Я всегда считала, что у меня ангельское терпение, но и оно лопнуло, когда Сашка в очередной раз протопал грязными ботинками по чистому полу, оставляя за собой следы. Я в отчаянии простонала:

– Ну, что ты за поросенок, Сашка? Я же только вчера помыла.

– Ничего, ты молодая, спинка не переломится, – утешительно заверил он, похлопывая меня по плечу.

Он считал, что раз война, руки мыть перед едой не обязательно, а уж обувь…

– Я Михаилу скажу, если будешь свинячить.

– Напугала! Он друга не обидит. Тебе же и вставит пистон, чтоб не придиралась по пустякам.

Вскоре появился Михаил, посвежевший после сна и уже гладко выбритый. Я ему нажаловалась как человеку, способному изменить взгляды Сашки за считанные минуты. В результате пистон получил Сашка.

– Ещё так сделаешь – полы будешь мыть сам. Она не домработница, а такой же член группы.

Я торжествовала: мужская солидарность трещала по швам.

– Подкаблучник. Не ожидал… – разочарованно протянул Сашка.

Михаил спокойно ответил на незаслуженное оскорбление:

– Я не подкаблучник. Просто уважаю чужой труд. Если ты помоешь – я разуюсь.

– А не врёшь? – Сашка аж просиял.

– Зуб даю, – заверил Михаил друга его же выражением, не подозревая, что попал в ловушку.

Мне пришлось заново мыть полы. Но едва успел Михаил выйти во двор покурить, как ко мне резво подскочил Сашка. Он выхватил у меня из рук тряпку и быстро вымыл всю горницу.

Когда Михаил вернулся, Сашка, вытирая несуществующий пот со лба, демонстративно расстелил перед ним мокрую тряпку, как это делала я, и выжидающе уставился на него.

Тот тщательно вытер ноги, вздохнул, мол, делать вам нечего, как в игрушки со мной играть, не спеша разулся, поставил свои сапоги к порогу и невозмутимо прошлепал босыми ногами к столу.

Я даже рот открыла от подобной честности: держать слово по пустякам, не слишком ли? Сашка с весьма довольным видом подскочил к нему:

– Обувайся, я тебя на вшивость проверял. А то жаловаться взялась, – кивнул в мою сторону, – я тоже на неё жалуюсь. Плохо кормит. Штаны слетают. Во!

Сашка глубоко вздохнул, подтянул живот к позвоночнику, отчего грудь приняла форму паруса, и, оттопырив ремень, продемонстрировал образовавшийся солидный зазор. Михаил отреагировал немедленно:

– Не нравится – работать пойдешь.

– Работать… – недовольно заворчал Сашка. – Ты меня и так загрузил по самые уши.

Михаил при воспоминании о работе помрачнел и принялся сосредоточенно выстукивать чайной ложкой по столу какой-то марш. Потом вдруг с силой отшвырнул её от себя, резко встал и отошёл к окну. У него явно что-то не клеилось.

– Что это с тобой? – обеспокоенно поинтересовался Сашка.

– Штабные фантасты! – возмущался Михаил. – Я не ясновидящий. А им, – он сделал неопределенный жест рукой в сторону, – вынь да положь объект за три дня.

Мы с Сашкой недоуменно переглянулись, но переспрашивать не решались, так как Михаил не считал нужным посвящать нас в свои планы.

– В Англии сыщик был такой – Холмс. Посидит, подумает и всё найдет, – продолжал он. – Так вот, это не я. Хоть бы зацепка какая была.

Желая отвлечь от неприятных мыслей, я позвала его:

– Миш, пойдём чай пить. У меня шоколад есть.

И выложила на стол подаренную мне плитку.

– Ты же знаешь, я сладкое не люблю, – без особого интереса напомнил он и вдруг оживился: – Откуда шоколад?

– Да так, больной один подарил.

Михаил насторожился:

– Какой больной? Ты ничего не рассказывала. Это же вопрос стратегической важности! Какие у него знаки отличия?

– Как у всех, – я пожала плечами, – пижама. Что же тут стратегического?

– А то, что в округе находится засекреченный резервный аэродром, а мы о нем ничего не знаем. Это же летный шоколад, – указал глазами на плитку, – его же летчикам дают. Выкладывай о своем «благодетеле» всё, что знаешь, до последней мелочи.

Пока Сашка снимал пробу с лакомства, я рассказала, что больного зовут Пауль Шредер. У него были порваны связки на ноге. Лежит в госпитале около двух недель. Через два дня готовится к выписке и отправляется в отпуск на десять дней. К нему не раз приезжали сослуживцы, хвастались сокрушительной силой своих машин. Я думала, что это про танки. По просьбе Михаила нарисовала знаки отличия гостей.

– Бомбардировщики… – с плохо скрываемой ненавистью процедил сквозь зубы Сашка.

– Как он к тебе относится? – нетерпеливо выспрашивал Михаил.

Я молча вынула из комода и положила на стол ещё две шоколадные плитки, затем засучила левый рукав и показала солидный синяк на плече, полученный в результате «ухаживаний» своего «благодетеля».

– Каков паршивец! – Михаил вскипел, подозревая наличие других «следов общения», и указал строгим взглядом на шоколад. – Зачем брала? Ты сама даешь повод.

Он вынудил меня на оправдание:

– Я сначала не брала. Но я же русская… Нас предупредили, что если будут замечания, то сразу уволят. А он… он на меня уже жаловался, – в ответ на недоверчивый прищур в отчаянии выкрикнула: – Думаешь, мне там легко? Да мне он в рот не лезет!

– Верю. Не шуми. Сколько лет этому асу?

Я прикинула в уме:

– Слегка за тридцать.

– Считай, пожил, – вынес приговор Михаил и обратился к Сашке. – Расколем орешек на предмет аэродрома?

– Без вопросов, – с готовностью согласился тот.

– Наташ, пообещай клиенту незабываемый вечер после выписки.

– Но… – попыталась возразить я, вспомнив все «прелести» общения с ним.

– Не волнуйся, он его действительно не забудет до конца дней своих. – В глазах Михаила мелькнул злой огонек. – Это я тебе обещаю.

План по поводу похищения летчика менялся и корректировался в течение двух дней. Михаил искал наименее безопасный вариант. Его тяготило то, что меня использовали как приманку. Я должна была остановить машину, откомандированную за немцем, и напроситься подвезти. Причем свернуть нужно на определенную проселочную дорогу. В маршруте ошибиться было нельзя, если проскочить засаду – всё пропало. Я понимала, что от меня зависит многое. Я была готова к риску. Наконец-то буду участвовать в серьёзном деле.

Вот и наступил день операции. От него зависело многое. Поиски аэродрома ничего не дали. Ночью мы должны передать радиограмму о его расположении, комплектации и охране.

Пока в соседней комнате мужчины уточняли детали захвата, я тщательно готовилась к выполнению задания. Чтобы меня заметили и посадили в машину, надо быть, как сказал Михаил, «ярким пятном среди пыли».

Я надела своё любимое голубое платье, которое тщательно прятала от жадных фашистских рук и не продавала даже в самые трудные времена. Оно хорошо облегало фигуру, а к низу расходилось колокольчиком. Надела подаренные Михаилом белые туфли на каблуке. Освободила от бигудей волосы, и они упали кольцами на плечи. В тёткиной шкатулке разыскала белые бусики. Огляделась и улыбнулась своему отражению в зеркале. Интересно, что теперь скажет Михаил?

Он не заставил себя долго ждать. Постучал и застыл у порога, будто первый раз увидел.

– Мужские сердца в опасности, – проговорил он, сделав непроизвольное глотательное движение.

– А твоё? – кокетливо поинтересовалась я.

– Моё давно в осадном положении, – ответил он тихо.

– Ну-ка, глянем, – протиснулся мимо него Сашка и заулыбался. – Наташка, да ты у нас красавица! Тебе этого ещё никто не говорил?

Михаил неожиданно нахмурился:

– Один ты такой умник, – и обратился ко мне. – Только ты сегодня никуда не пойдёшь.

– Почему?

– Одну не пущу, – сообщил он твёрдо. – Я чувствую себя языческим жрецом. Они тоже сначала девушек наряжали, а потом – крокодилу на десерт. Противно. Я не жрец.

Сашка недоумевал:

– Тебе аэродром важнее или…

– Или, – прервал его мысли Михаил. – А если он будет не один? Никаких гарантий.

– Иди сам, – подковырнул Сашка, – только побрейся получше.

Он указал глазами на засученный рукав Михаила, из-под которого виднелась буйная растительность.

– Да какая из меня женщина… – отмахнулся тот и смерил Сашку оценивающим взглядом. – А вот ты…

Сашка сопротивлялся активно, но недолго, напоследок выдвинув самый веский аргумент:

– А эти… как их?… «яблочки»?

– Не суть, – отклонил его сомнения Михаил, – «яблочки» привяжем. – И повысил голос. – Два раза не повторяю, я не мама, чтоб уговаривать. Бегом одеваться!

Пока торопливо искали подходящий наряд из моих вещей, Сашка недовольно ворчал: «Ох, и тесная одежа, дыхнуть нельзя. И что у тебя за фигура? Обнимешь – все руки о кости обдерешь».

Вот это да! А я-то всегда считала себя стройной. Если у его Иринки до костей не скоро доберёшься, то это не значит, что все другие тощие.

Минут через десять перед нами предстала сбитая, довольно милая девушка с ямочками на щеках. Михаил критически осмотрел «её» достаточно стройные ноги, у которых немного резковато вырисовывались мускулы, большеватые руки и крепкую шею.

– А ничего пампушечка получилась. – Он не удержался и пару раз ущипнул Сашку, который пронзительно взвизгнул. – Натурально. Сигнализация работает. Только плечи платком прикрой и руки прячь, – и игриво скосил глаза на дверь. – Девочки, вперёд!

Мы с «подружкой» стояли у обочины дороги на окраине города. Ветер трепал платья, и Сашка старательно придерживал подол, чтобы не демаскировать себя. Втайне от Михаила он наотрез отказался расстаться с брюками, а просто аккуратно закатал их повыше колена.

Шредер действительно был не один. Их в машине было трое. Подвыпившая веселая компания подобрала нас с удовольствием. Впереди, рядом с шофером, сидел фельдфебель, как оказалось, тоже отпущенный из госпиталя на побывку. Сзади расположился летчик. Мы и подсели к нему с двух сторон.

Сашка неприлично кокетничал всю дорогу, вызывая бурное оживление среди попутчиков. Он определенно знал, что именно может понравиться мужчинам подобного сорта. Шофер то и дело оборачивался назад, затем для удобства перестроил зеркало заднего вида, нацелив его на Сашку.

Мы вместе щебетали о том, что нас попросили пожить недельку в доме, покуда хозяева не вернутся. Перебивая друг друга, пригласили попутчиков в гости, и те с удовольствием согласились. Сашка показывал, где нужно свернуть.

Знакомый мотоцикл обогнал нас на узкой лесной дороге и вскоре преградил путь. Он заглох как раз посередине, так что объехать его было очень трудно. Михаил сидел на корточках и сосредоточенно разглядывал «спущенное» колесо.

Шофер заглушил машину и нехотя вышел посмотреть, в чем причина остановки. После краткого диалога он подозвал фельдфебеля, чтобы сдвинуть мотоцикл на обочину и освободить путь.

Сашка затараторил мягким южным говорком, я, перебивая его, засыпала летчика вопросами на немецком. Так, зажатый нами с боков, сбитый с толку цыганским приемом заговаривания с двух сторон, Шредер крутил головой, отвечая нам обоим.

Он не обратил внимания на то, как Михаил постучал носком сапога по камере колеса, давая нам сигнал к началу операции. И только когда спустя несколько секунд после короткого боя двое его попутчиков скорчились на земле, не успев оказать сопротивления, Шредер опомнился и схватился за кобуру. Я тут же применила заранее отработанный до синяков на Сашкиной руке болевой прием, сильно пережав немцу сухожилия повыше локтя. Секундой позже Сашка вставил дуло пистолета ему прямо в ухо и предупредил юношеским баском:

– Спокойно, Паша. Давно в ушах не стреляло? Сейчас мы это организуем.

Немец замер. Он понял всё. Пока Михаил его связывал и отводил подальше от дороги, Сашка быстро переоделся, стащил с проселка трупы в лес и наскоро забросал ветками, ворча себе под нос в адрес водителя: «Не был бы молодец кобелём, сидел бы сейчас за рулём».

Пленный вел себя дерзко и вызывающе, отказываясь отвечать на вопросы. Даже угроза «Будет больно» не помогла. Сашка обыскал его, достал какие-то фотографии и, посмотрев несколько из них, сильно ударил немца в солнечное сплетение, отчего тот со стоном согнулся пополам. На Сашку это было так непохоже: он же зря никого не обидит, а вывести его из себя просто невозможно.

Фотографии перекочевали к Михаилу. Он внимательно просмотрел все. Глаза постепенно загорались синим огнем.

– А ты, Пауль, однако, фотолюбитель.

На лице Шредера мелькнуло нагловатое выражение превосходства, некая печать злорадства. В его положении это было, по крайней мере, необдуманно. Сашка хотел ещё хорошенько поддать ему, но Михаил остановил.

В другом кармане пленного оказался ещё один снимок и неотправленный конверт. Я подошла поближе.

– А это кто? Жена, что ли? – Михаил придирчиво вглядывался в лицо белокурой женщины, отмечая краем глаза, как немец замер, и, нащупав слабое место, начал играть. – Да ты не волнуйся, письмецо мы ей отправим. А лучше сами занесём, – затем покрутил в руках конверт, наблюдая, как Шредер напрягся, втянув в себя побольше воздуха, как перед прыжком в глубину, – ведь у нас командировочка намечается в скором времени в те края, а остановиться негде.

Немец рванулся вперед, сцепив зубы, но тут же упал, споткнувшись о вытянутую Сашкину ногу. Михаил подскочил и, опустившись на корточки, схватил Шредера за волосы, запрокинул его голову назад, что-то шепнул, а потом вдруг резко заорал ему в лицо:

– Точные координаты аэродрома в обмен на конверт с фотографией. Быстро!

Шредер сдался. Вся спесь с него слетела, как скорлупа ореха. Он ответил на все вопросы. Выслушав данные, Михаил сверился с картой и, найдя указанный участок вполне приемлемым, сжёг письмо на глазах у немца, но не преминул добавить:

– Только не финти, приятель: адрес я всё равно запомнил. Но слово держу.

Он сделал знак Сашке, и тот, схватив за шиворот упирающегося немца, пытающегося зацепиться взглядом за меня как за последнюю надежду, потащил его вглубь леса.

– Что вы с ним собираетесь сделать? – спросила я настороженно.

Михаил не счел нужным воспринимать мой вопрос серьёзно:

– Пошлём с ним фюреру белые тапочки.

– Вы его убьёте? Но он же всё рассказал! Он же пленный!

Михаил зло сверкнул в мою сторону глазами:

– Соображаешь, что ты несёшь? Какой ещё «пленный»? Может, перед ним извиниться? – он изогнулся в глубоком реверансе. – Это не лётчик-истребитель, это бомбардировщик. Причем высококлассный. И бомбил он жилые кварталы, санитарные поезда и беженцев, из которых большинство женщины и дети. И теперь его жалко? – Михаил распалялся всё больше и больше. Стараясь говорить тише, он перешёл на полушёпот, от которого стало не по себе. – А не жалко Сашкину сестру, погребенную под завалами с двумя детьми заживо?.. Не жалко изувеченных младенцев?.. Своих родителей не жалко?.. Или забыла?

На меня будто вылили ведро холодной воды. Я не понимала, чем я его разозлила. В такие минуты он был жесток и мог хлестнуть по самому больному месту, как плетью. Я стояла, ошарашенная и пристыженная, чувствуя, как мои глаза наполняются влагой. Он, наверное, был прав. Но родителей-то зачем припомнил?

Понимая, что хватил через край, Михаил примирительно пояснил:

– Это не пленный. Это захваченный. Отпустить я его не мог.

Я развернулась и, не оборачиваясь, пошла к машине. Вслед услышала презрительное: «Кисельная барышня». Очертания тропинки становились нечеткими, расплывчатыми, глаза туманились.

Мне было очень обидно, ведь он даже не попытался меня понять. Не фашиста мне было жалко, нет. Мне было неясно, за что он заплатил секретной информацией, если не за свою жизнь? Ведь Михаил всегда слово держал…

Вскоре появился и он сам, как ни в чём не бывало сел за руль, выжал сцепление и нажал на газ. Какое-то время мы ехали молча. Наконец, он начал миролюбивым голосом:

– Извини за грубость. У меня нервы натянуты, как струна. Пойми, если задание не выполним, всем троим аукнется. Наташенька, ты же всегда меня прощаешь.

Он пытался заглянуть мне в глаза с такой подкупающей виноватой улыбкой, что я не могла не оттаять. Но сразу сдаваться не собиралась:

– Что ты ему сказал?

Михаил со вздохом отвел глаза в сторону:

– Что у него жена красивая.

– Ну и что?

– А то, глупыш. Власть над чужой женщиной унижает того, кому она принадлежит. Этим искусно пользуются при допросах: жена, невеста разыгрываются как козырная карта. Тебя привязывают к стулу, и начинается «спектакль». Я всего лишь применил жандармский трюк.

– Это не трюк. Это подлость! – мне не хватало воздуха от возмущения.

– А это не подлость?

Держа руль левой рукой, правой он вынул из внутреннего кармана те самые отобранные фотографии и бросил мне на колени, предоставив возможность решать самой, смотреть их или нет.

Предчувствуя что-то недоброе, я стала медленно перебирать фотографии. На них были пленные, убитые, истерзанные люди. Как это ни ужасно, но постепенно к смерти начинаешь привыкать, и она становится страшным, но обыденным явлением.

И вдруг я наткнулась на снимок, от которого всё похолодело внутри.

– Что это?

Михаил мельком глянул и на удивление спокойно ответил:

– Это жестокая реальность оккупации. Я не сказки тебе рассказывал той ночью, когда мы познакомились.

От этих воспоминаний нервный холодок пробежал у меня по спине. А ведь тогда меня и пальцем никто не тронул. А тут такое…

Я с болью всматривалась в молодое измученное лицо. Женщина сидела прямо на земле. На ней совсем не было одежды. Она пыталась как-то закрыться от объектива, скрестив на груди руки. Этот взгляд… Его невозможно забыть. Лучше пусть сожгут, чем так… А рядом спокойно ходили немцы.

Внезапно мне захотелось, чтобы те, кто был причастен к этому, очень страдали. Я перевела недоуменный взгляд на его лицо. Странно, он взорвался от моих наивных слов, а сейчас оставался невозмутимым. Неужели привык?

– И много… «таких»? – Я понимала, что если бы не он, сама бы оказалась в «таких».

Михаил отвечать не торопился. Он аккуратно вел машину, старательно объезжая все выбоины на дороге.

– Кто ж их считает, когда живьём целые деревни выжигают, забивают младенцами колодцы. Погоди, скоро за всех посчитаемся, и немки попляшут.

В его глазах мелькнул недобрый огонек. Я поняла это по-своему и осторожно спросила:

– Вы тоже будете с ними… так?

– Если око за око – Германии каюк, – философски заметил он равнодушным голосом. – Дались тебе эти немцы.

Он опять меня не понял. Немцы меня не интересовали. Сама мысль о том, что русские солдаты могут хоть как-то уподобиться врагу, пусть даже на его территории, была ошеломляющей.

– Да я не о них, я о наших…

– Не понял. – Он оторвал взгляд от дороги.

Я торопливо и сбивчиво объяснила:

– Мне всегда казалось, что наших солдат больше победа интересует, чем трофеи.

Михаил улыбнулся снисходительно. Он, конечно же, понял, о каких трофеях я говорю.

– Вот ты о чем. Ты правильно думаешь. Но… В любом подразделении хоть одна шкура да найдется, ведь вся страна под ружьём. Природа у всех одна, а тормоза разные. Не исключено, что кто-то может сорваться – слишком много нам нагадили. – Он прибавил газ, и машина резко дернулась и понеслась вперед, не разбирая дороги. – Пока русский солдатик в окопах землю грызёт, какой-нибудь гад его невесту поганит. А если не один? Пройдется человек десять – и девка дура. Сломают, как веточку. – У него заходили желваки на скулах, а глаза потемнели. – Вы ведь наши, на-ши.

Мне хотелось убежать, спрятаться, чтобы ничего этого не слышать, но я должна была задать очень важный вопрос:

– А ты?

Михаил присвистнул:

– Ну и вопросики ты задаешь!

Для меня это был совсем не вопросик, а вопрос. Причём действительно очень важный. Ведь если поступать так же, то чем мы лучше? Неоправданное зло разрушает прежде всего самого себя. Как будет поступать именно он – вот что меня мучило.

И тут, как всегда некстати, подкатил Сашка на мотоцикле. Непостижимым образом ему удавалось появляться в самый неподходящий момент, и разговор обрывался на полуслове. Михаил забрал у меня фотографии для истории, чтобы никому в голову не пришло рассказывать сказочки о «добрых фашистах». Замаскировав машину в лесу, мы пересели на мотоцикл. Оставшуюся дорогу ехали молча.

Дома между мужчинами состоялся странный разговор:

– Санёк, исчезни.

– Надолго?

– Пока не замёрзнешь.

– До утра, что ли? Я ж сибиряк!

– На сорок две минуты.

– Есть. Сверим часы, стучать не буду.

– Иди, иди… – выпроводил его Михаил и, дождавшись, когда тот вышел за дверь, обратился ко мне, будто наш разговор оборвался всего лишь минуту назад. – На чём мы остановились? Кажется, был вопрос?..

Я пожала плечами:

– Можешь не отвечать.

А сама ждала, что он скажет. Потеребив согнутым пальцем кончик носа, Михаил неторопливо проговорил:

– Ну почему же, отвечу. Скотничать не приучен. Я за любую женщину заступлюсь, на каком бы языке она ни кричала.

Я внутренне просияла. А в его голосе появились металлические нотки:

– Если бы кто тебя тронул, я бы ту сволочь из-под земли достал и заставил собственные уши сожрать. Для начала.

Только теперь мне стало понятно, почему он не отпускал меня сегодня одну, почему часто приходил ко мне в госпиталь и другие «почему». Всё просто. «Власть над чужой женщиной унижает того, кому она принадлежит…» А кому она (то есть я) принадлежит? Ему?.. Ему, конечно, ему. От этой мысли сердце радостно застучало.

Чтобы не выдать своей догадки, я принялась усердно поливать цветы, старательно поворачиваясь к Михаилу спиной. Он негромко барабанил пальцами по столу и, без сомненья, неотступно сопровождал меня взглядом.

А мне сейчас всё казалось особенным. Даже небо. Я всегда считала, что ни один художник не может создать ничего более прекрасного. Но сегодня оно было просто удивительным: голубое-голубое с ярко розовыми облаками. Совсем как алые паруса! От этого неожиданного сравнения я чуть не выронила ковшик из рук.

Михаил сразу подошёл ко мне (наверное, я сказала это вслух).

– И после всего… ты думаешь о каких-то сказочках?! Не понимаю.

Он был искренне удивлен. Теперь он ждал пояснений от меня.

– Просто жизнь бывает такой страшной, что не хочется думать об этом. Пусть сказка. Когда в сердце есть надежда и мечта – оно живо. Иначе просто не выдержать… Ты считаешь меня глупой?

– Нет. Продолжай, мне интересно.

– Я иногда так боюсь, не знаю чего. Я чувствую себя никому не нужной. Для меня это самое страшное. Вот умру, никто даже не заметит.

– Неправда, мне будет без тебя плохо. И тому краснопогоннику, который вскакивает по ночам от одной мысли, что ты здесь, в тылу, тоже.

Я не могла дольше скрывать свой маленький обман, который всякий раз, как стена, вставал между нами. Собравшись с силами, резко обернулась и выпалила:

– Никого у меня нет. Ни-ко-го!

Я старалась не смотреть на него. Мне было стыдно. Правда не принесла облегчения.

Вдруг я почувствовала его руки чуть выше своих локтей и исходящее от них волнение, которое передалось и мне.

– Будет у тебя капитан. Парусов не обещаю, а капитан никуда не денется.

Я несмело подняла голову.

«Я бы хотела, чтобы это был ты», – подумала, но не сказала этого.

Когда не решаются что-то сказать друг другу, то говорят без слов, одними глазами. И выразить в этом случае можно намного больше. Так было и у нас.

«Я всё помню, – говорил его взгляд, – не настолько я тогда был пьян».

«Почему не сказал?»

«Ты сама этого не захотела».

Мы стояли так близко друг к другу, что я ощущала его теплое дыхание. Еще немного – и наши лица соприкоснутся. Михаил внимательно смотрел на мой «бантик». Между нашими губами было так мало расстояния, которое постепенно уменьшалось, но никто не посмел его нарушить. Не успел. Сорок две минуты закончились, и предупредительно громко хлопнула входная дверь.

Ночью я проснулась и услышала приглушённые голоса. Я всегда просыпалась, как бы тихо мои жильцы не собирались на задание. Хотела дальше досмотреть свой сон, но поняла, что говорят обо мне. Я приподняла голову от подушки и стала прислушиваться.

– Тебе её совсем не жалко? – Я впервые слышала, чтобы Сашка говорил со своим командиром на равных.

– Допустим. Я очень за неё боюсь. Когда она от них приходит, стараюсь понять, не обидел ли кто, не сломалось ли что внутри. Ведь это я её туда пихнул. И если что случится…

– Тогда я не понимаю, в чём дело? Ты что, её на крепость проверяешь? То бью, то милую? Как она только тебя терпит. – Я неловко повернулась, скрипнула кровать, и голос стал тише. – Да потому что любит! И ты её любишь.

Я вся превратилась в слух.

– Наверное, так и есть, – прозвучало в ответ.

Я не могла поверить в то, что слышала. Это было сказано так просто, поэтому не было сомнений в искренности.

– А сильно заметно? – спросил Михаил.

– Мне – да, ей – нет. На её месте, я бы давно тебе по роже дал. Ни с одной девушкой ты так себя не вёл. Чего ты боишься? Давно бы уже здесь ночевал, а не в коридоре на коврике.

– Спасибочки за совет. С исцарапанной рожей я ещё не просыпался. Какой из меня жених после всего? Да и не время сейчас…

– Дурак ты, – добродушно заметил Сашка. – Для неё это, может, сейчас единственное счастье, – (я с ним мысленно согласилась). – Я думал, что ты мужик, а ты, Серега, – слюнтяй.

Так, значит, Михаила зовут Сергей. Серёжа, Серёженька… Мне захотелось повторить это имя снова и снова. Я поняла, почему он мне его не называл: оно может случайно вырваться. Нет уж, пусть он пока даже в мыслях у меня будет как Михаил. А то до беды недалеко.

– А ты жди, жди, – продолжал Сашка. – Вот возьму и сам к Наталье посватаюсь, раз ты не хочешь. А тебя в крестные позову.

– Только попробуй. – В голосе Михаила послышалась угроза. – Я тебе тогда руки и ноги местами поменяю, будешь всю жизнь по выставкам путешествовать как неудачный продукт эволюции.

Я испугалась: а вдруг подерутся, и уже свесила ноги с кровати, чтобы вмешаться, но голос Сашки остался невозмутимым.

– Ты мне не угрожай. Драться и я умею. Только скоро здесь будут наши. Опять проворонишь невесту.

– Это запрещённый прием.

– У тебя учусь. Ладно, пошли. Но я тебя предупредил.

Они ушли, а я долго думала над тем, что слышала. Михаил почти признался, что любит. Но не мне, а Сашке. А я могу до конца войны не услышать этих слов. Как будто это военная тайна. Или опять проверка на крепость.

…Утром я проснулась с необъяснимым ощущением счастья: у меня на подушке лежали цветы, маленькие белые звездочки на тонких стебельках-лучиках.