Они стояли около летнего кафе и о чем-то непринужденно разговаривали. Михаил и незнакомый немецкий офицер. Они вели себя как давние друзья. Мы договорились сегодня встретиться, чтобы обговорить какое-то срочное дело. Я остановилась чуть поодаль. И тут на меня обратили внимание. Михаил жестом руки подозвал меня поближе и представил:

– Знакомьтесь: лейтенант Крумбайн – моя невеста Наталья.

– О! Это твоя куколка? – оживился немец со странной фамилией. – Фройляйн, мы, кажется, встречались? Такое знакомое лицо…

Вот тут я узнала его. Однодневного знакомства было достаточно, чтобы больше не приближаться к нему никогда. Кровь отлила у меня от лица, и земля ушла из-под ног.

– Нет, мы не встречались. Я бы вас запомнила, – сдержанно ответила на вопрос.

Но Михаила обмануть было невозможно. Он улавливал малейшие движения глаз, губ, жесты и, как опытный психолог, считывал нужную информацию. Он наклонился ко мне и заботливо поинтересовался:

– Ты чего такая белая? Тебе нехорошо?

В ответ я только крепко вцепилась в его рукав.

– А давайте вместе прогуляемся сегодня, часика через два, – предложил Крумбайн.

Он находился в прекрасном расположении духа. В тылу он неплохо устроился и в ближайший год на фронт не собирался. Впрочем, как я поняла, он там ни разу и не был. Только в командировках во времена затишья, но в боевых действиях участия не принимал. Тот, кто занимается снабжением, дольше живет и сытнее кушает. А ещё имеет достаточно времени для развлечений. Эти его «развлечения» я, к сожалению, не смогу забыть никогда.

– Давайте. У озера можно. Там дивные места, – согласился Михаил.

Конечно же, такой информатор для него, как награда. А если слегка поприжать, то расскажет все известные ему тайны.

– Только вдвоем приходите! Обязательно! – удаляясь от нас, крикнул офицер. – Устроим маленькую вечеринку на природе.

– Я никуда с ним не пойду, – тихо, но твердо сообщила я.

– Что не так? Такой шанс! Мне кажется, ты ему понравилась.

– Он мерзкий, – процедила я сквозь зубы.

– Зря ты наговариваешь. Милый такой мерзавчик, – не очень уверенно проговорил он вслед своему знакомцу. – Наташа, я тебя изучил, как карту звездного неба, – ничего непонятно, зато красиво. Рассказывай. Любой, кто знает о тебе не то, что надо, должен умереть. Это наша общая безопасность.

– Его надо убить. Очень тебя прошу.

– Звереть начинаешь? Очень на тебя не похоже. Отойдем-ка в сторонку.

Он взял меня за локоток и отвел в летнее кафе, посадив за дальний столик, где никто не должен бы нас услышать. Мы сели под большим уличным зонтом, он закрывал наши лица от прохожих. Михаил заказал по чашечке суррогатного кофе и по пирожку с капустой, объяснив, что сегодня можем задержаться к ужину, а силы пригодятся, судя по моим кровожадным желаниям.

– Рассказывай, – мягко, но требовательно повторил он. – Этот тип тебе что-то сделал?

– Не успел. Тётка помешала… – Мне так не хотелось вспоминать тот роковой вечер. – Из-за этого она и умерла.

– Ничего не понял. Детально расскажи мне всё. Я должен знать, чтобы понимать, как действовать дальше.

Я чувствовала себя, как на приеме у врача, которому должна сообщить все симптомы болезни, даже не очень приятные. Как рассказать весь ужас юной девчонки, когда она остается один на один с подвыпившим оккупантом? Но Михаил догадался сам и осторожно уточнил:

– Он перепутал тебя с девочкой из борделя?

Я закивала. Как он умеет в короткой фразе сказать о многом? В тот вечер дежурная фраза о больной туберкулезом не помогла. Немецкий офицер сказал, что у него крепкое здоровье и, судя по мне, болезнь не заразна, и остался в доме.

– Он заставил меня прислуживать себе, а потом… потом посадил себе на колени… – Как же мне трудно давались слова, я не могла даже взглянуть на собеседника, вспоминая тот вечер и сбивчиво рассказывая о пережитом. – А потом… я убежала в одной сорочке. Всю ночь я пряталась у соседей. А днём… днём к нам пошла тётя Глаша, она уже старая была и не боялась ничего. Я не смогла туда вернуться. Вдруг он там? А тётка уже мертвая лежит на полу… Она тогда с кровати сползла и его за ноги схватила. Он споткнулся, и я вырвалась… А тётка держит его из последних сил и кричит мне: «Беги и не приходи больше. Мне всё одно умирать». Я убежала… Я потом неделю в горячке провалялась у соседей. Даже не видела, как её похоронили… – Только теперь с опаской подняла на него глаза. – Это я виновата… что она умерла?

Он молчал, что-то обдумывая. Я только сейчас, когда проговорила всё вслух, осознала, что считаю себя причиной тёткиной кончины. Я знала её совсем недолго, родня дальняя, но она дала мне кров, хлеб и возможность убежать. Но эту тяжелую мысль я носила в сердце камнем. Наконец Михаил прервал молчание:

– Бедная девочка. Не мучай себя. Ты ни в чем не виновата. Твоя тётка герой – вот кого бы в наш отряд! Виноват Гитлер и сволочь Гиммлер, который учит, что славяне – недочеловеки, хуже скота. А мерзавчику конец. – Глаза у Михаила были синие-синие и злые. – Знаешь, как переводится якобы благородная фамилия Крумбайн?

– Кривая нога? – поразилась я. При показной аристократичности моего обидчика фамилия у него была как у неуклюжего портового грузчика.

– Точно. У него скоро не только нога кривая будет, его всего так перекосит и жгутом скрутит, что фамилию придется поменять – это я гарантирую, – зловеще пообещал Михаил, и вдруг в его глазах загорелся игривый огонек. – Но мы не будем торопиться. Как говорят англичане, месть – это блюдо, которое подают холодным. Кстати, что заказывать будете? – как гарсон[10] в кофейне услужливо поинтересовался он. – Старинное, проверенное веками колесование, четвертование, из современного могу предложить «мозги на асфальте» или хотите посмотреть что-нибудь экзотическое, например харакири? Удовлетворим самый взыскательный вкус.

Мне понравилась мысль видеть в этом негодяе тушку для приготовления обеда. Я решила подыграть и изобразила капризного клиента:

– Э-э… Трехдневное вымачивание в экскрементах бобра, а затем продольное распиливание ржавой пилой. Непременно, чтобы звучал Реквием Моцарта. Хотя нет, больше подойдет что-нибудь повеселее, например, Глюк.

– Однако заказ непростой. Позволите ли заменить некоторые ингредиенты? Клиент останется доволен.

– Даже не знаю… Что предлагаете?

– Экскременты бобра предлагаю заменить на коровьи лепешки. Не волнуйтесь, всё свежее, можно сказать, парное. Могу предложить ещё не новую, но очень популярную приправу «мордой в грязь». А потом уже перейдём к финальному приготовлению «сам виноват, нажрался и сдох».

– А давайте попробуем. Мне нравится. Главное, чтобы эта мерзкая дичь не сорвалась. А то придётся готовить её самой.

– О! Пожалуйста, не волнуйтесь. Мы всё сами-с. Практика, знаете ли, у нас богатая. – Он сделал широкий приглашающий жест в сторону леса. – Пройдемте-с в ресторацию «Сосновый бор». Вместо Глюка могу включить журчание ручья, одинокое шипение гадюки и стук дятла на сосне. Особую нотку придаст вскрикивание выпи, её специально привезли с африканских болот сегодня утром на нашем истребителе. Для пикантности можно включить тоскливый рёв заблудившегося медведя.

– О, да вы, сударь, меломан!

– Однако, что есть, то есть, – скромно заключил Михаил. – Прошу!

Он отодвинул мой стул. Я встала и оказалась вплотную к нему. Он аккуратно взял меня за плечи и, глядя в глаза, сказал:

– Ты мне нужна. Мы пойдём вместе. Ничего не бойся и ничему не удивляйся. Помнишь, ты мне его сама заказала. Заказ принят.

Глаза его на мгновение блеснули предвкушением предстоящей мести. Наверняка в голове уже созрел какой-то невероятный план. Другого я от него и не ждала. Он подставил руку, согнутую в локте, чтобы я на него оперлась. Он умел быть галантным. Вернее, это было у него в крови. С ним всегда чувствуешь себя женщиной. И какое-то чувство защищенности и спокойствия овладевало мной рядом с ним. Я согласилась.

Я отправилась на рынок за продуктами для обещанного пикника на природе, которая плавно перейдет в поминальный обед, а Михаил вернулся домой за трехколесным транспортом и Сашкой. Они подхватили меня уже с покупками, и мы отправились на обозначенное место.

Важно, чтобы нас вместе с Кривой Ногой, как я окрестила фрица, никто не видел, чтобы не вызвать подозрений. Пусть явится один. А мы пока подготовим поляну для встречи.

Это место было километрах в трех от города. Недалеко от трассы на краю лесопарка в пейзаж вписалось небольшое озерцо. В него когда-то впадала речка, оставившая после себя лишь засохшее русло в виде углубления с перекинутым навесным мостком. Напоминал о ней широкий ручей, извивающийся по каменистому дну.

Мы расположились на другом конце мостика. Там была обустроена небольшая площадка для отдыха. Ничего особенного – деревянный столик и сиденья в виде спиленных пеньков. Этого вполне достаточно для отдыха.

Он появился с букетом цветов – нарвал по дороге. Эта галантная сволочь ещё и пытается мне понравиться? Я чуть не задохнулась от возмущения. Значит, он помнит только моё лицо, но детали нашего знакомства уже забыл. Скорее всего, я не первая жертва его домогательств. Он даже не утруждает себя запоминать всех, кого обидел.

Михаил сжал кисть моей руки и притормозил закипающие эмоции:

– Тише ты. Улыбнись. Это блюдо готовлю я.

Он приветливо помахал рукой, привлекая внимание. Кривая Нога заметил нас и с опаской двинулся в нашу сторону. Мостик был крепким, хотя и пошатывался при ходьбе по нему. Немец вручил мне букет, который я бы с удовольствием обломала об его самодовольную рожу. Но Михаил снова сжал мне руку, и мне пришлось с улыбкой принять цветы.

Мы удобно расположились за столиком. Михаил, как обычно, разливал напитки: мне компот – я ж как бы вдруг беременная, себе немного вина – он же за рулем, а вот третьему досталась большая порция шнапса, ведь у него не было этих двух причин.

В конце пикника с другой стороны моста появилась крепкая фигура Сашки. Он остановился перед качающейся переправой, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. Кепка была надвинута на лицо, которое трудно было назвать дружелюбным.

Кривая Нога посмотрел на него без особых эмоций. А зря. Начиналось то самое приготовление обещанного блюда. Правда, без вымачивания в экскрементах и без свежих коровьих лепешек. Но я с нетерпением ждала кульминации, удивляясь сама себе. Неужели я так очерствела, что жду, как на моих глазах будут убивать человека? Нет, не человека. Это Кривая Нога. И ни грамма больше. Пусть сейчас исполнится месть за всех тех, кто не смог, как я, убежать.

– Знакомься. – Михаил с легкостью переходил на дружеское «ты» после одной лишь рюмки, чтобы быть своим в доску. – Это брат моей девушки, сибиряк. Он с детства ходит на охоту. Причем на медведя в одиночку. И без ружья! С рогатиной. Не смотри, что не особо высокий, он подковы руками гнет. Отец у него – кузнец, вот он с пяти лет с железом упражняется. Если что не по нему – прибить может на раз. Бегает, правда, не очень быстро. Но зато метает тяжелые предметы предельно точно – сразу по темени. Смертельный исход. Поэтому лучше не убегать, может, всё обойдется только переломами.

Крумбайн сначала слушал всё это с интересом и удивлением, потом стал немного нервничать. Не понимая, зачем ему столько информации про чужого человека, с которым он и знакомиться-то не планировал. И вдруг тон рассказчика о сибирских характерах изменился:

– Ты опозорил его сестру и мою невесту! Никому нельзя лапать её без разрешения. А я не разрешал… А ты лапал, – наступал на него Михаил. – Мне, русскому офицеру, это неприятно.

– Русскому?.. Как русскому?.. – растерянно бормотал Крумбайн, пятясь задом.

– Русскому офицеру, диверсанту, – сгущал краски Михаил, – сыну генерала армии…

– Но я не знал… Я ничего не знал… – Глаза моего обидчика расширились до невероятных размеров, вот уж воистину «у страха глаза велики». – Она сама… – значит, вспомнил всё же.

Этот словесный поединок больше походил на встречу кролика с удавом. Тот, кто выступал в роли хищника, завораживал своим голосом, безотрывным немигающим взглядом, гипнотизирующим и лишающим воли. А играющему в кролика оставалось только трусливо ожидать своей участи и молить о пощаде. Весь утренний лоск и уверенность с немца слетели, как шелуха от семечек.

– От тебя зависит, как ты умрешь сегодня. Если ответишь на мои вопросы – быстро, как во сне. Даже испугаться не успеешь. Но если хоть на один промолчишь, – угрожающе предупредил Михаил, – или скажешь не то, что уже знаю я, то у тебя даже фантазии не хватит, что я с тобой сделаю!

Вид его был страшен, ноздри раздувались, желваки ходили ходуном. Он теперь больше походил не на удава, а на Отелло в финальной сцене.

От услышанного фашист бухнулся на колени и стал буквально валяться в ногах. Он заискивающе заглядывал в глаза, моля о пощаде. Я помню, как «кололи» летчика. Он вёл себя иначе, с достоинством, хоть и фашистским. А этот…

Голос Михаила звучал непреклонно, не давая врагу опомниться:

– Вопрос первый: сколько и каких дивизий расквартировано в городе?

Крумбайн начал сбивчиво отвечать. Когда допрос был закончен, Михаил схватил его за руку и подтолкнул к мосту. Тот пошёл неуверенными шагами. Михаил нагнал его и, положив руку на плечо немцу, благодушно заявил:

– А ты молодец! Всё рассказал. За это награждаешься минутой свободного полета!

Сделав ловкую подсечку, он направил пошатнувшегося попутчика за пределы хлипкого мостика. Тот ойкнул и свалился вниз, разбившись о камни.

Вдогонку я сбросила его букет. Цветы разлетелись в разные стороны, и ни один из них не упал на неподвижное тело. Даже они брезгуют.

– Это тебе на могилку, – прошипела я сквозь зубы.

– Теперь легче стало? Только не надо думать, что все мужчины такие же сволочи, как он. Но… – он не стал продолжать. – Пока я рядом, ты в безопасности. Я никому не дам тебя в обиду.

Мы стояли на мосту вдвоем и не спешили уходить. Наши взгляды были прикованы к одинокому телу, валяющемуся в неудобной позе на дне старого русла. Было ощущение, что совершилось важное дело. Важное не только тем, что сейчас получены ценные данные, но и чем-то другим, более сакральным.

Михаил перевел взгляд на безмятежную водную гладь озерца, будто всматриваясь в прошлое:

– Мы иногда виним себя в том, отчего нам больнее всего, – неторопливо начал он. – Наверное, у каждого свои скелеты в шкафу. Я тоже очень долго чувствовал себя причиной смерти одного человека. Мне это очень мешало. Я никому раньше этого не рассказывал. Но сейчас, думаю, это надо сделать. Это было вначале войны. Я тогда был в полковой разведке. Мы ходили за линию фронта за языком. На следующий день назначено наступление, а у командования противоречивые данные. Фашисты своё дело знают. Нам дезинформацию регулярно подкидывали. А поди ж ты, разберись, где правда, а где деза. Мы захватили языка, офицера-штабиста, и должны были его доставить любой ценой. Этой ценой был я. Нас обнаружили. Я прикрывал отход остальных. Брали живьем. Автомат дал осечку, я попал в плен.

– Тебя сильно били? – жалостливо спросила я.

– Да нет, больше для порядка. Ночь же намаялись, когда со мной в догонялки играли. Решили утром сдать начальству. Заперли меня в амбаре. Даже караул не выставили. А куда я денусь? Амбар новый, крепкий, даже пытаться сбежать бесполезно. Вдруг слышу, шуршит что-то у двери. И голос такой девичий зовет: «Товарищ командир, слышите меня?» Оказалось, хозяйская дочка, девчоночка-подросток. Я её в избе видел. Поесть мне принесла. А потом спрашивает, чем может мне помочь. Я в шутку и ляпнул: «Дверь открыть». А она мне говорит: «Сейчас попробую», – и исчезла куда-то. Потом вернулась – каким-то чудом у батьки стащила запасной ключ от замка и открыла. Вывела меня тайными тропами за околицу. Я ещё спрашиваю: «Чем же тебя отблагодарить за спасение?» А она мне: «Поцелуй меня в благодарность по-взрослому». Вот, думаю, егоза какая. А девчонке лет пятнадцать всего на вид.

– Поцеловал прям по-взрослому? – заинтересовалась я.

– Ну не совсем… Что ж я…

Пока рассказ был очень даже со счастливым концом. Я не понимала, в чем вина-то.

– Я догнал своих у нейтралки[11]. Мы решили моё отсутствие не предавать огласке и в рапорте не указывать. Ребята все были проверенные, надёжные. Фриц ценным оказался. В штабе данные сверили, внесли корректировки, а утром наступление. Я, понятное дело, спешил девчонку проведать. Могло ей здорово за это влететь от немцев, за мой побег. Нашёл тот дом, смотрю – никого. Кинулся в амбар, а там… А там она… висит. Платьишко всё порванное, вся в синяках и кровоподтеках. Часа на два опоздали… В тот день я пленных не брал. Никого. Даже тех, кто умолял не стрелять.

Он замолчал. Молчала и я. Пожалуй, его случай был потяжелее моего. Понимаю, какой груз он носил и, пожалуй, носит до сих пор.

– Я, здоровый крепкий парень, должен был её защищать. А её из-за меня замучили. Тяжко было на душе. Но потом рассказал всё командиру. Хороший мужик был. Не знаю, жив ли сейчас. Знаешь, что он мне сказал?

Я помотала головой и жаждала услышать ответ.

– Он сказал, что девочка та не жертва. Она – победитель! Она могла бы указать, в какую сторону я пошёл. Но они ничего от неё не добились. И я всю жизнь должен хранить не их вражью тьму, а её свет. Вина жизнь убивает, а свет… он силы придает. Понимаешь? Когда есть, на кого равняться. Так и тётка твоя – свет. А свет просто так не погасишь.

Я с ним была полностью согласна. А ведь и правда, я чувствовала тётку отмщенной, и мне стало легче. Совесть мою уже не терзала чужая вина, которую я приписала себе. Я ощутила её свет, который она оставила о себе. Для меня. И это навсегда.

А утром по городу поползли слухи, что какой-то немецкий офицер до того нажрался шнапса, что свалился с моста и разбился насмерть. А партизаны и подпольщики тут ни при чём. И нет никакого повода устраивать карательную операцию из-за пьяного неловкого фашиста.