– Наташенька, – от этого ласкового обращения к «рядовому солдату невидимого фронта» я вздрогнула, ожидая чего-то очень для себя неприятного, – у тебя есть мечта?

– Чтобы война кончилась, – не задумываясь, ответила я.

– Ну, это неоригинально, – разочарованно протянул Михаил. – Об этом мечтают миллионы советских граждан, плюс жители оккупированных стран, а ещё и фрицы, которые уже пожалели, что забрели себе на погибель на просторы нашей непобедимой Родины. А что-то более личное есть?

Патриотический пафос насторожил ещё больше – ему бы только по радио вещать. На любую тему и в любое время дня и ночи.

– Хочу в мединститут поступить, – честно призналась я.

– Ты же холодненьких боишься, – опять намекнул на мой конфуз с раздеванием трупа.

– Я же детским врачом хочу стать, а не патологоанатомом.

– Это дело хорошее, я тебе даже рекомендацию напишу как самой доброй медсестре немецкого госпиталя.

После этих слов я почувствовала, что меня ожидает что-то очень нехорошее, а он невозмутимо продолжал:

– А моя мечта проста и банальна: мне нужно попасть к одному штабному в гости и взглянуть на кое-какие документы.

– Какие документы?

– Только те, на которых стоит интригующий гриф «Совершенно секретно». Другие узоры мне неинтересны.

– Ну, сходи…

– Нет, сам я не могу. Только через тебя.

– Через меня?

– Хранитель важной секретной папки мне денег должен – в карты проиграл, поэтому не жаждет встречи со мной. А ты очаруешь его, сделаешь так, чтобы он привёл тебя к себе… А когда уснёт, откроешь мне дверь.

Мне его план совсем не понравился, потому что совсем не хотелось быть с немцем в промежутке между «привёл к себе» и «когда уснёт». Я робко предложила:

– А может, тебе к нему влезть через окно?

Но он мягко возразил:

– Я не сумасшедший – напротив офицерская гостиница. А бесплатную путёвку в гестапо я не заказывал.

Я понимала, что если он что-то решил, то никакие аргументы, слёзы и причитания не смогут его разжалобить – командиром не покомандуешь. Расценив моё молчание как согласие, Михаил начал показывать, как строить глазки и кокетничать, причём получалось у него так ловко, будто всю сознательную жизнь он занимался флиртом.

Я решила съехидничать в отместку:

– Похоже, твоя мама мечтала о девочке…

Но он даже не обиделся:

– Ты забыла, что моя мама – театральная прима. На заре юности, пока усы не выросли, мне иногда приходилось заменять заболевших актрис.

– А моя мама была врачом, причём хирургом, который хладнокровно режет на операционном столе. Но я совсем другая, могу разреветься от жалости к бродячей собачке. Я не смогу флиртовать!

– Ерунда. Любая женщина – актриса. Если она захочет, то мужчина пойдёт за ней на край света. Только надо чувствовать себя непревзойдённой красавицей и побольше давить на мужскую самость – мы это любим. Вот тогда этот военный мужлан тебе поверит и сделает всё, что ты хочешь. Знаю что ты хорошая девочка, но придётся немного побыть очаровательной стервой.

Я попыталась возразить, но он не дал и слова сказать:

– В государственных интересах. И это не обсуждается. – А дальше он сообщил мне как большой секрет: – А если тебе что-то нужно, ты такими глазками на меня смотришь… Умеешь достать до мужского сердца, не спорь. Добавим к этому спецодежду очаровательных шпионок, забудем всё, о чём учила мама, и слушаем только меня.

Я насупилась, понимая, что спорить бесполезно. Меня страшило это задание. Не гожусь я в шпионки, неужели не понятно? Но ему непонятно. Слово «надо» для него застилает все аргументы, и с этим уже ничего не поделать. Но теперь в моём арсенале тоже появился на Михаила компромат. Играть женские роли… Хм. Что бы сказал по этому поводу Сашка? А вслух я сухо поинтересовалась:

– А когда всё это будет?

– Наташенька, ну ты как маленькая, право слово, – удивился Михаил. – Сегодня это будет. Се-го-дня. Папочка с интересными бумажками только на один вечер попадает к этому господину, потому что завтра он прямо из дома едет с ней на аэродром и летит в Берлин к гражданину Герингу или Борману на доклад.

– Почему к гражданину?

– Потому что не могу я Геринга товарищем назвать. Зато послушай, как звучит: гражданин Геринг, встать – суд идёт.

– Да ну тебя, – отмахнулась я от его шуток.

– Что за разговорчики при подготовке к заданию? – Но как бы Михаил ни хмурил брови, сердитость ему на этот раз не удалась.

– А если я ему не понравлюсь?

– На войне любая винтовка хороша, которая стреляет. А ты у нас так прямо пулемёт. А он такое оружие уважает. Но не очень-то кокетничай, а то мне за тебя ещё перед мамой отвечать.

– Но у меня нет мамы…

– Да перед своей.

Я не очень-то поняла, причём здесь его мама.

– Я ж пока холостой. Мало ли… – озорно подмигнул он, а потом посерьёзнел. – Насчёт квартиры я пошутил. Я же не могу заставить цыплёночка покудахтать. Ты должна его задержать как можно дольше в ресторане, а я в это время сгоняю к нему в гости. Но помни: ты для него всего лишь игрушка, которую он может в любой момент сломать. Не дай ему это сделать.

Мы вместе пересмотрели мой гардероб. Михаил извлёк из шкафа самое неприличное, на мой взгляд, платье: ярко-красное, с большим вырезом на спине. И когда только эта «спецодежда очаровательных шпионок» появилась в моём шкафу? История об этом умалчивает.

– Это слишком открытое, – попыталась оспорить его выбор. – Я бы на свой вкус надела бы что-нибудь поприличнее.

– О вкусах не спорят – так бы ответил любой мужчина, когда его выбор подвергают сомнению. Наш вкус тоньше.

– С чего бы это?

– Смотри, всё доказуемо. Мы любим нежных, стройных, ласковых, изящных и милых. Это я о женщинах. А вы кого любите? Грубых, небритых, волосатых, от которых несёт табаком. Да жуть. – Он слегка притворно поморщился. – Так у кого же вкус лучше? – И победно посмотрел на меня. – И больше не спорь со старшими.

Возразить было нечего.

Меня вооружили снотворным и распоряжением не пить больше одного глотка, и мы отправились на спецоперацию. В ресторане всё было, как обычно: бравая немецкая музыка, от которой уже тошнило, пьяные офицеры и глупо улыбающиеся дамы.

Мы заняли свободный столик и затаились «в засаде». Михаил что-то мне рассказывал, но до меня даже не доходил смысл его шуток. Он, как сам точно выразился, сдал меня напрокат на танец какому-то немцу. Ужасно было слушать его пошловатые пьяные комплименты и думать совсем о другом. А вдруг я не понравлюсь нужному офицеру? Или он побрезгует знакомству с русской? Тогда задание провалим. Я провалю. А если понравлюсь, то что будет дальше?

Я наконец-то вернулась за столик. Но вот в глазах Михаила сверкнул огонь азарта. Я обратила внимание на входящего офицера. На первый взгляд ему было чуть меньше тридцати лет. От его крепкой фигуры и всего облика исходила уверенность и самодовольство. Михаил окликнул его и пригласил за свой столик:

– Генрих, прекрасно, что вы здесь. Наташа хочет танцевать, а я уже столько выпил, что могу отдавить ей ножки, – и зашептал, наклонившись к его уху: – За это готов списать половину долга. Но так, чтобы она устала настолько, что забыла бы обо мне на весь вечер. У меня тайное свидание с другой. Не хочу, чтобы моя невеста была в курсе.

Немец понимающе ухмыльнулся и одобрительно кивнул. Я решила завязать разговор и направила стрелы на «мужскую самость», не очень-то веря в успех:

– Генрих, чем вы занимаетесь? Это, наверное, что-нибудь героическое? Я так люблю героев!

Но он сразу попался на мою удочку и довольно ухмыльнулся:

– Надеюсь, что завтра сам Геринг будет думать так же, как моя очаровательная собеседница.

Всё-таки «гражданин Геринг», надо же, Михаил не ошибся. Наверное, та папочка очень важная.

– У вас такие высокие покровители? А вы мне расскажете о своих подвигах?

– Если получу разрешение на танец.

Признаться, для меня очень трудно было изображать легкомысленную девицу – стоять с автоматом в лесу у работающей рации, а потом прикидываться дурочкой было проще. А когда он начал слишком нагло прижимать меня к себе, вместо того чтобы двинуть по самодовольной фашистской физиономии, пришлось сделать вид, что я этого не заметила. Меня тошнило от его бахвальства, но приходилось улыбаться и подливать масла в огонь его самолюбия.

Михаил оказался мастером по спаиванию. Он мог придумать столько тостов, от которых истинный патриот Германии не мог отказаться. Здесь были и ещё несовершённые победы, и липы на Линденштрассе, и великий дух Германии, и неугасимая вера немецких женщин в успехи своих мужей.

Чем больше наш клиент пил, а Михаил всегда заботился о том, чтобы его собеседники, в отличие от него самого, были пьяны и довольны, тем он становился развязнее. А потом мой напарник куда-то исчез, ничего не сказав. Наверное, отправился за документами. Я забеспокоилась, но мой собеседник тут же воспользовался моментом:

– Ваш спутник, наверное, отлучился по важному делу? Разрешите вас проводить, фройлен Наташа? Я не могу позволить, чтобы вы одна шли по тёмным улицам.

Вот сейчас начинается самое сложное. Как же его задержать? Тревожно застучало сердечко.

– Конечно, с вами, Генрих, мне ничего не страшно. Но я бы хотела ещё потанцевать, рабочие дни так однообразны.

– Увы, мне пора. Надеюсь, я не буду долго о вас скучать.

Он пошёл в гардеробную, я в отчаянии поспешила за ним. В голове стучала мысль: я не смогла его удержать! А как же документы? Пока я раздумывала, ко мне подошли двое военных.

– Одевайтесь и следуйте за нами, – коротко скомандовал один из них.

Как я ни озиралась в надежде увидеть Михаила, но всё напрасно – его нигде не было. Меня буквально впихнули в машину на заднее сиденье и с силой захлопнули дверь. Куда меня везут? Зачем? Я терялась в догадках. Может, выпрыгнуть? Кроме шофёра в машине только офицер на переднем сиденье. А вдруг этим я только провалю всё дело? Как же трудно бывает самой принимать сложные решения! Где же Михаил?!

Но вот машина остановилась. Офицер, а это был Генрих, открыл мне дверцу и сообщил:

– Сегодня я приглашаю вас на ужин, а утром мой шофёр отвезёт вас домой. Возражения не принимаются.

– Вы меня похитили? – С одной стороны, мне стало легче, ведь это не провал, но с другой…

– Пожалуй, да. Кричать бесполезно, брыкаться бессмысленно.

– И не надейтесь – я всегда мечтала об ужине с героем, – вот так на ходу я вынужденно превращалась из хорошей девочки в стерву.

Генрих жил на втором этаже в просторной, состоящей из двух комнат квартире. Обстановка была под старину: резные ножки у стульев, обитые гобеленом сиденья, на окнах тяжёлые шторы с кистями, часы с кукушкой, медные резные подсвечники… Вот чем можно при необходимости припечатать по голове, если сразу не уснёт.

– А где же обещанный ужин? – поинтересовалась я.

Меня волновало, куда сыпать снотворное, которое на всякий случай лежало в моей сумочке.

– Сначала потанцуем. Ты сама этого хотела. – И он вдруг грубо облапил меня. Я пыталась освободиться, но от этого он становился ещё наглее. Я вспомнила, что нельзя бояться открыто, а сопротивление повышает азарт. Лучшее средство защиты – нападение.

– Генрих, вы слишком торопитесь, как мужлан. Вы всегда так обращаетесь с женщинами?

– В России – да. Мне завтра уезжать. А ваш жених не будет против.

– У меня уже всё тело в синяках, – решила я немного покапризничать. – И я хочу есть!

Странно, но подействовало. Он позвал денщика и приказал ему накрыть на стол. Я понимала, что не только не справилась со своей задачей, но и провалила всю операцию. Да и сама к тому же нахожусь в опасной переделке. Мне бы только его усыпить, а там я сама попробую отыскать эту злополучную папку. Пока мой похититель распекал денщика за пятно на скатерти, я незаметно пыталась в сумочке нащупать снотворное. Но, к моему ужасу, его там не было. Наверное, я его забыла в ресторане на столике, когда искала зеркальце. Вот тебе и документы, вот тебе и всё остальное…

Генрих даже не подозревал о моих расстроившихся планах. Что делать? Может, у него самого спросить, как бы для себя? Но он тогда насторожится. Скорее всего, этот битюг не нуждается в снотворном, и совесть его по ночам не мучит.

…Но как же ужасны эти назойливые ухаживания, от которых непросто избавиться! Хорошо ещё прибыл курьер с почтой, и Генрих оставил меня в покое. И тут я заметила, как слегка шевельнулась штора, из-за неё высунулась рука со знакомыми часами и поманила к себе. Моё сердце возликовало: сомнений нет, там мог быть только Михаил. Он, наверное, всё же воспользовался окном. Только что заставило его так рискнуть: папка или я? Хотелось, чтобы я…

Пока Генрих разбирался с посыльным, я подошла к окну и услышала тихий шёпот из-за портьеры:

– Возьми снотворное, растеряша. Уснёт минут через пятнадцать – двадцать. А пока терпи всё и не дёргайся.

Я повеселела и вернулась к столику. Незаметно положила снотворное во вражеский бокал и села так, чтобы видно было и часы, и штору. Генрих, осыпав денщика всеми бранными словами, имеющимися в солдатском арсенале, отпустил его и уселся напротив.

– Генрих, что вы так нервничаете по пустякам? Впереди у вас трудная поездка и важная встреча. Давайте за это выпьем!

От этого тоста отказаться было нельзя. Он решил осушить бокал стоя. А я в это время незаметно вылила вино в цветок. Он, может, и не погибнет, а я после той памятной проверки на крепость не буду пить даже под пистолетом.

– Мой герой, вы себя не бережёте. Наверное, вы везёте важные документы. Надо выставить для них охрану.

– Не беспокойся, моя птичка, они спрятаны в надёжном месте.

Если уж я птичка, то хотелось бы стать, по меньшей мере, страусом, чтобы клюнуть его в темечко.

– Но любой сейф можно вскрыть.

– В сейфе лежат фальшивки. А настоящие документы почти на виду, там, где их искать никто не будет.

– Но, мне кажется, даже я догадаюсь, где они. За картиной можно спрятать, – предположила я, – очень удобное место. – Генрих с довольным видом отрицательно мотал головой. – В книги? Под обеденную скатерть?

Я перебрала, наверное, все места, где можно было спрятать документы, но всё мимо. Наклонившись ко мне и обдав винным запахом, Генрих заговорщицки сообщил:

– Только тебе открываю тайну. Документы лежат в моём старом сапоге. Никто даже не подумает об этом.

Я облегчённо вздохнула: теперь даже ключа не надо от сейфа. Но прошло уже десять минут, а снотворное не действовало. Немец был на удивление резв и напорист. Больше всего на свете мне хотелось вырваться из пьяных объятий и двинуть ему по голове бутылкой.

Пока я «терпела всё», штора, словно от ветра, не раз колыхалась. Я была под наблюдением, но на помощь мне никто не приходил. И когда мне стало совсем невмоготу, я укусила немца за руку. Он почему-то сразу обмяк и отпустил меня. Странно, я ведь не гюрза какая-нибудь. Оказалось, это Михаил ударом по голове решил ускорить действие снотворного и избавить меня от своего «дружка».

– Я всё же успел его спасти, пока ты ему полруки не отхватила, – подтрунил надо мной спаситель. – Ну, надо же какой нахал!

Он оттащил немца на диван и проверил эффективность «сыворотки правды», как он иногда называл алкоголь. Действительно, в одном из сапог был спрятан запечатанный солидный конверт. Разглядывая его, Михаил воскликнул:

– Ну, ты посмотри: спрятать документы в сапог! Гениальный идиот! Я бы сам никогда не нашёл. А ты молодец…

– Теперь его надо убить, – мстительно заявила я, глядя на спящего офицера.

Михаил согласно кивнул и протянул мне финку, которую всегда носил в сапоге:

– Дерзай.

Я попятилась:

– Я… я не смогу…

– А я тем более не дурак, – он поймал мой недоумённый взгляд. – Думаешь, мне легко было наблюдать, как эта свинья до тебя домогается? Да я просто мечтал из этой пьяной башки все мозги вытряхнуть. Но надо, чтобы места укреплений, дотов и схема минирования города были доставлены в Берлин в том виде, в котором я их сейчас вижу. А если курьер будет убит – изменят всё. И тогда ты напрасно терпела своего ухажёра. А я пока посмотрю, что интересного в этом конвертике.

Удовлетворив своё любопытство по содержанию секретных документов, Михаил аккуратно заклеил конверт и снова направился к окну.

– Ну, я пошёл.

– А я?

– А ты разве не останешься?

– Зачем? Мы ведь уже всё сделали…

Он продолжил будничным голосом, будто предлагал мне посидеть в кафе и попить чайку, а не остаться в клетке с тигром (для меня это было одно и то же):

– Это гарантия того, что здесь ничего не было, кроме банального свидания. Ты приехала с ним. Если ты исчезнешь, он будет разочарован.

И тут я взорвалась. Он же видел, каково мне было терпеть эти приставания, и сам, наверняка, злился, что не имеет права вмешаться. И когда всё позади, предлагает вернуться в этот кошмар. Или снова его шуточки? Я, не сдержавшись, залепила ему пощёчину (уже третью за время нашего знакомства!) и сдавленным от обиды голосом предупредила:

– Запомни: есть вещи, на которые я никогда добровольно не пойду даже для самой великой цели. – Мне вдруг вспомнилось, как Лиза сидит у Михаила на коленях. – Это ты на всё готов, я – нет.

Он грустно вздохнул:

– Ты не права. Если ты про Лизу, то мне она – что тебе Генрих. Я тоже не всегда могу наступить на горло своей песне, поэтому и живу у тебя. – И снова перевёл разговор в шутку: – Но почему ты меня всё время бьёшь? Теперь как порядочная девушка ты обязана на мне жениться. Но больше так не делай, а то замуж за тебя не пойду.

Я улыбнулась:

– Ты всё перепутал. Ты не можешь выйти за меня замуж, а только жениться.

– Я подумаю над твоим предложением, – кивнул он, – хотя не люблю, когда девушки сами навязываются.

В который раз я заметила, что Михаил не любит проигрывать: даже в мелких вещах победа должна быть за ним. Он бы с успехом возглавил тиранию какого-нибудь небольшого государства.

– А теперь, – он посерьёзнел и стал командирским тоном отдавать чёткие указания, – вылей остатки вина со снотворным, сполосни водой, а потом тем же вином, но только изнутри, чтобы его пальчики остались. А я пока свои сотру. На всякий случай.

Я всё сделала, как он сказал, потом мы вдвоём сняли с Генриха форму и уложили его в кровать. Мне было приказано испачкать «кавалера» помадой. Михаил предварительно сделал кулаком ямку на второй подушке и, с удовлетворением оглядев работу, отметил:

– Ну вот, теперь можно спокойно и даме уходить. – И театрально воскликнул: – Как ты могла подумать, что я оставлю тебя ему? Я и так чуть не поседел, пока не знал, куда ты из ресторана пропала. Тебя ж ни на минуту нельзя одну оставить!

– А если он в гестапо заявит, что его по голове ударили? – забеспокоилась я.

– Да нет, он был слишком пьян, чтобы это понять. – Он усмехнулся. – В отличие от тебя, я был с ним очень нежен. Да и не будет он афишировать связь с русской. Нельзя ему баронскую кровь с низкопородной славянской мешать. Мы же у них и за людей-то не считаемся. Но мы это ещё оспорим. – Он многозначительно помолчал. – В Берлине.