Михаил заболел. Даже по внешнему виду можно было определить: тридцать восемь не меньше. Как бывает обидно, когда то, на что ты потратил столько сил и блестяще реализовал самые рискованные планы, на деле оказывается пустой тратой времени. Просто руки опускаются: два раза везти не может.

Михаил в который раз перечитал радиограмму и обреченно вздохнул – вычеркнуть ничего было нельзя:

– Сколько тебе потребуется? – спросил он Сашку.

Окинув опытным глазом шифрограмму, тот категорично произнес:

– Не менее двадцати пяти минут.

– Быстрее не можешь?

– Могу. Но это будет воспринято там, – он многозначительно поднял указательный палец, – как работа под контролем. Я не должен менять свой почерк.

Михаил ходил по комнате, засунув руки в карманы, напряженно ища выход.

– А если передачу осуществлять с двух разных мест с перерывом? – Он остановился посередине комнаты. – Навести на ложный след – пусть думают, что действуют две разные группы. А там – «за двумя зайцами»…

Сашка наморщил лоб, прикидывая в уме возможные варианты:

– В принципе, можно даже сменить частоту, использовать запасной вариант, но я работаю, как глухарь: рядом гранату рви – не обернусь. Мне нужны глаза и уши.

Михаил остановился и стукнул себя кулаком в грудь:

– Я… Я с тобой пойду!

И тут же закашлялся, тяжело, надрывно. Сашка саркастически усмехнулся:

– Лучше сразу с повинной явиться. Эффект тот же. – Он какое-то время внимательно изучал карту. – А может, через партизан?

Михаил покачал головой:

– Не пойдет. Поздно. Эти сведения должны быть переданы сегодня ночью.

Михаилу случайно удалось узнать, что «коллеги» из Абвера расшифровали нашу прошлую радиограмму и решили использовать её в качестве дезы. Кто же знал, что это тщательно спланированная акция? За последние три дня срочно перебросили войска на другой участок. Каковы, а? Даже аэродром перенесли. Это накануне-то нашего наступления!

– Получается, что мы своим сами дезу подбросили, – грустно заключил Сашка, – нам светит трибунал.

– Да, если группа «Север» не выйдет на связь…

– Группа выйдет на связь, – я впервые вмешалась в их разговор. – Я пойду.

– Ты? – они недоуменно посмотрели на меня, затем – друг на друга. Михаил сказал, как отрезал:

– Ты никуда не пойдешь. Это далеко и очень опасно.

– Ждать вас тоже опасно, – я боялась, что они не доверятся мне и откажутся от помощи, поэтому старалась, чтобы голос звучал уверенно и убедительно. – К ходьбе я привыкла, с оружием обращаться умею и, если надо, буду стрелять. Я не подведу.

Сашка не дал договорить:

– Ни за что, за нами такая охота будет! – Но, чуть поразмыслив, передумал. – А вообще это мысль. У меня кое-какой отходной маневр припасен ещё с утра. Только лучше её мальчишкой переодеть.

Михаил оглядел меня внимательно и покачал головой:

– Не пойдет. Фигурка не та. Да и лицо… Где ты таких мальчиков видел?

За окном начинало темнеть. Наступал «рабочий день радиста», и он сдался:

– Ладно. Это последний вариант. Лучше её в какое-нибудь тряпьё завернуть, пусть в простушку сыграет. Обсудим детали и в путь.

Мы основательно стали готовиться. Я оделась попроще и потеплее (ночи-то ещё холодные), влезла в широкую «цыганскую» юбку. Михаил навязал мне свой свитер как «самый теплый в мире», я закуталась в большой чёрный платок по-старушечьи, сверху – старенький тёткин пиджак, перепоясанный бечевкой.

Сашка, увидев меня, даже руками всплеснул и театрально воскликнул:

– Батюшки! У нас в деревне так тётка Агафья на полевые работы одевалась. И никто её в шпионаже не заподозрил.

Михаил изредка взглядывал на меня и отворачивал лицо в сторону, давясь от приступа кашля и подступающего смеха.

– Хороша-а!.. Нечего сказать.

Мы, как и полагается, попрыгали. Ничего не загремело. Присели на дорожку. Сашка вышел через чёрный ход первым. Я должна была идти через две минуты.

Когда мы остались одни, Михаил с минуту о чем-то размышлял, колеблясь, затем остановил меня уже у самой двери:

– Надень это, пожалуйста. – Он снял с себя гайтанчик с крестом, тем самым, что нашёл в разрушенной церкви, бережно повесил мне на шею и пояснил: – Мне так спокойнее.

Я запрятала крестик под одежду.

– И ещё… У меня к тебе большая просьба, – чувствовалось, что ему тяжело это было говорить, – не давайся им… живой… Не хочу смотреть «спектакли». – И он сунул мне в руку «лимонку». – Но лучше возвращайся. Я буду ждать.

Я прекрасно его поняла. Он знал, что если возьмут нас, то обязательно придут и за ним. Начнутся бесконечные очные ставки, перекрестные допросы с пристрастием, а этого, похоже, он боялся больше всего. Это настоящая мука – смотреть, как из-за тебя страдает близкий человек. Конечно же, я сделаю всё, о чем он просит. И даже это.

Его глаза мне напомнили мамины, когда она умирала от ран после бомбежки и всё беспокоилась, как я буду одна. Мне хотелось сказать ей: «Милая мама, я теперь не одна, нас двое». Я уже знала, как он относится ко мне. И эта мысль согревала и придавала мне силы. Я не сомневалась, что скоро всё плохое кончится и будет только хорошее. И для меня, и для него. Для нас. Только почему он молчит и не говорит об этом? Наверняка трусит. Ничего, я ещё немножко подожду и попробую сама его подтолкнуть.

Мы долго шли, обходя посты и патрули. Недалеко от реки Сашка куда-то исчез, а я осталась на карауле. В лесу было тихо, но где-то в радиусе тридцати километров рыщут пеленгаторы, чтобы поймать сигнал нашей рации, окружить и взять живьем в самом начале передачи, чтобы не рассекретить скрытое передислоцирование вражеских войск.

Минут через пятнадцать, когда часть информации уже ушла в эфир, появился Сашка с рацией.

– Ну как? Тихо?

– Тихо.

Он проворно забрался на дерево, чтобы оценить обстановку, и минут через пять был уже внизу.

– Пока тихо. Но охота уже началась. Ориентир мы им задали, а теперь перебрасываемся в двадцать седьмой квадрат и выходим на другой частоте.

Мы скорым шагом преодолели километра два в сторону от первого места передачи.

…Я стояла с автоматом, прижавшись спиной к стволу дерева, и пока Сашка, накрывшись плащом, чтобы скрыть свет от фонарика, старательно передавал свои точки и тире, напряженно вглядывалась в темноту.

В двух шагах от меня что-то ухнуло и метнулось вверх чёрным пятном. Я едва не нажала на курок. Отлегло. Это всего лишь ночная птица.

От соприкосновения с оружием мною овладело неведомое раньше возбуждение: хотелось пустить его в дело и положить на землю хотя бы с десяток фрицев, а лучше и все двадцать. И тогда они (эта самая группа «Север») убедятся, что я не трусиха.

Я сменила позицию наблюдения, перебравшись через колючий кустарник на небольшой холмик. Прислушалась: то ли ветер, то ли рев машин… Всё же машины. Они шли по шоссе, где-то в двух километрах отсюда. Ветер еле различимо доносил обрывки звуков.

– Саш, они близко.

– Понял, – еле слышно обронил он и продолжил сосредоточенно выстукивать добытые сведения, перестававшие быть секретными.

Секунд через тридцать, показавшимися мне часом, он снял наушники, отдал мне листок и зажигалку, а сам, завернув рацию в брезент, торопливо спрятал её в заранее приготовленное место, аккуратно обложив сверху дёрном.

Я в это время, зажав свой «шмайсер» под мышкой, жгла листочек, очень похожий на тот, который я несла в первый день знакомства с Михаилом. Он, наверное, места сейчас себе не находит. При воспоминании о нём я невольно улыбнулась. И тут пламя обожгло мне пальцы. Бросив оставшийся клочок бумажки на землю, хотела затоптать носком сапога, но его тут же подобрал Сашка.

– Лучше съесть, чем выбросить. Погнали, пока не поздно, – проронил он и быстро направился в сторону реки.

Я бежала за ним, так и не успев поудобнее пристроить автомат. Мы передвигались, почти не разбирая дороги, путаясь ногами в лесной поросли и пробиваясь сквозь деревья, цепляющие нас своими чёрными пальцами-ветвями.

До нас доносилась гортанная немецкая речь. Гитлеровцы были уже метрах в трехстах от нас. Чувствовалось, что шли цепью. Прочесывали.

Я услышала предупреждающий голос Сашки:

– Внимание! Овраг.

Он, легко спрыгнув, сбежал по крутому склону и остановился внизу, ожидая меня. Мой прыжок был неудачным. Я упала, чуть не подвернув ногу, и скатилась вниз. Сашка подхватил меня, помог подняться:

– Ну, вставай же. Идти можешь?

Я кивнула. Не успев сделать и шага, я заметила, что автомат больше не мешал. Где же он? Его не было… Эх, разиня, потеряла, когда скатывалась по склону. Я попыталась отыскать его, судорожно шаря руками по дну оврага. Но Сашка резко дернул меня за руку:

– Не отвлекаемся на цветочки, – и потащил за собой. Я виновато призналась ему:

– А я автомат потеряла….

Он, не сбавляя шаг, обернулся и весело глянул на меня:

– Успокойся, я его подобрал. Вояка… – У него действительно на плече висел мой «шмайсер».

– Тихо! Где они? – прислушавшись к немецкой речи, Сашка взглянул на часы. – Успеем. Ногами двигай быстрее. Только без шума.

И заспешил по дну оврага. Я старалась не отстать от него.

Минуты через три мы перелезли через какие-то бревна и спустились к реке. Я сначала услышала тихий всплеск её волн, затем почувствовала приятную влагу воспарения и только потом увидела поблескивающую гладь воды.

На берегу стояли воткнутые в землю две удочки и банка с червями. Сашка спрятал оружие, вытащил из-под корней старой развесистой ивы, вплотную подошедшей к воде и полоскавшей в ней свои ветви-косы, садок с рыбой, пойманной ещё на утренней зорьке, и переложил её в ведро.

Я огляделась. Здесь было очень уютно: в высоком берегу образовался небольшой обрывчик полукруглой формы, так что получилось нечто вроде песчаного пляжика, защищенного от ветра естественными стенами: небольшой шалаш, построенный из веток, потухший костер и сваленное дерево возле него, служившее сиденьем.

Пока я несла караульную вахту, пытаясь определить, где находится немецкая цепь преследования, Сашка успел разжечь потухший костер, навесил на рогулины палку с котелком и бросил туда несколько ещё утром пойманных рыб.

Когда я вернулась, он нагнулся, зачерпнул влажной земли и быстро провел по моему лицу и рукам. От неожиданности я отпрянула и чуть не угодила в свежую коровью лепешку:

– Ты что делаешь?

Он невозмутимо ответил:

– Значит, так надо. А вот и духи, французские, крепкие.

Говоря это, он залез рукой в лепешку и с угрожающим видом надвигался на меня. Я пятилась назад, отчаянно мотая головой:

– Нет, только не это… Это же экскременты животных…

– Какие ещё эксперименты? По-моему, дерьмо – оно и в Африке дерьмо. Запомни: ты ищешь корову, а это её естественный запах. Не дури, – посерьёзнев, сказал он. – От тебя же духами пахнет, что наряду не соответствует.

Я сдалась:

– Только не лицо.

Сашка с удивительной быстротой изгадил старенький тёткин пиджак и, помыв руки в воде, отошёл к удочкам.

Я вернулась к костру и протянула руки к огню, чтобы согреться. У меня почему-то всегда мерзли кисти рук, особенно когда я волновалась.

Немецкая речь слышалась совсем рядом, над самым обрывчиком за моей спиной. Я напряглась. В кармане пиджака лежал пистолет, в другом – «лимонка». У Сашки автомата уже не было, видимо, он его припрятал где-то поблизости.

– Halt! Wer ist hier?[6]

– Кто вы такие и что здесь делаете? – с жутким акцентом обратился к нам один из эсэсовцев.

Сашка ответил не сразу. Он деловито снял с крючка подлещика, кинул его в ведро, насадил червяка и, закинув удочку в речку, спокойно сказал:

– Тутошний я. Здесь каждую ночь для господ охвицеров рыбу ловлю. Ночью клев отменный. У меня даже пропуск есть. Ночной. Чё, показать что ль?

Вид у него был простецкий и добродушный. Он деловито порылся в карманах и протянул снизу вверх изрядно измятую бумажку. Немец нагнулся, взял её, посветил фонариком и вернул пропуск назад.

– А это кто с тобой?

Сашка звучно шмыгнул носом и презрительно сплюнул:

– А она не со мной. Так, приблуда. Корову потеряла, ходит теперь, ищет. Попросилась погреться. А мне что, жалко? – И доверительно зашептал: – Она вообще дурочка, то исть тронутая маленько, – он покрутил пальцем у виска для убедительности и присвистнул.

Всё это время я находилась вполоборота к ним. Офицер поманил меня пальцем:

– Эй, девочка! Подойди.

Изобразив, как умела, полупридурковатую улыбку, переспросила:

– Я?

– Ты, ты… Не бойся, мы тебя не съедим, – немцы засмеялись, а офицер нетерпеливо повторил: – Ком, ком! А то будем немножко стреляйт. Vielleicht, ist diese Närrin – Funkerin, wir werden für ihren Kopf wiel Geld bekommen[7].

Я нащупала в кармане «лимонку». (Пусть Михаил не думает, что я не смогу умереть достойно.) При моем приближении немцы брезгливо зафыркали и зажали носы:

– Halt! Halt! Alle russische sind schweinen. Sie duften so viel[8].

Теперь я поняла, почему Сашка намазал меня всякой гадостью: я была неприятной дурочкой, да ещё и вонючей оборванкой, с которой разговаривать радости мало. Вжившись в роль окончательно, я заканючила противным гнусавым голосом:

– Дяденьки, вы не видели мою корову? А то меня хозяйка убьет. Она у меня злая.

Я стала подходить ближе. Остановил меня окрик:

– Zurück! Schneller![9]

Тут же автоматная очередь прошла выше головы. Я бухнулась на колени и завыла:

– Дяденьки, не убивайте, не на-адо…

Я раскачивалась из стороны в сторону, как, мне казалось, должны делать дурочки, и тихонько подвывала. Сашка еле заметно двигался ко мне поближе. Буквально за секунду до того, как вторая очередь полоснула ниже первой, он отпрянул в сторону и упал как подкошенный, свалив меня на землю. Я поняла, что нас «убили». Надо лежать, не шевелясь. Только минут через десять, когда голоса совсем стихли, мы поднялись с земли.

– И пахнет же от тебя, – хмыкнул Сашка, отряхиваясь, – ни один дурак не только обыскивать, а и близко к тебе не подойдет. Я-то деревенский, привычный. – Он ухмыльнулся. – А ты боялась… Да если бы чего – с меня потом бы три шкуры спустили.

– Да кто?

– А то сама не знаешь.

От только что пережитого страха близкой смерти я плохо соображала и только послушно исполняла все Сашкины приказы. Он, напротив, казался очень спокойным. Как человек хозяйственный, забрал рыбу, мне отдал удочки, и мы двинулись вдоль реки, прикрываясь крутым берегом: то шли по воде, чтобы собаки не взяли след, то выбирались на сушу. Так мы отмеряли километров десять. Ноги уже не слушались, ведь сюда мы тоже шли пешком.

Испачканный пиджак я сбросила сразу же, как только мы миновали родной забор. Еще не успели войти в дом, как на нас налетел Михаил и засыпал вопросами:

– Наконец-то! Я весь извелся… Что так долго? Вас засекли? Перестрелка была?

Сашка сделал довольно неприличный жест и ответил на все вопросы сразу:

– А вот они нас взяли!

– Ясно, пошли в дом. – Михаил приобнял меня за плечи и наклонился к самому уху. – Я очень рад видеть тебя живой и здоровой, – потом деликатно принюхался и осторожно намекнул: – Ребята, а вам нужно срочно помыться. Какой-то странный запах… Даже не знаю, что и думать…

Когда Сашка рассказал о нашем конспиративном маневре, Михаил долго смеялся, представляя всё это в лицах и красках, а затем обратился ко мне:

– Иди ополоснись. Хорошо, что я на всякий случай два ведра воды нагрел.

Я запротестовала:

– Я спать хочу, мне ведь завтра с утра на смену в госпиталь.

Не обращая внимания на мои слова, Михаил стал потихонечку подталкивать меня к кухне, где стояла пустая кадушка:

– Тем более. Иди, иди. Немцы – народ чистоплотный, не поймут. Я завтра тебя отвезу. Только не усни, а то утонешь.

Я, как всегда, подчинилась. Сашка искренне не понимал, что такого смешного произошло. Он считал самыми естественными ароматами запах душистого сена, навоза и свежеиспеченного хлеба. А городские чистюли, по его мнению, пусть попробуют заработать хотя бы ломоть булки и стакан молока, а потом фыркают. Вскоре он уснул, прикорнув в уголке дивана, и даже не снял сапоги. На лице время от времени пробегала едва заметная улыбка. Это и понятно, ведь главное своё задание группа «Север» всё-таки выполнила.