки. – Молю Бога, чтобы он канул в геену огненную, чтобы издох под колёсами автомобиля. Александр Иванович, Прокопчук точно погиб в автокатастрофе?
– Не знаю, Яков Моисеевич, ведь я тут же ушёл с места аварии, для меня оставаться там было небезопасно.
– На его совести тысячи жизней людских, тысячи, и он так просто описывает свои опыты в своём дневнике. Ваш сын под номером 1542, я вылечу его. Это что же за лаборатория такая, где можно запросто пытать людей, да-да, именно пытать…
Яков Моисеевич сдержал своё слово, вылечил моего сына, к нему вернулась память. И мы всей новой большой семьёй выехали в Россию. Уезжали из Украины проверенным, испытанным путём через Стамбул.