На следующую же ночь освобожденные разведчики были тайно вывезены из города, так как оставаться дольше здесь было опасно. Просто чудом кажется сейчас то, как они были освобождены, как их прикрывали во время облавы. Теперь им осталось переправиться через линию фронта, чтобы передать добытые сведения и документы, похищенные Михаилом.

Сегодня он был мрачнее тучи: за всё утро не сказал ни одной шуточки и, против обыкновения, никого не поддел. Михаил напряженно молчал и думал о чем-то спорном. На лбу то и дело появлялись складки: продольные, видимо, были аргументы «за», поперечные – «против».

– Постарайтесь сегодня никуда не выходить без крайней нужды, – это была его самая длинная фраза за всё утро.

Переждав часа два после его ухода, я собралась выйти из дома. Мне не терпелось посмотреть, что делается в городе. Я же не ребенок, чтобы держать меня взаперти. Между прочим, из нас троих только у меня документы были настоящими. Даже если попаду в облаву, отпустят – я же работаю в немецком госпитале.

В городе действительно творилось что-то неладное: навстречу мне попадались редкие торопливые прохожие с испуганными лицами, они боязливо оглядывались, стараясь не сбавлять шаг. Было ощущение, что в воздухе нависло что-то страшное.

С недавнего времени я жила как бы в двух мирах: один – маленький, уютный, ограниченный забором, где меня всячески оберегали; и другой – огромный и враждебный, куда я попадала сразу же после выхода за ворота. С одной стороны – кругом был враг, жестокий, беспощадный; с другой – люди, которые считали меня (ох! и язык не поворачивается кем).

Чувство самосохранения подсказывало, что лучше вернуться, пока не поздно. Но я старалась убедить себя в том, что это всего лишь трусость, которую надо преодолеть.

Подойдя ближе к рынку, я с облегчением заметила среди немецких патрулей знакомую высокую фигуру. Я подошла ближе. Михаил проверял документы. Ознакомившись с моим аусвайсом, который взял не глядя, он недоуменно поднял глаза.

Я рассчитывала, что он обрадуется встрече или хотя бы улыбнется. Но он, напротив, рассердился и, как мне показалось, даже позеленел от злости.

– Та-ак! – угрожающе протянул он, возвращая документ.

Быстро оглянувшись по сторонам, Михаил бесцеремонно схватил меня за руку и оттащил в сторону.

– Где ты должна быть? – больно стиснув плечи, он чуть не вдавил меня в полукруглую каменную арку. – Жить надоело? Марш домой!

Я обиженно развернулась, чтобы уйти, но Михаил остановил:

– Стой! Садись в мотоцикл, – коротко скомандовал он. – Сам отвезу.

Что-то сказав краснощекому обер-лейтенанту, Михаил чуть ли не силой затолкал меня в люльку мотоцикла и направил его в сторону дома.

Я уже раскаивалась в своем поступке и мучительно старалась придумать оправдание своему появлению на улице. Лишь бы Сашка не выдал. Он не должен. Главное теперь – врать в одной тональности.

Изредка взглядывая на четкий профиль водителя, я уже трепетала, опасаясь справедливого нагоняя.

Михаил «сорвал собаку» на меня уже с порога:

– Что ты себе позволяешь?! Ты была на волосок от смерти! Ты понимаешь это? – Голос его гремел, как громовые раскаты. – Весь рынок оцеплен – мышь не проскочит. Людей загоняют собаками в фургоны. Всех. Без разбора. Включая младенцев. И газами травят, чтоб на патроны не тратиться. До места довозят уже трупы! – Его глаза вместо голубых стали тёмно-синими. В их глубине закипал гнев, который он старался сдержать. – Я же предупреждал!

Я съежилась от его взгляда, но как можно более спокойно возразила:

– У меня же документы в порядке.

В ответ он устало простонал:

– Какие документы?! Там работает зондер-команда СС!

Бросив взгляд на часы, Михаил грубо схватил меня за руку и силой посадил на стул, затем сорвал бельевую веревку с гвоздя и бросил мне на колени, жестко приказав Сашке:

– Привязать к стулу покрепче. Отпускать только по нужде и то под конвоем. Приду – разберусь.

Уязвленная его грубым обращением, я вспылила:

– У меня и так все руки в синяках. Именно так поступает настоящий мужчина, – и отвернулась, давая понять, что разговаривать с ним не желаю.

На какое-то время в комнате воцарилась мертвая тишина. Препираться с Михаилом было опасно. Его лица я не видела, но я видела Сашку, его необычно круглые глаза и полуоткрытый рот. От меня этого никто не ожидал. Вместо взрыва я услышала приглушенный неторопливый голос Михаила:

– Не завидую я тому дурню, которому ты понравишься.

Он ушёл, хлопнув дверью так, что посуда вздрогнула на полках. Я первая нарушила установившееся после его ухода молчание:

– Хороши манеры… Вяжи, что ли.

Сашкины глаза постепенно приняли прежнюю форму.

– Ты легко отделалась, – сматывая веревку, пояснил он. – За нарушение приказа он бы мне так врезал, я бы полчаса на полу отдыхал.

Я не считала себя очень виноватой. В моем понимании «приказываю» и «постарайтесь» – вещи разные. В таком случае объяснять надо было лучше, чтобы потом не орать.

– Но как он на тебя посмотрел! – Сашка интригующе ухмыльнулся.

Мне сразу вспомнился жесткий и колючий взгляд.

– Тебе бы так. Я думала, он меня убьет.

– Сама виновата. Зато когда отвернулась… Мм-м… – закатив глаза, многозначительно протянул Сашка. – Тебе повезло. Такой парень! Живая легенда разведки. Мечта! А ты дуришь.

Я окончательно разозлилась: один наорал, другой лезет со своими советами.

– Может, мне на шею этой «мечте» вешаться?

– А вот этого он не любит. Если захочет, куда ты денешься, от него ещё ни один «язык» не ушёл.

– Я же не «язык».

– Ещё какой! – с определенной долей восхищения воскликнул Сашка.

Весь остаток дня я посвятила наведению чистоты. Порядок Михаил любил, и мне не раз доставалось, если какая-то вещь была не на своем месте.

Ползая на коленках по полу с тряпкой в руках, я старалась не думать о том, что будет вечером. От многообещающих слов Михаила «приду – разберусь» становилось не по себе. Обычно сдержанный, насмешливый и временами галантный, он поражал взрывами своего темперамента (чисто кипяток!), мог бросить в лицо обидные слова, но быстро остывал и тут же раскаивался. Стоило ему улыбнуться – и всё прощалось.

За работой я рассуждала сама с собой. Надо ли из-за этого такой шум поднимать? С кем не бывает? Разве у него не было никаких промахов? Я задумалась. У него не было. Хотя… Когда Николай говорил про какие-то узоры, Михаил здорово сконфузился, стараясь не подавать вида. Да и на спине у него была вовсе не татуировка… У кого бы узнать?..

Сашка паял за столом какую-то штуковину. Ему как мастеру несли чуть ли не с соседних улиц разные вещи, требующие ремонта. Застелив тщательно вытрясенные половички, я обратилась к нему:

– Сашунь, ты мне друг?

Продолжая зачищать концы проводов, Сашка ответил скучным голосом, поняв мой вопрос по-своему:

– Картошку я вчера уже чистил. Сегодня твоя очередь.

Я потеребила хохолок у него на макушке и, скрывая свой интерес, спросила безразличным голосом:

– Сашунь, а что у Михаила за спина такая интересная? Крылья, что ли, растут?

– Ага, пропеллер от сенокосилки. А грудь у него, – Сашка лениво тянул слова и едва заметно ухмылялся себе под нос, – ещё интересней – волоса-атая.

– Прекрати! – Я рассердилась из-за того, что Сашка специально провоцировал смену разговора, но не собиралась отступать и высказала свои предположения: – Он… в плену был?.. Может, он из лагеря бежал?

После моих слов он заколебался, выбирая из двух зол меньшее, и, видимо, решив, что мои фантазии гораздо хуже любой правды, нехотя признался:

– Да нарвался он в лесу на немецкую разведку. У них приёмчик такой есть: охотиться на одиночек и потрошить на месте. Хорошо, свои же ребята вовремя отбили, а то бы – каюк… А вчера мы их… Судьба-а. Только не выдавай меня, – Сашка впервые оторвался от своей работы, – он считает это позорным фактом. Об этом не знает почти никто.

Я искренне удивилась:

– Но почему сразу позор? С каждым может случиться.

Сашка повернул ко мне голову:

– Ой, глупота! Он же спортсмен, мастер спорта по рукопашному бою. А его… по ногам, срезали, как куропатку. И докажи потом, что ты язык съел вместе с данными о дислокации войск. С тех пор у него к «особому» отделу особое отношение. Еле отмазали. А вот и он, – сообщил, кивая на окно. – Кажись, набрался под завязку. Орел!

Я выглянула в окно. И правда, к дому нетвердой походкой подходил Михаил. Его здорово «штормило». Он долго забирался по ступеням. Раньше тоже бывало так: глянешь, идет развязной походкой, причем не упускает случая проходящую мимо молодуху приобнять, и, довольный произведенным шумом, отправляется дальше. Но стоит ему переступить порог дома, как он становится, как стеклышко. Таким вот образом поддерживал свою «репутацию».

Я не сомневалась, что и на этот раз будет так же. Но чуда не произошло. Опрокинув в сенях всё, что можно, он долго нащупывал дверь. Наконец, преодолев и эту преграду, появился в дверном проеме.

– Хорош, нечего сказать, – определил его состояние Сашка. – Где мундирчик-то подпортил?

Михаил неопределенно махнул рукой и ответил с вызовом, еле ворочая языком:

– Могу я немного выпить?

На самом деле он был сильно пьян и едва стоял на ногах, упираясь локтями в дверную коробку. Весь левый бок у него был в грязи. Такого никогда ещё не было.

– С кем это ты так?

Михаил перевел мутный взгляд на меня, но в ту же минуту голова его безвольно упала на грудь. Он поднял указательный палец, давая понять, что пил один. Вдвоем мы уложили его в терраске на сундуке. Сашка с него снял только сапоги и, поручив остальное мне, ушёл.

Я постояла в нерешительности. Михаил, в отличие от Сашки, никогда не появлялся при мне в нижнем белье, но всегда был одет, гладко выбрит и подтянут. Отбросив нерешительность, я попыталась изъять испачканные вещи. Но, как оказалось, раздевать труп было проще. Он, по крайней мере, не вырывался и не пытался петь немецкие марши на мотив русских народных песен.

Совсем измучившись, я принялась тормошить его с требованием добровольно отдать брюки. Наконец, Михаил с трудом разлепил ресницы и почти осознанно спросил:

– А ты кто?

– Мама твоя, – брякнула первое пришедшее на ум. – Снимай штаны.

– А-а… мама… – блаженно улыбнулся он и, безропотно стащив не только брюки, но и рубашку, повалился на спину.

Укрывая его одеялом, я заметила на груди обыкновенный крестик на простой веревочке.

Я тихонько вышла и принялась чистить испачканную одежду. Но что бы я ни делала, мои мысли постоянно возвращались к Михаилу. Если днем он был грозным и решительным, то сейчас казался беспомощным и уязвимым. Что-то случилось, иначе бы он так не напился. Завтра он отшутится или будет молчать, а сейчас можно многое узнать. Я же помню, как меня раскручивали после того как напоили.

Я размешала в стакане так называемую «первую помощь при отравлении», которая моментально ставит на ноги, и отправилась на мужскую половину.

Михаил мирно спал, уткнувшись в подушку и спрятав под неё свои большие руки. Переждав несколько минут, я осторожно потеребила его за плечо. Мне ответил не очень вежливый голос:

– Уйди. Зачем пришла? Не видишь, я пьяный.

Я протянула ему бокал:

– На – выпей, должно помочь.

– А не отравишь?

– Это природный абсорбент, – зачастила я скороговоркой, – не наблюдается никаких побочных явлений и полностью эвакуируется из организма.

– Научили вас на нашу шею, – недовольно заворчал Михаил, приподнимаясь на локте, – эвакуируется… Давай уж. Залечите совсем.

Послушно выпив приготовленную мной «гадость», он снова повернулся на живот и, опершись подбородком о сложенные друг на друга кулаки, так тяжело вздохнул, что мне стало не по себе.

– Что с тобой?

– Плохо мне… – У него были очень печальные глаза. – Осуждаешь? – Он покосился в мою сторону. – Самому противно. Посиди со мной, – неожиданно предложил он.

Я опустилась на стул и обеспокоенно поинтересовалась:

– А ты так совсем не сопьешься?

Он слабо улыбнулся.

– Глупыш, разве я много пью? Так, для видимости. Хмель развязывает язык и ослабляет волю. Я этим пользуюсь, а не страдаю. А сегодня сорвался…

Он замолчал и долго разглядывал, как в углу, в паутине, отчаянно барахталась муха, а паук, выползший из своего укрытия, терпеливо ждал, когда она, благодаря своим яростным попыткам освободиться, запутается ещё больше; смотрел, как торжествующий охотник хлопочет около обессиленной жертвы.

– Погоди, паучье племя, – с угрозой в голосе произнес Михаил, – скоро и с тобой рассчитаемся. – И так сильно сжал кулаки, что побелели пальцы. – Скоро.

Я смотрела на Михаила и не узнавала. Он всегда держался уверенно, независимо и немного самонадеянно. А сейчас он показался мне совсем беззащитным. Куда только делось его хладнокровие? Жалея его, я проговорила:

– Ну, что ты в самом деле? Ты же у нас орел.

– Только с вороньими крыльями, – буркнул он нехотя в ответ. – А ты хоть знаешь, из-за чего всё это? – спросил он, подразумевая зверскую расправу с людьми на рынке.

Теперь у меня в голове кое-что прояснилось:

– Неужели из-за вас?

Михаил согласно мотнул головой:

– Я предполагал, что это будет, но не думал, что так. Я всегда людей берег, а тут… И всё на моей совести… Вот и оцени, кто дороже: два твоих друга, опытных разведчика, или десятки незнакомых и невиновных? – Он, опершись на локти, обхватил руками голову и со стоном сильно сжал её. – У меня от этой математики голова пухнет!

– Но если бы ты их не спас, тебе было бы ещё хуже.

– Ты права. Была бы веревка, а повод, чтобы повесить, всегда найдется.

Он хотел поправить одеяло, но неудачно. Оно одним боком скользнуло на пол так, что обнажило торс. Я ужаснулась: всю спину покрывали шрамы от жестоких побоев, а в некоторых местах имелись следы ожогов. Так вот про какие узоры говорил Николай! Я осторожно дотронулась до затянувшихся рубцов.

– Что это?

– Упал, – огрызнулся Михаил. – Накрой одеялом. Мне холодно.

Но я его не слушала. Усевшись прямо на полу у его изголовья и заглядывая в глаза, упрашивала:

– Как это случилось? Расскажи. Пожалуйста. Очень больно было?.. Я хочу знать о тебе всё. Слышишь?

Несмотря на мои старания, он отрицательно мотал головой, отказываясь говорить. Даже из пьяного из него трудно было что-то вытащить. Он только-то и сказал:

– Этих расспросов я, наверное, буду бояться всю жизнь.

Внезапно меня захлестнула волна не по-девичьи острой жалости, узнав о которой он наверняка очень бы оскорбился. Я провела рукой по его голове, успокаивая по своей госпитальной привычке:

– Потерпи, миленький. Скоро всё закончится.

Михаил резко вскинул брови:

– Как ты меня назвала? Повтори.

Я присела на краешек постели и в порыве нежности шептала: «Милый, хороший мой» – и тихонько гладила шрамы, будто от моих прикосновений они могли исчезнуть.

Вдруг в одно мгновение он перевернулся, сел, его руки обхватили меня, и горячее дыхание обожгло губы. От неожиданности я отпрянула. Признаться, сердечко у меня екнуло.

– Ты чего это?

– Я тебе противен? – настороженно произнес Михаил.

Я, не раздумывая, ответила:

– Нет.

– Тогда почему? Я уже целовал тебя. Позавчера.

– Но это же было не по-настоящему.

Наверное, мои слова прозвучали по-детски наивно. Просто я всегда думала, что целуют, когда любят. Я ожидала, что он будет смеяться, но Михаил даже не улыбнулся. Он придвинулся ещё ближе и взволнованно начал:

– Мы сейчас одни, и всё по-настоящему. Нравишься ты мне. Очень. Трезвый не признался бы. Поцелуй меня, – тихо попросил он.

– А ты глаза закрой.

Он послушно прикрыл глаза и бессовестно подглядывал из-под опущенных ресниц. Повинуясь привычке подчиняться, я неуклюже ткнулась в его губы.

Михаил с видимым удовольствием заметил:

– Ты не умеешь? Значит, первый поцелуй – мой?

Он был прав. Это был мой первый поцелуй. Тот, отвлекающий, конспиративный, не считается. Теперь я убедилась, какие бывают «настоящие».

Не знаю, сколько времени прошло: минута? час? Мне было так хорошо, что я забыла обо всём на свете, и только, когда моё лицо было немилосердно исколото колючей щетиной (надо же так зарастать уже к вечеру!), опомнилась: что мы делаем? Он-то пьяный, а я?..

Я вскочила, но Михаил удержал меня за руку:

– Куда ты? Не уходи, не обижу.

Стараясь не встречаться с его умоляющим взглядом, я приврала:

– Мне надо. Там чайник выкипает.

– Придёшь?

Я кивнула и выскочила за дверь. Прислонившись к косяку спиной, прислушивалась, как часто и неровно билось сердце. Ошеломленная потоком ласковых слов, я стояла, не в силах пошевельнуться. Никогда не думала, что Михаил может быть таким нежным.

А вдруг, как он сам говорил, это всего лишь особенность мужского организма, когда пьяному каждая вторая кажется красавицей, а каждая пятая – женой, даже если он холост?

Я несколько раз отходила от двери и возвращалась обратно, не решаясь войти. Я прекрасно понимала, что многие из моих сверстниц так и останутся нецелованными. Ведь на моё поколение призывников пришёлся самый страшный удар: необстрелянные, горячие, рядового и младшего офицерского состава… Многим ли удалось пережить первый бой?

Я до боли кусала губы за всех тех, кому война уготовила безрадостный жребий одиночества. Из раздумий меня вывел возвратившийся Сашка. Он тщательно исследовал все кастрюли:

– Жратвы не осталось?

Я вынула из-под подушки завернутый в старый платок чугунок с картошкой, сберегаемый специально для Сашкиного растущего организма.

– Что с губами? – как бы между прочим поинтересовался он.

– Укусил кто-то, – отмахнулась я (не объяснять же ему, что сама это сделала).

Сашка понимающе кивнул:

– Это бывает. Спит? – полуутвердительно спросил он, показывая глазами на дверь, и, заметив сохнущую немецкую форму, не удержался от ехидного замечания. – Не крупноват шмель-то был? Кому, значит, снотворное…

Я вспыхнула: он всё не так понял! Хотела объяснить, но он не дал говорить. Не сводя глаз с чугунка, который я не торопилась ставить на стол, Сашка нетерпеливо произнес:

– Не надо слов – я не мама. Лучше б пожрать дала.

Как он был не прав! Я так и не смогла переступить порог. Серьезные намерения не исчезают с первыми лучами солнца, поэтому решила дождаться утра.

… А утром всё оказалось до обидного просто. Михаил вел себя так, будто ничего не было: ни строгих взглядов, ни горячих поцелуев, – ничего.

Он появился в дверях, закутанный в одеяло, и смущенно спросил:

– Я что-то не понял: где моё всё?

Я протянула ему вычищенную одежду. Он буркнул «спасибо», и с минуту мы выжидающе смотрели друг на друга. Наконец он кашлянул и деликатно осведомился:

– Вчера я немного перебрал… Я хорошо себя вёл?

Он явно чувствовал себя неловко. То ли из-за того, что напился и ничего не помнил, то ли просто не хотел помнить. Я подтвердила, что всё в порядке и, как бы ни было мне горько, мысленно порадовалась, что вовремя сбежала, а то кусала бы сейчас локотки.