Родился я в медвежьем углу, в дальнем таёжном селе Томской области. Отца с матерью не помню. Мама умерла после моего рождения, а через год сгинул в тайге отец. Воспитывала меня бабушка, невысокая, слегка сутулая старушка, всегда в чёрном одеянии. Я никогда не видел её улыбающейся, а тем более смеющейся, однако глаза у неё были добрыми, светящимися внутренним, сердечным светом. Отношение к моей бабушке в селе было неоднозначное – кто-то считал её знахаркой, кто-то колдуньей, а кто-то настоящей ведьмой. Летом бабушка каждый день уходила в лес, собирала травы. Я всегда был при ней. Срывая ту или иную травку или выкапывая корешок, она наговаривала:

Или

В доме бабушки всегда стоял запах лета, стены увешаны засохшими травами и цветами, и всегда у нас были люди. Одних она лечила заговорами, других травами и настоями, третьих просто тихо поучала:

– Ласкова будь с муженьком-то, чайком напои. В чай не забудь сей измельчённый корешок бросить. Да спать уложи.

Но однажды увидел и такую сцену: бабушка занесла свою сухую, суковатую палку на одного из посетителей, спина её выпрямилась, она, казалось, нависла над ним, глаза сверкали гневом.

– Прочь с глаз моих!

Мне исполнилось семь лет. Однажды вечером, перед сном, ко мне на кроватку подсела бабушка и тихо заговорила:

– Скоро я умру. Ты будешь жить с чужими людьми.

Мне хотелось заплакать, но слёз не было, хотелось закричать: «Не умирай, не надо…», но язык онемел, а бабушка продолжала:

– Я могла бы передать тебе свои знания сейчас, но нельзя, можно только по женской линии. Твоя мать не послушалась и вышла замуж за твоего отца. Вот и настигла их кара. Когда ты станешь взрослым, к тебе придут необыкновенные силы, с помощью мысли сможешь управлять людьми и живой тварью. Но никогда, слышишь, никогда не используй свой дар против людей.

Я ничего не понимал, испуганный, вжался в кроватку. Бабушка погладила меня по головке, поцеловала в нечёсаные вихры, и я уснул, проснувшись утром, ничего не помнил.

Через месяц бабушка умерла. Меня увезли в детский дом, находящийся в городе Томске. Времена тогда были сложные, в детском доме не хватало одежды, обуви, да и с продовольствием были проблемы. Ребята в детский дом попали в основном из бывших неблагонадёжных семей. Некоторые прошли школу скитаний, беспризорничали, поэтому украсть на стороне (например, на городском рынке), подраться, покурить, непристойно выразиться было не зазорно. Мальчиком я был общительным и быстро освоился в детском доме, стал таким же шпанистым, как и другие воспитанники. Всё реже я вспоминал бабушку, тихую, безмятежную жизнь в деревне, правда, иногда задумывался над странными словами бабушки, однако не придавал им значения. В детском доме среди ребят происходили ссоры, драки, ну а с городскими дрались, как говорится, без перерыва на обед. Из своих меня никто не трогал, и даже уважали. Не то что бы я был самым сильным, нет, ребята не выдерживали моего взгляда. Помню, я только появился в детском доме, ко мне подошёл старший мальчик по прозвищу Волдырь. Он горящую папироску зажал в кулаке, когда при курении его поймала воспитатель. От этого на ладошке образовался волдырь. Ладонь долго болела и не заживала, и ребята прозвали его Волдырь. Он подошёл и сказал:

– Новенький? Будешь у меня рабом, за это никто тебя не будет обижать.

– Нет, – насупился я.

– Чё? – Волдырь размахнулся, чтобы дать мне затрещину, но, поймав мой ненавидящий взгляд, так и замер с поднятой рукой. – Псих, – буркнул он и отошёл прочь.

Подобная ситуации произошла при стычке с городскими. С ними у нас шла непрекращающаяся война. То они нас подловят, то мы их. Как-то мы с Валеркой, моим другом, дежурили в классе, задержались и возвращались из школы вдвоём. Обычно мы, детдомовские, чтобы не напали на нас городские пацаны, шли из школы ватагой. А тут только двое, вот и окружили нас городские, человек десять.

– Бить будут. Против десятерых бесполезно драться. Как только ударят, сразу падай, закрывай голову и лицо, – поучал Валерка, – долго бить не будут, попинают и уйдут.

Отбросив портфель и засунув руки в карманы брюк, я поджидал нападавших. Пусть думают, что у меня в кармане ножик.

Перед нами остановился главарь городских пацанов, невысокий опрятный мальчик в крепких кожаных ботинках.

– Чистюля, сын нашей училки, сильный, больно ногами дерётся, у него на ботинках подковки, – шепнул Валерка.

– Что, попались, наших вчера побили, придётся вам сегодня ответ держать, – незлобно сказал Чистюля, наматывая на руку ремень.

«Видишь ножик, полезешь, кого-нибудь порежу или насмерть зарежу», – мысленно нашёптывал я, буравя главаря взглядом.

Минут пять городские стояли перед нами, не решаясь напасть. Наконец, Чистюля не выдержал.

– Ладно, пойдём, пацаны, у них ножики, что с психов взять…

За мои способности деморализовать противника взглядом ребята придумали мне прозвище – Вий. И если где-нибудь происходила драка, ребята звали меня, совсем как по Гоголю:

– Вия! Приведите Вия сюда!

Школу я закончил в 1941 году. 21 июня, за день до объявления войны, состоялся выпускной вечер. А на следующий день ребята нашего детского дома, выпускники школы, пришли в военкомат. В метриках мы исправили дату рождения, чтобы было восемнадцать лет – призывной возраст. Но в действующую армию взяли только меня, только мне поверил военком, наверное, из-за моего умения внушать.

Позднее, после войны, я узнал, что все мои сверстники, мои друзья из детского дома, кто в этом же году, а кто позднее, ушли всё же воевать, и на всех заведующая домом получила повестки о смерти или пропаже без вести.

Два месяца я провёл в военных лагерях под городом Томском. Перед отправкой на фронт получил увольнительную и приехал в родной детский дом. Я гордился военной формой, ведь я был первым воспитанником, уходящим на войну (кто знал, какой жестокой и долгой будет война). В тот день в детском доме работал городской фотограф, и он запечатлел весь наш дружный дом. Посредине поставили меня в солдатской форме.

Первое, так сказать, боевое крещение я получил в составе 366-й дивизии в районе станции Тихвинской на Волховском фронте. Затем в 1942 году окончил месячные курсы разведчиков и служил разведчиком до 1943 года, до тяжёлого ранения, после которого вчистую был уволен в запас.

Свои удивительные способности воздействовать на других людей посредством мысли я впервые использовал и осознал, так сказать, на практике в 19 лет. Было это в 1943 году под Курском. Служил я тогда в разведвзводе при штабе Н-ского стрелкового полка, имел звание сержанта и состоял на должности замкомвзвода. Поступает приказ: во что бы то ни стало добыть «языка» и доставить его в штаб полка. Стоял июнь месяц. Ночи светлые, местность, хоть и овражистая, но открытая. Концентрация боевой силы и техники (что с немецкой стороны, что с нашей) – огромная. Воздух насыщен смертями, я чувствовал это. Вот в такой обстановке моя группа должна была захватить языка. Предчувствия у меня были уж очень нехорошие, и поэтому я настоял, чтобы группу захвата уменьшили до минимального числа, до трёх человек. Выбрав более-менее тёмную ночь, группа вышла в поиск. Миновали нейтралку, без звука проползли под заграждениями. Вот и немецкие траншеи. Перевалили через бруствер, и вдруг яркий электрический свет ударил в глаза. На меня навалилось несколько фашистов. Последнее, что помню, перед тем как на мою голову обрушился приклад винтовки, – взрыв гранаты, кто-то из моих друзей дотянулся до пояса и выдернул чеку.

Очнулся в землянке, связанный по рукам и ногам. Лежал с закрытыми глазами, не подавая признаков жизни. Мысли застыли в тяжёлой гудящей голове. «Эх, как глупо погибать…». И вдруг, мне показалось, в мозгу сверкнула вспышка. Боль ушла, голова прояснилась. Перед взором встала моя бабушка. Спина выпрямлена, как тогда в гневе, глаза сверкали:

– Ты забыл, ты можешь мыслью управлять людьми. Ты можешь…

Я напрягся. Отчётливо услышал немецкую речь. Немецкий язык я знал хорошо – неплохо учился в школе и совсем недавно прошёл курсы при штабе. По разговору я понял, что в землянке было два офицера и, похоже, два бывших приятеля. Один из них только что прибыл с пополнением и, кажется, из Франции, другой, по-видимому, давно воюет на Восточном фронте.

– Йоган, за этого русского и успешно проведённую операцию мы получим по железному кресту! Возможно, дадут краткосрочный отпуск! – восторженно произнёс офицер из Франции.

– По шапке, как говорят русские, мы с тобой получим, Хельмут, – ответил тот, что воевал здесь давно.

– Зачем нам шапки, Йоган?

– Это значит, мы получим по выговору, и хорошо, если начальство ограничится только выговором.

– За что? После допроса пленного мы принесём в штаб ценную информацию. Не придётся посылать разведку за линию фронта.

– Во-первых, Хельмут, операция по задержанию проведена отвратительно, два врага унесли жизни пятерых наших солдат…

– Но, Йоган, это война.

– Во-вторых, этот русский ничего не скажет, он из элитного подразделения, из разведки…

– Но…

– Хельмут, это тебе не Франция, здесь за каждый чих наград не дают, лучше посмотри русского, он должен уже очнуться.

Хельмут подошёл ко мне и тронул кончиком сапога. Я открыл глаза. Наши взгляды встретились.

– Йоган, – в страхе прошептал немец, – какой ужасный взгляд…

Руки его опустились, в глазах пропали искорки живости, веки приспустились, и весь он обмяк.

Я понял, что он полностью в моей власти.

– Возьми нож и разрежь верёвки на ногах и руках, – мысленно приказал я, а для верности прошептал команду на немецком.

Немец достал перочинный нож из кармана и стал пилить мои путы.

– Что ты делаешь, Хельмут? Прекрати! – крикнул второй офицер, доставая из кобуры пистолет.

– Положи пистолет, ты подчиняешься мне, – стараясь поймать взгляд офицера, приказал я. – Надень маскхалат и собери документы, карту, ты проведёшь меня через охранения к русским позициям. Часовым будешь говорить, что я ваш разведчик, и ты лично провожаешь его до нейтральной полосы.

Офицер, словно в сомнамбулическом сне, безропотно исполнил указания.

«Получилось», – ликовал в душе я. Один из врагов складывает стратегическую карту в планшет, другой с перочинным ножичком ждёт указаний.

– Спи, – приказываю я ему, – лучше умри.

Офицер, сделав два шага в сторону походной кровати, рухнул на земляной пол.

– А ты пошёл, – подталкиваю в спину второго офицера. – Напоминаю, ты провожаешь своего разведчика к русским.

Посты дозорных миновали успешно, офицер невнятно что-то говорил солдатам, те недоумённо козыряли. Вышли к окопам переднего края.

– Вперёд! – скомандовал я. – Ты покажешь мне проходы в минном поле.

Проползли под заграждениями. С нашей стороны заграждений не было. Наши позиции были уже совсем рядом, в сотне метрах. И тут произошла оплошность, я потерял бдительность, я заспешил, обогнал немца и пополз впереди. Вдруг сильный взрыв подбросил меня высоко в воздух. Немецкий офицер, ползший в нескольких метрах за мной, подорвался на нашей противотанковой мине. Сознание я не потерял. Почувствовал и даже увидел внутренним зрением, как из правой ноги из вен и артерий толчками струилась кровь. Усилием воли остановил кровотечение. Финкой отрезал остаток ноги, чтобы не мешала ползти. Через десять минут я достиг наших траншей и упал на руки бойцов.

– В ста метрах немецкий офицер подорвался на мине. Планшет, найдите планшет, он у него, – прошептал я и потерял сознание.

Через неделю в этих местах произошло сражение. С обеих сторон погибли сотни тысяч людей. А моя война на этом закончилась. И кто знает, выжил бы я в этой мясорубке?

После полугода скитаний по госпиталям я выздоровел. Потянуло в места моего детства, юности. Первым делом приехал в Томский детский дом. Мои сверстники, друзья воюют с врагом, некоторые уже погибли, а я инвалид, передвигаюсь на костылях. В глазах воспитателей видел сострадание и жалость, которые не смог стерпеть. В детском доме не провёл и дня, собрался и уехал в деревню, в которой родился, где когда-то жили моя бабушка и родители. Бабушкин дом был сожжён. Когда односельчане узнали, чей я сын и внук, то у многих появился страх. В глазах их читалось: «Внук ведьмы приехал. Что же будет?» Здесь я тоже не пробыл и дня. Деревенские облегчённо вздохнули и с удовольствием выделили мне подводу до райцентра. В конце концов, я выбрал самую отдалённую, самую глухую деревушку в Томской области. Так я оказался в Троицком. Война и сюда дотянула свои кровавые руки. В деревне остались женщины, старики и дети. Мужчины воевали с немцем. Меня поселили в доме, в котором раньше жил лесник. Трагическая судьба постигла его и членов его семьи. У лесника было трое сыновей, и они ушли на фронт. Похоронки пришли на них почти в один день. Вначале погиб младший. Чтобы поберечь жену (она была сердечница), лесник припрятал похоронку. Но через день-два пришло письмо. Письмо получила жена лесника. А в нём командир роты, в которой служили старший и средний братья, написал, что братья погибли геройски, что их пулемётный расчёт не отступил, бился до последнего патрона, уничтожил множество фашистов, и таким образом они отомстили за смерть вашего младшего сына, погибшего месяцем ранее… Так и не дочитала бедная женщина письма – упала замертво. Лесник не смог перенести постигшего горя. Умер через неделю. Таким образом, невольно я стал наследником дома и заодно стал выполнять обязанности лесника. Начальник из райцентра рассказал, что надо делать – в основном следить за состоянием лесного участка и фауны, его населяющей. Мне выделили лошадь и подводу для объезда лесных угодий. Первым делом с помощью топора и пилы изготовил деревянный протез. К деревяшке приладил ремни, тряпки и стал учиться ходить. Через два дня выбросил костыли. Работа и лес успокаивали меня и лечили.

Удивительно, оказывается, в лесу я вспоминал все поучения бабушки, словно она вновь нашептывала мне их: «…Хвощ – ёлочка травная, сырость любит, но больше солнце, вот и растёт на полянке ближе к деревцам. Тот, что у болот произрастает, трогать не надо, больно ядовит, а вот на полянке здоровая травка. Молодой побег дюже от заворота живота помогат, если сутки томить его в подогретой водичке, однако не в кипятке. Потемнела верхушка – бесполезная травка, только для потомства годна…»

Заметил я в себе способность видеть свечение, исходящее от людей, по которому мог определить недуг человека. Свечение тёмного цвета или совсем грязного исходят от поражённого больного органа.

В способностях воздействовать на людей взглядом, мыслью я не сомневался. Опробовал эту способность на животных – получилось. В одном из объездов лесных угодий увидел косулю, животное пугливое и осторожное, пасшуюся на полянке. «Не бойся меня, я твой друг», – мысленно приказал ей, и она позволила подойти к ней и погладить.

Самое удивительное то, что все эти способности я воспринимал как нечто знакомое, только забытое, и сейчас память возвращала свой долг.

Как-то само получилось так, что ко мне стали приходить люди со своими недугами, и я помогал им. Верно, с того случая, когда я помог мальчугану. Его ужалила змея в ногу. Местная фельдшерица решила удалить яд с помощью операции. Нога распухла, почернела, яд поедал тело. Мальчик находился в бессознательном состоянии. Везти его в районную поликлинику за сто километров – верная смерть. И я решился помочь, мобилизовал все свои внутренние силы. Чувствовал, как в кровь мальчика проникают частицы яда, разрушая стенки кровяных сосудов. Яд надо уничтожить, нейтрализовать, обезвредить, вытолкнуть из тела. Листья подорожника для примочек ранки и распухшей ноги, настой из зверобоя помогут очистить тело мальчугана. Таким образом, я спас мальчика. А ещё я понял, что организм человека, подобно фармакологической лаборатории, способен изготавливать всевозможные вещества, которые могут вылечить или убить. Рецепт вещества иногда следует подсказать организму. И эти способности я также черпал изнутри себя. Кто, когда вложил в меня эти знания?

С той поры я стал деревенским знахарем. А знахарь в деревне – ещё и ведьмак, колдун. Ко мне стали приходить не только лечиться, но и с вопросами, в основном – жив ли тот или иной член семьи? По фотографиям, по личным вещам человека, о котором интересуются, я мог воспроизвести духовное тело и мог разговаривать с фантомом. Мои «предсказания» всегда были верными. Я отпустил бороду. Никто не видел во мне молодого человека. Да и я сам чувствовал себя пожилым, постигшим жизнь старцем. Груз знаний, этот дар, свалившийся внезапно, состарил меня.

Закончилась война. В деревню стали возвращаться мужчины. Жизнь в деревне налаживалась. В конце сороковых годов Троицкое преобразовали в совхоз. Я, кроме работы лесника, стал исполнять обязанности объездчика.

Отношения с односельчанами у меня ухудшались. Я видел в людях чёрные мысли: о собственной выгоде, о стремлении обогатиться, обмануть товарища, соседа. «Обмани ближнего, ибо он обманет тебя». Во мне же люди видели сверхъестественную, необъяснимую силу, меня боятся, обходят стороной. Всё больше времени я провожу в лесу, в тайге.

С некоторых пор завёл тетради. В одной описываю жизнь свою, в другой – опыты по познанию окружающего мира, записи о действии трав, их сочетаний вкупе на организм человека.

В один прекрасный майский день я увидел мальчика. Слегка голубоватая аура светилась над ним. Я понял: это судьба…

* * *

В этом месте часть листов были вырваны из тетради. А на странице, следующей за вырванными листами, я прочитал карандашную приписку:

«Тетради с записями передаю тебе, мой мальчик. Ты найдёшь их. Знаю, станешь учёным, коим хотел быть и я. Надеюсь, мои знания, полученные таким необъяснимым образом, перейдут к тебе».