– Так вот, мне было тогда лет десять, и я стал свидетелем необыкновенного общедеревенского психоза, – начал рассказ Сергей Александрович.

Как-то летним вечером возвращался Егор Михайлович после работы домой. Работал он лесником, а заодно исполнял обязанности объездчика. Была такая должность в деревнях – охранять поля с посевами сельскохозяйственных культур и сенокосные угодья от потравы их скотом и от нечистых на руку людишек. Шёл не спеша, слегка прихрамывая, по деревенской улице. За ним понуро плелась его лошадка, запряжённая в телегу, на которой лежала небольшая копёнка свежескошенного сена. Рядом с лошадью бежала собачонка неопределённой породы, вроде дворняжки. Около одного из домов на брёвнах сидела кучка мужиков, лениво переговариваясь и лузгая семечки. В центре восседал Терёха: лентяй, бездельник, пьяница и драчун, острый на язык мужик неопределённого возраста (если отмыть да приодеть – лет тридцать будет, а если как есть, немытый, нечёсаный, вечно в грязной рубахе, то на все пятьдесят потянет). Терёха года два отсидел в тюрьме за мелкую кражу, хотя утверждал, что пострадал за критику высших эшелонов власти. А вообще, он гордился тюрьмой, сыпал при разговоре блатным жаргоном и по самому факту имел авторитет у определённой части деревенских жителей. Несмотря на довольно солидный возраст, был не женат. Из хозяйства, окромя двух куриц, ничего не имел. Увидев лесника, он громко с издёвкой крикнул:

– Слышь, колдун, ты, говорят, на языке зверей ботаешь? Покажи, а? Поболтай хотя бы со своей собачонкой.

Егор Михайлович даже не повернул голову в его сторону. «С глупцами связываться – себе дороже».

Тогда Терёха поменял тактику.

– Видали, мужики, себе лучшую травку с лучших угодий накосил, а нам объедки, «возьми, боже, что мне негоже», – сказал так, чтобы объездчик услышал.

Егор Михайлович остановил лошадь.

– Сено накосил для лошадки и на лесных неучтённых полянках.

– Знаем ваши неучтённые полянки с клевером. Что ты, колдун драный, что начальнички – одним миром мазаны. Себе в первую очередь накосите, а нам, простому люду, остатки. Скотина зимой с голода пухнет, – завёлся Терёха.

– Откуда у тебя скотина, Терёха?

– Не за себя радею, за общество.

Понял, видно, Егор Михайлович, что зря связался с Терёхой, да и обидел тот его неприятными словами, и потому тихо и только в уши крикуну вложил:

– Что раскричался, у тебя дом горит.

Над домом Терёхи густо поднимались клубы дыма.

– Ах, мать твою, горю, мужики, горю!

Терёха бросился к дому, мужики за ним.

Через минут пять в деревне в набат ударили. Пожарные приехали. Тридцати минут хватило, чтобы все пожитки вытащить и добротный дом пятистенок, построенный ещё его дедом, раскатать по брёвнышкам. Правда, потом все недоумевали:

– Что же горело? Где возгорание?

Сам Терёха сидел на бревне и раскачиваясь приговаривал:

– Это колдун, колдун это, убью гада…

* * *

– Вот таков был у меня учитель! – закончил Сергей Александрович. – Я был мальчишкой тогда и сам видел этот дым, этот огонь, всю кутерьму вокруг дома Терёхи. И не помню, как наваждение прошло, но дома уже не было. Не знаю, был ли и есть ли ещё в мире более сильный гипнотизёр.

– Сергей Александрович, почему вы считаете его учителем?

– Да потому, что именно он обучал меня нынешней профессии, – Сергей Александрович глянул на часы. – О, уже обеденное время, давайте сходим в вагон-ресторан, а затем я расскажу о встрече с Егором Михайловичем.