Михаил жевал травинку, удобно устроившись на душистом сене, и с интересом наблюдал, как я кружила вокруг мотоцикла, наклоняясь, раздвигала высокие стебли в поисках ключей.

– Как же ты мог их потерять? – уже в который раз упрекала я его. – Как мы теперь домой попадём?

Отвечать на мой вопрос никто и не собирался. Вместо этого он задумчиво произнес:

– Удивительно, ты готова обшарить каждую травинку, лишь бы со мной не оставаться. Неужели я так жестоко ошибся? – и, откинувшись на спину, преспокойно сообщил: – Ты как хочешь, а я до утра отсюда не двинусь. Я не герой десять километров по темноте топать.

Я упрямо продолжала бесплодные поиски. Однако через несколько минут сумрак стал сгущаться, поэтому найти что-либо в густой траве было невозможно.

Усевшись рядом с мотоциклом, я с досадой размышляла: что бы ему уронить эти ключи метра на два в стороне, там, где трава уже скошена, высушена и убрана в одинокий стог, под которым мирно посапывал этот растеряша. А ещё разведчик… Ас! Я усмехнулась: какие же тогда у них новички? И угораздило его срезать угол по нескошенному лугу? Ведь знал же, что трава в колеса набьется и мотоцикл забуксовать может (так он мне объяснил причину остановки). Теперь сиди вот тут, кукуй.

Мысленно разругав Михаила, я решила устроиться по другую сторону стога. Только начала засыпать, как почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Осторожно глянула сквозь приоткрытые ресницы и ужаснулась: на меня смотрел настоящий волк, только чёрный, и, как мне показалось, облизывался.

Не задумываясь о том, как это выглядело со стороны, я стала медленно на четвереньках отползать к Михаилу. Опасливо оглядываясь, я безжалостно его теребила, пытаясь разбудить:

– Проснись же наконец, там… волк. Очень большой!

Не открывая глаз и не замечая опасности, он беспечно проворчал:

– Если бы это был волк, он бы тебя уже съел. Я бы так и сделал на его месте. – И, отвернувшись от меня, продолжал преспокойно посапывать.

Оценив ситуацию как критическую, я проворно протиснулась между стогом и Михаилом, решив, что пусть волк начнет есть сначала его.

Сонное дыхание Михаила подействовало на меня убаюкивающе. Всё-таки это собака, ведь волков чёрных не бывает. Засыпая, я почувствовала, как его рука придвинула меня к себе, да так и осталась лежать сверху…

…Мне приснился Михаил. Он щекотал травинкой моё лицо и ласково улыбался. Дальше я сделала то, что никогда бы не позволила себе наяву, так как считала, что мужчина должен играть первую скрипку. Я поймала его лицо в свои ладони и прошептала:

– Серёженька, поцелуй меня, – и доверчиво потянулась к нему.

Он сразу же изменился в лице, вместо улыбки появилась растерянность и недоумение (я первый раз назвала его настоящим именем).

– Откуда ты… – Он запнулся. – Моё имя называлось всего лишь раз… Так ты всё слышала… тогда?..

Вместо ответа я улыбнулась.

– Ну что ж, тем лучше. Я долго этого ждал.

После этих слов я ощутила прикосновение его губ, такое нежное и трепетное, и обвила его за шею руками. Какой хороший сон!

– Я поцеловал тебя как любимую девушку.

– А разве женщин целуют иначе?

– С ними всё иначе. Девушка – это драгоценный сосуд, который бережешь, и само желание отпить оттуда кажется преступным. А если сделать хоть глоток, она теряет свою неприкосновенность. Она – вся твоя, – он бережно убрал мои волосы с лица. – Ты теперь моя.

В его глаза было страшно смотреть – там был огонь. Это был не сон. Осознав, в каком опасном положении нахожусь, я моментально вскочила. Остатки сна улетучились без следа.

Он поднялся следом, обнял меня за плечи и зарылся лицом в мои волосы. Я стояла, не шелохнувшись.

– У тебя чудесные волосы.

– Что ты делаешь? – Сердце у меня колотилось, как бешеное.

Его горячий шепот подтвердил мои подозрения:

– Я теряю голову.

– Тогда возьми себя в руки.

– Они заняты тобой. – Он сжал мои плечи сильнее, так, что даже стало немножко больно.

– Ты сумасшедший!

– Пусть. Позволь мне хоть раз им побыть. Если бы не война, я бы не посмел… Но сейчас каждый следующий день может быть последним.

Будто повинуясь неведомому сигналу, на меня обрушился поток его поцелуев, лёгких и быстрых. Они покрывали мне лицо, шею, руки. Я не знала, как его остановить, и колебалась, надо ли это делать. И всё же робко запротестовала:

– Ну, нельзя же…

– Наташа, милая, что ты как маленькая? Сейчас всё можно. Мы же взрослые люди. Я отправлю тебя к себе домой, в Москву… Какие ещё могут быть «нельзя»?

Пока я обдумывала сказанное, его губы властвовали на моем лице, не встречая ни малейшего сопротивления. Сначала нежно, потом более требовательно отвоевывали всё новые и новые территории.

Я была как в кипящем котле страстей. Вынырнуть или утонуть? Уступить или оттолкнуть? Во мне боролись два желания. Я так ждала его признания! А если он уйдет, и я больше никогда его не увижу?.. Да и сам он, нежный, сильный, красивый, был так близко… У меня больше не было никого… Мысли путались в голове. Казалось, воля моя отступала перед натиском прорвавшейся любви. Еще немного – и мое неискушенное сердечко дрогнуло бы.

Но одержал верх запрет многих поколений. В ответ я прошептала:

– Серёжа, но ведь сначала… женятся.

Этот тихий шепот подействовал отрезвляюще. Он выпустил меня из кольца своих рук и опустился на траву, отвернувшись от меня. Он был явно обижен. После неудачной попытки закурить (он всегда хватался за папиросы, когда нервничал или злился) отбросил смятый коробок в сторону.

Он сидел ко мне спиной, на которой даже сквозь одежду мне виделся каждый его шрам. Сердце у меня сжалось. Мне хотелось подойти к нему, погладить по волосам, пожалеть как маленького. Почему он меня не понимает?!

Я решила скрасить наступившую тягостную тишину:

– Серёжа, у нас всё с тобой будет… потом…

Он бестолково теребил в руках засохшие травинки, то скручивал их в жгуты, то безжалостно разрывал. При последних словах повернул ко мне голову и грустно переспросил:

– А будет ли это «потом»? – помолчал немного и, глядя куда-то вдаль, где собирались низкие чёрные тучи, словно оправдываясь, пояснил: – Не подумай, что это простая прихоть (я умею держать себя в руках). Я ведь люблю тебя. По-настоящему. Надеюсь, что и ты меня любишь. Но я не знаю, будет ли у меня «завтра», поэтому хочу, чтобы, если со мной что-нибудь случится, ты осталась бы у моих родителей на правах жены. Тебе же некуда больше идти!

Я представила, с какими глазами туда бы явилась, и покачала головой, а он с жаром продолжал:

– Что нам мешает пожениться сейчас? Расписаться можно и после. Браки совершаются на небесах. Небеса присутствуют! Кто нас осудит?

– Я не могу так…

Я зябко поежилась: порывы ветра усилились, небо затягивалось сплошным ковром из туч, далекие всполохи от молний сопровождались ощутимыми ударами грома.

Между нами назревала размолвка. Я не хотела с ним ссориться, поэтому подсела рядышком и положила голову ему на плечо, надеясь помириться. Но всё получилось наоборот. Он в недоумении воскликнул:

– Я тебя не понимаю! Ты то держишь меня на расстоянии, как ледяная кукла, то целуешь и такими глазками смотришь… то опять отталкиваешь. Так нельзя! Я не железный! Думаешь, мне мёд жить с тобой под одной крышей?

Он начинал горячиться, я отпрянула от него и в запальчивости выкрикнула:

– А ты бы не ходил! За веревку никто не привязывал.

– Я не виноват, что меня ноги сами несут. Идешь по улице, а все деревья твоё имя шепчут – Наташа… Угораздило же меня полюбить самую упрямую, самую вздорную. Короче, самую-самую… Да лучше бы у тебя ноги были кривые! Я бы стерпел.

– Серёжа! – Я предупредительно повысила голос.

Он поднялся и, отряхивая прилипшие сухие травинки, глядя свысока, сказал не без ехидства:

– Что ж, жди своего энкавэдэшника. Всё правильно: лучше живая собачка, чем мёртвый лев.

Я была просто в отчаянии (что за характер!). Вот ведь как всё обернулось.

– Серёжа, что ты такое говоришь?!

Он резко оборвал:

– Никаких «Серёжей». Забудь, – и властно скомандовал: – Поехали!

Я, не трогаясь с места, удивленно спросила:

– А ключи?

Он с каким-то безразличием сказал:

– Я их нашёл, – и действительно, тут же достал из верхнего правого кармана свои ключи от мотоцикла.

Я продолжала бестолково задавать вопросы:

– А как же трава в колесах?

Михаил, хоть и был рассержен, не мог сдержать улыбки:

– Это даже велосипеду не повредит. Какая доверчивость… – добавил более мягко. – Садись скорее да держись крепче. Буду жать на всю катушку. До грозы хотелось бы проскочить.

Предупредив, что боится щекотки, Михаил велел держаться за поясной ремень, не забыв ввернуть: «смотри, не расстегни, а то вывалишься», – без колкостей в мой адрес он, похоже, уже не мог.

Через минуту мы мчались на предельной скорости по трассе по направлению к городу, оставив разразившуюся грозу позади себя.

Когда Михаил, притормозив около ворот, высадил меня, первые крупные капли дождя упали на запыленную улицу. Я надеялась, что он зайдет, чтобы переждать грозу, и возникшее недоразумение между нами исчезнет, и всё будет, как прежде. Но внутренний голос безжалостно подсказывал: «Как прежде не будет».

Михаил проводил меня взглядом до дверей, я это чувствовала, но не обернулась. Мотоцикл взревел и увез его и надежду на примирение в неизвестном направлении. Он раньше на меня никогда не обижался. Это была наша первая крупная ссора. «И последняя», – продолжал мучить меня всё тот же неумолимый голос.

Небо разрешилось от тяжёлого бремени туч ливневым дождём, а я, упав на сундук Михаила, – слезами. Не знаю, откуда они взялись, я вовсе не собиралась плакать из-за всякой пустоты. Уткнувшись в его подушку, от которой исходил такой знакомый запах одеколона, папирос и ещё чего-то до боли родного, я почувствовала себя несчастным человеком, у которого отобрали светлый лучик надежды на счастье.

Вспомнилось бабушкино штормовое предупреждение, что им, мужчинам, от нас «одно» надо. Я, признаться, ей всё равно не верила, а была убеждена, что есть алые паруса, есть хорошие благородные люди, пусть даже не в рыцарских латах (да и нечего зря железками греметь), и их несравненно больше. Правильно Михаил говорит про меня: «глупыш» и «дитё». Пора взрослеть. Я огорченно вздохнула: старые люди зря не скажут. После этого я навыдумывала про Михаила столько гадостей, узнав про которые он бы точно здесь больше не появился. «Ну и пусть, – думала я обиженно, – жила же я без него до сих пор, обойдусь и сейчас. Никто мне не нужен».

В соседней комнате послышались шаги. Я поспешно вытерла слезы и помахала руками перед лицом, чтобы не было видно красноты вокруг глаз. Не помогло.

Зашёл Сашка и нетерпеливым отцовским голосом потребовал отчета:

– Где ты ходишь? Я начал волноваться. Почему одна? Что случилось?

– Ничего, – буркнула я в ответ.

Сменив тон на понимающий мамин, он осторожно продолжил:

– Конечно, и от радости плачут, но здесь, похоже, не тот случай, – усевшись около меня прямо на пол и опершись рукой о колено, приготовился слушать. – Ладно, поработаю твоей подружкой. Не за Иринкой же бежать. Да и знать ей не положено. Выкладывай, что у вас там…

Мне непременно с кем-нибудь хотелось разделить своё маленькое горе. Но разве можно сказать ему? Он не поймет… Я рассказала про траву в колесах, про потерю ключей, как они нашлись, опуская самые важные и щекотливые моменты.

Сашка слушал с самым серьёзным лицом, как будто я сообщала ему последнюю сводку Совинформбюро[12] о положении на фронтах. Он был явно в недоумении:

– Странные маневры. Он на любой машине без ключей и тормозов ездить может, а на мотоцикле-то… И при чем здесь слёзы?

И тут я выпалила ему, как кто за язык дернул:

– Я думала, он особенный, а он – как все.

Этим выдала себя с головой и теперь выжидающе смотрела на Сашку.

– Всё ясно, – понимающе вздохнул он и, помолчав минуту-другую, неожиданно прыснул. – Гы… командиру полный облом. Кто бы мог подумать…

Я осадила его строгим взглядом. Он натужно крякнул и сосредоточенно поскреб затылок, он сейчас нес ответ за весь мужской род. Положение его было весьма щекотливым: если бы на моем месте был Михаил, то он наверняка принял бы его сторону, обвинив женщин во всех преступлениях, совершаемых человечеством. А сейчас ему предстояло выбрать золотую середину, обвинив или оправдав обоих. Моей вины не было, а против командира он никогда не пойдёт. Иначе ему бы не поздоровилось. По всей видимости, он выбрал второй, наиболее мирный вариант. Он осторожно поинтересовался:

– А повод был?

Я утвердительно вздохнула.

– Он не виноват, – радостно сообщил Сашка после недолгих раздумий. – И все мы, – состроил он потешную рожицу с невинными глазами, – не такие уж плохие. А он – так просто горный хрусталь, чистый и прозрачный.

Я не ожидала подобных выводов:

– Значит, я виновата?

– Да никто не виноват! – огорчившись от моей бестолковости, всплеснул руками Сашка. – Вот смотрю я на тебя: вроде и с образованием, а дурочка. Ты не обижайся, я по-доброму. Ты на календаре год посмотри – 44-й, а до Берлина (чтоб ему провалиться…) ещё ой как далеко. Бывает, в наступление идет рота, а остаются – один, два… А мы – разведчики. Это ж почти покойники. Поэтому многое разрешается. И любят горячей, и женятся вдали от чужих глаз и батальонного начальства. Наш-то, – он кивнул на спальное место Михаила, – ох, и строг был по этой части! Чистый зверь.

Его губы стали упрямо расползаться в стороны, а он, как мог, пытался вернуть их на место. Я уже пожалела, что нечаянно выдала себя. Просто он появился в самую трудную минуту. Сейчас бы я этого не сделала. Отступать было некуда, да и разговор принимал неожиданный оборот.

– Пришла к нему как-то вечером Лилька из медсанбата, – при воспоминании о ней у Сашки на лице появилось восторженное выражение, – хочу, говорит, от тебя ребеночка, хоть что-то твоё у меня будет. А он ей: «Не надо, Лилечка, ты потом жалеть будешь. Я бы сам хотел услышать от невесты «шепот робости последней». Зачем же буду воровать это у такого же парня, как я». – Сашка вздохнул. – Любила она его.

Я недоверчиво разглядывала своего собеседника, пытаясь разгадать: это правда или солдатский фольклор? Он поспешно заверил:

– Да правда. Я в это время в медсанбате «отдыхал» и сам слышал, как она подружке жаловалась. Вы же шепчетесь громче, чем говорите. Мы с ребятами решили, что у него с головой плохо. Она же к нему по делу пришла. И такая девушка!

В отличие от Сашки, я расценила этот поступок по-другому: мысленно водрузила Михаилу на голову шляпу с пером, как у принцев, а на грудь приколола медаль «За благородство». Я бы, наверное, его ещё чем-нибудь наградила, но из страны грёз меня вывел неожиданный вопрос:

– Ты хоть с ним попрощалась?

– Зачем?

– Завтра ему будет или холмик на могилке, или звёзды на груди. Он должен пронести взрывное устройство на оружейный склад…

У меня всё похолодело внутри.

– Но он же не успеет уйти!

– Может. Поэтому у него и трава в колесах запуталась, и ключи потерялись.

Я поразилась его спокойствию. То ли он привык к риску, то ли по-детски верил в непотопляемость друга. Я решительно поднялась и направилась к двери:

– Я пойду к нему. Надо объясниться, а то нехорошо получилось.

Не успев сделать и двух шагов, я была остановлена командирским голосом, обязательным для исполнения:

– Назад! Держи марку.

Я недоуменно обернулась: какая может быть марка, если мы больше не встретимся?

– Он больше не придёт…

– Куда он денется? Сейчас он обиделся, мужская гордость взыграла. Остынет – оценит. Крепче любить будет.

Сашка галантно распахнул передо мной дверь в комнату и, пропуская вперёд, как это делал Михаил, голосом, очень похожим на его, заговорщицки произнес:

– Между нами, девочками, – он многозначительно помолчал, – каждый нормальный мужик хочет быть единственным, поэтому отказ воспринимает как залог будущей верности.

Тщательно проверив светомаскировку на окнах, Сашка зажёг керосиновую лампу, всем своим видом показывая, что разговор не окончен. Он обладал тем редким даром, который ценится на вес золота – умением слышать и понимать, не задавая лишних вопросов. Бывало, расскажет парочку отвлечённых случаев из жизни и как бы невзначай разложит всё по полочкам. Так было и на этот раз.

– А вообще правильно. Так и надо. У нас в деревне раньше насчет этого строго было. Девку порченую замуж не брали.

– Кто ж тебе доложит? – решила я съехидничать.

Но Сашка не заметил подвоха и со свойственной ему прямотой и откровенностью объяснил:

– Ребята сами хвастают. Да и по девчонке видать. Теряет она светлость какую-то, нежность. Одним словом, тускнеет.

Хотя возраста мы были с ним одного, он, как иногда бывало, старательно изображал из себя видавшего виды человека, нисколько не смущаясь предметом разговора, мол, плавали – знаем. Если бы на эту тему мы беседовали с Михаилом, я бы заливалась краской от кончиков ушей до корней волос. Сейчас же слушала с интересом, воспринимая Сашку как старого друга, хотя знакомы мы были от силы месяца три.

Доставая из остывшей печки прибережённый для меня ужин, состоящий из неочищенной картошки (кодовое название «фриц в мундире»), тщательно укутанной старым теплым платком, и кружки молока, он не спеша делился своими соображениями:

– Иногда грехи молодости до старости аукаются. У нас, к примеру, случай такой был. Родители сами по себе русые оба, вот как ты, а дети, – Сашка многозначительно хихикнул, – рыжие пошли. Вся деревня всполошилась: отродясь такого окраса в округе не водилось. Оказалось, был у нас один заезжий. Два года прошло, а он, зараза, в детях проявился от другого отца. Вот ведь чудеса-то бывают.

– Да ну?

– Зуб даю! – в запальчивости заверил Сашка и расплылся в широкой улыбке. – На эту бабу до сих пор пальцем показывают в назидание малолеткам. Представляешь, в девках согрешила, а позору на всю жизнь.

Я, честно говоря, усомнилась в его словах:

– Ох, заливаешь ты, братец.

– Нет, сестрица. Да будет тебе известно, хороший хозяин породистую сучку от дворового кобеля бережет, а то потом кем ни покрывай, порода испорчена будет. Так неужто человек хуже собаки? Природа об этом не зря позаботилась – не спрячешься. С вас спрос особый.

Я чувствительно стукнула деревянной ложкой его по лбу, чтоб больно не зарывался. Тоже мне, умник. Изобразив на лице невыносимые страдания и потерев ушибленное место, Сашка сдаваться не собирался:

– Я хоть не шибко образованный, зато жизненный. Я даже роды приму, – заметив, что я прыснула, убедительно заверил: – А что? У нас корова не раз телилась. Я помогал. Чем уж больно женщина от неё отличается?

Я не могла больше сдерживаться: откушенная картошка застыла в руке, а я хохотала до слёз. Он же, продолжая сохранять невозмутимый вид, был явно доволен тем, что от грустных мыслей у меня и следа не осталось. Об этом говорила смешно наморщенная верхняя губа и предательски подрагивающий кончик носа. А ложку он всё-таки предусмотрительно отодвинул.

– А твой университетский москвич… – начал было он, но я его оборвала:

– Сашка… Какой ты замечательный! Ты лучше всех.

В эту минуту я была совершенно искренна, но почему-то весь пыл у него пропал, губа перестала морщиться, и он грустно произнес:

– Но любишь-то ты… его.

Эти слова заставили взглянуть на него по-другому. Я смотрела и не узнавала его. Он всегда мне казался милым, юным и немного смешным. А сейчас на меня смотрели умные, серьёзные и печальные глаза, видевшие смерть, муки и ад войны. Глаза другого – взрослого человека.